Альтернативная НТР версия, после 7й главы сюжет разветвляется. Части просто 8, 9, 10 и так далее будут про Альфа Колю, а части 8.2, 9.2, 10.2 и так далее будут НТР версии для поклонников измен и куколда. Посмотрим на отзывы и рейтинг, может дальше и писать НТР версии не буду.

Переход на следующий этаж оказался порталом — ослепительная вспышка, и каменный пол гарпийского гнезда сменился сырой землей и корнями. Коля споткнулся, едва удержав равновесие, и его вырвало. Желчь обожгла горло, но в желудке было пусто — только спазмы, только сухие рывки, от которых слезились глаза.

— Коль... — голос матери сорвался. Она стояла рядом, прижимая одну руку к груди — там, где гарпии оставили глубокие царапины от когтей, — а второй пыталась прикрыть разорванную тунику. Светлые волосы спутались, в них застряли перья и засохшая кровь.

Настя рухнула на колени в двух шагах от него. Её короткие волосы торчали в разные стороны, на губе запеклась кровь, а взгляд — пустой, стеклянный — смотрел сквозь деревья, сквозь реальность, сквозь всё, что было до.

— Насть, — хрипло позвал Коля, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Эй. Ты как?

Она не ответила. Просто сидела, глядя в никуда, и мелко дрожала. Её мантия волшебницы превратилась в лохмотья — кто-то из гарпий содрал её вместе с нижним бельём, и теперь ткань висела клочьями, открывая бледную кожу, всю в синяках и укусах.

Алёна шагнула к Насте, но пошатнулась — подвернула ногу при приземлении, а может, просто ноги не держали. Коля поймал её за локоть, и мать прижалась к нему, тяжело дыша.

— Нам нужно... — она запнулась. Голос дрожал. — Нужно найти место. Укрытие. Я не могу... я не могу здесь, Коль.

— Знаю, мам. Знаю.

Он огляделся. Лес — настоящий, живой, с высокими стволами и густым подлеском. Где-то вдали журчала вода. Над головой — свод каменного потолка, подсвеченный бледно-голубым светом. Подземный этаж. Второй уровень Башни.

— Там, — он кивнул в сторону, где корни переплетались особенно плотно, образуя что-то вроде естественной арки. — Может, пещера или хотя бы навес.

Алёна кивнула и попыталась взять Настю за руку. Та дёрнулась, отдёрнула ладонь, и мать замерла, не зная, что делать.

— Настя, — тихо сказал Коля. — Нам надо идти. Пожалуйста. Давай я помогу?

Она подняла на него глаза — и он увидел в них что-то, отчего внутри похолодело. Не боль. Не страх. Пустоту. Как будто её выключили.

— Я сама, — прошептала она. Её голос звучал чужим, безжизненным.

Она поднялась, пошатываясь, и пошла в том направлении, куда он показал. Не оглядываясь. Просто шла — как автомат, как заводная кукла, у которой кончается пружина.

Коля переглянулся с матерью. В её глазах стояли слёзы, которые она не позволяла себе пролить.

— Идём, — сказал он, и они двинулись следом.

Корни хватали за ноги, земля была влажной и скользкой. Каждый шаг отдавался болью в избитом теле. Коля чувствовал, как саднит между ног, как ноют ссадины на спине — там, где крылья гарпий царапали кожу, пока они удерживали его. Он старался не думать о том, что произошло. Не прокручивать в голове лица, смех, прикосновения, от которых его до сих пор тошнило.

Сосредоточься. Шаг. Ещё шаг. Найди укрытие. Выживи.

Арка из корней вела в небольшую пещеру — не глубокую, но достаточную, чтобы укрыться от случайных взглядов. Стены из спрессованной земли и корней, пол усыпан сухими листьями. В дальнем углу — естественное углубление, вроде каменной чаши, наполненное чистой водой.

Настя зашла первой, села у стены, обхватила колени руками и уткнулась в них лицом. Плечи едва заметно вздрагивали — она плакала, но молча, беззвучно.

Алёна опустилась рядом, протянула руку, замерла в дюйме от её плеча. Не зная, можно ли прикоснуться.

— Настенька... — шепнула она. — Милая...

Настя не ответила.

Коля остался у входа, прислушиваясь. Тишина. Только журчание воды и редкие звуки — где-то в лесу ухал филин, шуршали листья под ногами невидимых зверей. Безопасно. Временно.

Он прислонился спиной к стене из корней и медленно сполз вниз, садясь на корточки, а потом и вовсе на землю. Всё тело ломило. Казалось, каждый мускул, каждая клетка кричали от боли и перенапряжения.

— Мам, — позвал он, не открывая глаз. — Ты можешь... ну, полечить? Хотя бы основное.

Алёна вздрогнула, будто выходя из транса. Посмотрела на свои руки — на ладонях ещё остались следы чужой крови.

— Да, — ответила она. Голос дрогнул. — Да, я попробую. Только... силы. Их почти нет.

— Хотя бы минимум. Чтобы мы могли двигаться.

Она кивнула, поднялась и подошла к нему. Опустилась на колени перед сыном, положила ладони ему на грудь. Пальцы мелко дрожали.

— Исцеление лёгких ран, — прошептала она, и ладони засветились тёплым золотистым светом.

Коля почувствовал, как тепло разливается по телу, как стягиваются самые поверхностные царапины. Глубокая рана на плече запульсировала — исцеление не могло затянуть её полностью, только приглушила боль. Но этого было достаточно. На миг он мог дышать глубже, не чувствуя, что рёбра вдавлены внутрь.

— Спасибо, мам, — выдохнул он.

Она покачала головой, не поднимая глаз. Её руки всё ещё лежали на его груди, пальцы сжимали край разорванной рубахи.

— Я... — начала она, и голос её прервался. — Коль, я не смогла вас защитить. Я... прости меня. Прости меня, пожалуйста.

Он смотрел на её светлую макушку, на то, как дрожат её плечи, как она кусает губу, пытаясь сдержать рыдания.

— Мам, ты чего? — он накрыл её руки своими. — Ты сделала всё, что могла. Нас было трое против стаи. Ты нас лечила, пока могла. Ты... И ты здесь. Мы все здесь. Мы живы.

— Мы не все здесь, — вдруг подала голос Настя.

Она подняла голову. Её лицо было мокрым от слёз, глаза красные, опухшие. Но в них появилось что-то — искра, злость, жизнь.

— Мы не все здесь, — повторила она. — Потому что та часть меня, которая была... не знаю... целой? Она осталась там. Наверху. С ними.

Коля смотрел на неё и не находил слов. Ни одной ироничной фразы, ни одного саркастического комментария. Только тишина, только тяжёлое дыхание, только запах сырой земли и крови.

— Ну тогда, — сказал он наконец, — значит, мы соберём себя заново. По кускам. Как в игре — если убит, то не удаляешь персонажа. Респишься и идёшь дальше.

Настя криво усмехнулась — вернее, дёрнула уголком губ.

— Это не игра, Коль. Мы не респимся.

— Нет, — согласился он. — Не респимся. Но мы живы. И пока мы живы — мы можем идти дальше. Или хотя бы ползти.

Алёна всхлипнула — не то смеясь, не то плача — и прижалась лбом к его плечу.

— Господи, Коль... ты у меня такой взрослый стал...

— Ага, — он попытался улыбнуться. — Отрастил скилл «Философ» до десятого уровня. Дают за испытание гарпиями.

Она тихо засмеялась — прерывисто, сквозь слёзы, но это был смех. Настоящий. И Коля почувствовал, как в груди отпускает — чуть-чуть, на миллиметр, но отпускает.

— Ладно, — сказал он. — Давай я за водой схожу. Там вроде источник есть. Вымоемся, обработаем раны, поедим. У нас есть припасы?

— В инвентаре осталось немного, — ответила Алёна, вытирая слёзы. — Хлеб, пара фляг, бинты. Я не успела пополнить перед рейдом.

— У меня тоже, — Настя начала копаться в своём интерфейсе. Пальцы дрожали, но она упрямо тыкала в воздух, открывая меню. — Есть эликсир маны... артефакт на сопротивление огню... пара свитков. И, блин, моя волшебная палочка. Сломана.

Она вытащила из инвентаря свой деревянную палочку с трещиной посередине.

— Насколько сломана? — спросил Коля.

— На половину. Заклинания до третьего круга работают, выше — могут разорвать инструмент. Или меня.

— Примем к сведению. Мам, у тебя посох цел?

— Да, — Алёна вытащила свой посох — высокий, из светлого дерева с кристаллом навершия. — Я приземлилась на него, но ничего, выдержал.

— Хорошо. Значит, у нас есть хилер с ограниченной маной, маг с поломанной палочкой и тощий ассасин без кинжалов, потому что их забрали гарпии, а запасные я оставил в банке.

Он говорил это с нарочитой бодростью, перечисляя факты, чтобы не думать о другом. О том, что его оружие забрали. О том, что его инвентарь практически пуст. О том, что он сейчас — бесполезный балласт, который даже не может нормально драться.

— У меня есть нож, — тихо сказала Настя. — Малый кинжал. В сапоге. Они не нашли.

Она сунула руку в голенище и вытащила короткий клинок с чёрной рукоятью. Протянула ему.

— Держи. Ты лучше умеешь.

Коля взял кинжал. Тот был лёгким, баланс смещён к гарде — неплохой метательный нож. Не его стиль, но лучше, чем голые руки.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что, — она пожала плечами и снова уткнулась в колени.

Повисла тишина. Тяжёлая, влажная, как воздух в пещере.

— Я схожу за водой, — Коля поднялся, поморщившись от боли в боку. — Мам, побудь с ней. Я быстро.

Он вышел из пещеры, щурясь от бледного света, и направился к ручью. Шаги отдавались в висках. Мысли путались, цеплялись друг за друга, распадались на обрывки — лица гарпий, смех, хлопанье крыльев, запах перьев и пота, и этот звук — влажный, чавкающий, когда они...

Он остановился у ручья, опёрся руками о колени и глубоко вдохнул. Раз. Другой. Третий.

— Не думать, — прошептал он вслух. — Не думать. Потом. Когда будет безопасно. Потом.

Он зачерпнул воду ладонями, умылся. Холодная, чистая вода стекала по лицу, по шее, смешивалась с грязью и кровью. Он смотрел на своё отражение в ручье — на тощего парня с тёмными кругами под глазами и разбитой губой.

Выглядел он так себе. Чувствовал — ещё хуже.

Наполнив фляги и прихватив воду в небольшом котелке, он вернулся в пещеру. Алёна сидела рядом с Настей, гладила её по голове, что-то шептала — тихо, ласково, как в детстве, когда он болел и не мог уснуть.

— Вода есть, — сказал он, ставя котелок у входа. — Мам, давай я помогу тебе промыть раны. У нас есть бинты?

— В рюкзаке, — она кивнула на сумку у стены. — И мазь — я купила её ещё на первом этаже. Регенерирующая.

— Отлично. Сейчас принесу.

Он разложил припасы у стены: бинты, фляги, немного еды — чёрствый хлеб и вяленое мясо. Не пир, но протянут ещё день-два.

— Настя, — он протянул ей флягу. — Попей. И поешь. Хотя бы немного.

Она подняла взгляд, помедлила, но взяла флягу. Сделала глоток. Потом ещё один. Потом откусила хлеба и прожевала, глядя в стену.

— Ты тоже поешь, — сказала Алёна, глядя на сына. — Ты бледный.

— Ага, сейчас, — он отломил кусок хлеба, сунул в рот. Жевать было трудно — челюсть болела. Но он заставил себя проглотить. Еда — это топливо. Без топлива они не протянут.

Они ели молча. Каждый думал о своём, но одно было общим: чувство, что они потеряли что-то важное. Что-то, что нельзя восстановить исцелением.

— Нам нужно отдохнуть, — сказала Алёна, когда последние крошки были съедены. — Настоящий отдых. Не на час. У нас нет сил идти дальше.

— Согласна, — тихо ответила Настя. Первый раз она заговорила без напоминания. — Я выдохлась и по мане, и по... всему.

— Тогда устанавливаем дежурства, — Коля прислонился спиной к стене. — Я беру первую смену. Часа через три разбужу кого-нибудь.

— Коль, ты сам едва стоишь, — возразила мать.

— Я стоять и не буду. Буду сидеть у входа и слушать. Если что — разбужу вас. Спорить бесполезно, мам.

Алёна открыла рот, чтобы возразить, но закрыла. Только покачала головой и усмехнулась — устало, с нотками гордости.

— Упрямый, как отец, — пробормотала она.

— Знаю. Ты мне это говоришь с детства.

Он поднялся, взял кинжал Насти и вышел к входу в пещеру. Присел на корточки у корней, привалившись спиной к стене. Кинжал положил на колено — чтобы в любой момент схватить.

В лесу было тихо. Слишком тихо для подземелья. Но Коля знал: тишина обманчива. В любой момент из темноты может выскочить кто-то зубастый, ядовитый или просто голодный.

Он сжал рукоять кинжала и уставился в темноту, вслушиваясь в каждый шорох.

За спиной — в пещере — Настя вдруг всхлипнула, а потом тихо заплакала. Послышался голос матери — она что-то утешала, гладила по голове, прижимала к себе.

Коля стиснул зубы. Его трясло — от холода, от боли, от злости, от бессилия. Он хотел что-то сделать. Убить. Отомстить. Защитить. Но сейчас он мог только сидеть и слушать, как плачет девочка, которую он не смог защитить, и как его мать пытается собрать её по кускам, хотя сама разбита не меньше.

— Дерьмовая игра, — прошептал он в темноту. — Дерьмовый мир. Дерьмовый день.

Лес не ответил. Только ветер шевельнул листву, и где-то вдали ухнул филин.

Коля остался сидеть. Сжимая кинжал. Вслушиваясь в темноту. Делая то единственное, что мог — охраняя их сон.

Я просидел в тишине, наверное, часа три, прежде чем меня сморил сон. Проснулся я от того, что Настя трясла меня за плечо — её лицо было бледным, но глаза уже не выглядели стеклянными. В них тлело что-то похожее на решимость, хрупкую и неровную, как пламя свечи на сквозняке.

— Вставай, соня, — сказала она тихо. — Мы решили, что идём дальше.

Я поднялся, разминая затёкшую шею. Алёна уже собрала вещи — её движения были собранными, деловитыми. Она затягивала ремни рюкзака с той спокойной решимостью, которая появляется у матерей, когда дети в опасности: никакой паники, только дело.

— Поешь перед дорогой, — она протянула мне кусок хлеба и флягу. — Нам предстоит долгий путь.

Я жевал чёрствый хлеб, запивая тёплой водой, и смотрел на вход в пещеру. С того света просачивался бледно-голубой свет — подземное солнце, если это можно так назвать. Подземный лес ждал.

— Есть план? — спросил я, проглатывая последний кусок.

— Идти по тропе, — пожала плечами Алёна. — Искать выход на следующий этаж. Как в обычном подземелье.

— В обычном подземелье нет гарпий, которые...

Я осёкся. Настя отвела взгляд. Тишина повисла между нами, тяжёлая и липкая, как паутина.

— Пошли, — сказала Настя и первой шагнула из пещеры.

Мы двинулись по тропе, петляющей между исполинскими деревьями с чёрной корой и листвой, отливающей серебром. Воздух был влажным и спёртым, пахло прелой листвой и грибами. Где-то капала вода — мерное «кап-кап-кап», как метроном, отсчитывающий время до следующей встречи.

Я шёл первым, сжимая в руке кинжал Насти. Он казался слишком лёгким, почти игрушечным после моих пропавших клинков. Мои пальцы помнили вес тех кинжалов — идеальный баланс, рукояти, обмотанные чёрной кожей. Теперь у меня был кусок зазубренного металла на деревянной ручке. Лучше, чем ничего. Но ненамного.

— Как думаешь, сколько нам ещё идти? — спросила Алёна сзади.

— Понятия не имею, — честно ответил я. — Карты нет. Ориентиров нет. Только тропа и надежда, что она куда-то ведёт.

— Оптимистично, — хмыкнула Настя. В её голосе проскользнула тень прежней насмешки. Тень — но уже что-то.

— Я реалист, — поправил я. — Оптимисты умирают первыми. Реалисты живут достаточно долго, чтобы умереть разочарованными.

— Заткнись, — беззлобно огрызнулась она. — Ты портишь мне утро.

Я улыбнулся в темноту. Она возвращалась. Медленно, через силу, но возвращалась.

Мы шли около часа, когда лес начал меняться. Деревья стали реже, но выше — их кроны терялись в сером сумраке под каменным потолком. Между стволами появились прогалины, поросшие мхом и бледными грибами, которые светились в темноте фосфорическим зелёным светом.

И тогда я услышал вой.

Низкий, раскатистый, он прокатился между деревьями и затих где-то слева. Потом ему ответил второй — справа. Потом третий — сзади.

— Нас окружают, — сказал я, замедляя шаг. — Приготовьтесь.

Алёна подняла посох, и он засветился мягким золотым светом. Настя вытянула руку — на её пальцах заплясали языки пламени. Я сжал кинжал и пригнулся, вглядываясь в тени между стволами.

Из темноты выступили волки.

Огромные — в холке почти по пояс человеку. Шерсть серая, местами бурая, свалявшаяся в колтуны. Глаза горели янтарным огнём. Пасти были приоткрыты, из них свисали нити слюны. Они выходили из-за деревьев бесшумно, как призраки, и вставали полукругом, отрезая нам путь к отступлению.

Я насчитал двенадцать. Потом четырнадцать. Потом сбился.

— Много, — выдохнула Настя.

— Ага, — согласился я. — Могло быть и меньше. Но нет.

Волки расступились.

Из темноты вышел вожак — белый, как первый снег, огромный, с гривой густой шерсти вокруг шеи и глазами цвета расплавленного золота. Он был крупнее остальных — в холке выше меня ростом. Каждый мускул перекатывался под шкурой, когда он ступал вперёд, с хищной грацией существа, которое никогда не знало поражения.

Он остановился в пяти метрах от нас и оскалился. Челюсти раздвинулись, и я услышал голос — низкий, рычащий, с металлическими нотками, как будто кто-то водил ножом по стеклу.

— Ну, ну, — произнёс вожак, и его пасть искривилась в насмешливой гримасе. — Какие гости. Маленькие, сладкие гости. Заблудились, детки?

Я молчал, сжимая кинжал до побелевших костяшек.

— У вас есть выбор, — продолжал вожак, обводя нас янтарным взглядом. — Два варианта. Первый: вы становитесь мясом для ебли. Мы будем пользовать вас долго, со вкусом. Самки — особенно. Вы мне нравитесь, самки. У вас хороший запах. Страх — лучшая приправа.

Он облизнулся — длинным серым языком, который скользнул по клыкам.

— Второй вариант, — он щёлкнул зубами. — Вы становитесь просто мясом. Мы вас рвём. Жрём. Забываем. Честно говоря, — он наклонил голову, — нас устроят оба варианта. Так что выбирайте. Быстро.

Сзади всхлипнула Настя. Я услышал, как её голос сорвался в сдавленный плач.

— Опять, — прошептала она. — Господи, опять... Когда это кончится? Когда это, блядь, кончится?

Алёна молчала. Я покосился на неё — она сжала посох так, что побелели костяшки, но лицо оставалось спокойным. Маска. За которой — я знал — бушевала буря.

Я перевёл взгляд на вожака. На его клыки. На его глаза. На десятки волков вокруг нас.

У меня был кинжал. У Насти — огонь, но сломанная палочка ограничивала её заклинания. У Алёны — только исцеление и баффы. Мы не могли победить. Мы не могли убежать. Мы могли только...

Я открыл рот, чтобы сказать то, что ненавидел говорить.

И в этот момент Настя шагнула вперёд.

— Знаешь что? — её голос дрожал, но в нём звенело что-то новое. Что-то, чего я не слышал раньше. — Знаешь что, пёс?

Вожак прищурился, заинтригованный.

— Лучше сдохнуть стоя, чем жить на коленях!

Она вскинула руку, и с её пальцев сорвался огненный шар — размером с кулак, яркий, ослепительный. Он ударил вожаку прямо в морду и взорвался фонтаном искр.

Волк отшатнулся, взвыв от неожиданности. Его шерсть задымилась, на морде остался чёрный ожог. Стая отступила на шаг — янтарные глаза расширились от изумления. Эти мелкие людишки посмели ударить?

— Да! — крикнула Алёна, и её посох вспыхнул золотым светом. — Да! Настя, ещё раз!

— Не могу, — выдохнула Настя, пошатнувшись. — Маны почти нет. Но я... я хотя бы попробовала.

Вожак оправился. Он тряхнул головой, разбрасывая искры, и его глаза налились кровавым светом. Шерсть встала дыбом. Из горла вырвался низкий, угрожающий рык, от которого у меня похолодела спина.

— Глупые, — прорычал он. — Глупые, жалкие людишки. Вы выбрали смерть. И вы её получите. Медленную. Болезненную. Я лично вырву вам...

Он не договорил.

Из темноты, со скоростью, которую я не успел осознать, вылетела тень. Огромная. Тяжёлая. Она врезалась в строй волков с такой силой, что два из них разлетелись в стороны, как кегли, с хрустом ломающихся костей.

Секира.

Огромная двуручная секира с лезвием шириной в мою грудь описала дугу, и ещё один волк развалился на две половины, даже не успев взвизгнуть.

Я моргнул, пытаясь понять, что происходит.

В центре стаи стоял воин.

Огромный. Под два метра ростом, широкий в плечах, как шкаф. Кираса на его груди была тёмной, потёртой, с зазубринами от бесчисленных боёв. Боевая юбка из толстой кожи, поножи с металлическими накладками, сапоги, подбитые сталью. Наручи закрывали руки до локтей — на них запеклась кровь, не вся его. Шлем был открытым — я видел квадратную челюсть, заросшую щетиной, и глаза, в которых горела такая ярость, что даже вожак отступил.

— Ну что, твари, — прорычал воин голосом, который звучал как камнепад. — Поиграем?

Он рванул вперёд — и я едва успел заметить, как его тело размылось от скорости. Рывок. Пять метров за долю секунды. Секира описала горизонтальную дугу, и три волка умерли, даже не поняв, что произошло. Головы покатились по земле, тела рухнули, кровь фонтаном ударила в бледно-голубой свет.

Воин закричал — боевой клич, который ударил по ушам физической волной. Волки замерли на секунду, оглушённые. Янтарные глаза остекленели. А воин уже крутанул секиру и обрушил её на землю — раскол.

Земля содрогнулась. Трещина побежала от места удара, и волков, стоявших на пути, разбросало в стороны. Они врезались в стволы деревьев и затихли — переломанные, мёртвые или умирающие.

Вожак взвыл — яростно, отчаянно — и бросился на воина. Белая шерсть мелькнула в воздухе, клыки щёлкнули у самого горла.

Воин даже не уклонился.

Он просто встретил вожака секирой — снизу вверх, разрубая грудную клетку от паха до шеи. Вожак замер в воздухе на долю секунды, а потом рухнул на землю, разваливаясь на две половины. Кровь залила мох, паря в прохладном воздухе.

Тишина.

Стая — те, кто выжил — смотрела на мёртвого вожака. Потом на воина. Потом друг на друга. И начала отступать. Медленно, пятясь, поджав хвосты. Через минуту в лесу не осталось ни одного волка — только трупы и запах крови.

Воин опустил секиру, упёр её обухом в землю и повернулся к нам.

Я наконец смог рассмотреть его как следует. Огромный. Челюсть квадратная, заросшая тёмной щетиной. Нос сломан — и сросся криво. Глаза тёмные, глубоко посаженные, смотрят тяжело, как удары молота. От него разило потом, железом и смертью — и это было, блядь, величественно.

Он посмотрел на меня. Потом на Настю. Потом на Алёну.

И заговорил.

— Вы, — сказал он. Голос низкий, грубый, как наждак. — Вы совсем ебанулись, мелкие?

Я открыл рот, чтобы ответить, но он не дал.

— Семнадцатый уровень! — рявкнул он, ткнув пальцем в меня. — Семнадцатый! И вы прётесь на седьмой этаж Башни?! Вы вообще понимаете, где вы?

— Мы... нас затащили сюда гарпии... — начал я.

— Гарпии, — он сплюнул на землю. — Гарпии — это цветочки, парень. На седьмом этаже водятся твари, которые гарпий жрут на завтрак и икают их перьями. А вы с семнадцатью уровнями и детскими игрушками — — он кивнул на мой кинжал, — — решили, что справитесь?

— Мы не решили, — тихо сказала Алёна. — Нас заставили.

Воин перевёл взгляд на неё. На мгновение его лицо смягчилось — или мне показалось?

— Жрица, — сказал он. — И волшебница с перегоревшей палочкой. И тощий пацан с зубочисткой. — Он покачал головой. — Да вас бы здесь за час разорвали. Скормили бы мобам. Или того хуже — — он поморщился, — — сами знаете, что местные твари делают с бабами.

Настя вздрогнула. Я сжал кулаки.

— Мы знаем, — сказал я. — Мы уже столкнулись.

Воин посмотрел на меня. Долго. Потом кивнул — коротко, будто что-то понял.

— Гонто меня зовут, — сказал он. — Тридцать второй уровень. Воин, подкласс джагернаут. И я вам скажу прямо: с вашими уровнями вам не то что на седьмом — на третьем-то этаже делать нечего. Максимум — первый-второй. Там кролики, слизни, слаймы. А вы прётесь туда, где каждый куст может выплюнуть кислоту, а каждый волк — трахнуть вас до смерти.

Он опять сплюнул.

— Единственное, что вы тут получите, — это члены во все дырки от местных мобов. Или смерть. Что быстрее — не знаю.

Я молчал. Потому что он был прав. Потому что я знал, что он прав. Потому что мы были идиотами, которые зашли слишком далеко, и теперь расплачивались за это.

— Но... — сказал Гонто, и я поднял голову. — Но вы не сдались.

Он посмотрел на Настю.

— Ты, мелкая. Ты кинула файербол в вожака. Без маны, без шанса, без оружия. Но ты кинула. — Он усмехнулся — жёстко, но без насмешки. — Это стоит уважения.

Настя покраснела. Или, может, это был отблеск света. Я не был уверен.

— И ты, жрица, — он повернулся к Алёне. — Ты встала рядом. Не побежала. Не заплакала. Встала.

— А ты, — он посмотрел на меня. — Ты сжимал свой ножик и готов был умереть. Я видел твои глаза. Ты не хотел сдаваться. Но ты был готов — ради них.

Я кивнул. Не потому что хотел, а потому что не мог соврать.

— Ладно, — Гонто вздохнул и перехватил секиру поудобнее. — У меня есть квест. Нужно зачистить этаж от тварей, чтобы открыть проход на восьмой. Я вас не брошу — вы не выживете здесь одни. Но и нянчиться с вами я не буду.

Он посмотрел на нас сверху вниз.

— Вы будете делать то, что я скажу. Когда я скажу. Вы будете держаться за мной, как привязанные, и не рыпаться. Если я скажу бежать — вы бежите. Если я скажу прятаться — вы прячетесь. Если я скажу сосать — — он осекся, усмехнулся, — — шучу. Но вы поняли.

— Поняли, — сказал я.

— Да, — кивнула Алёна.

— Угу, — выдохнула Настя.

— Отлично. — Гонто развернулся и зашагал по тропе, не оглядываясь. — Тогда пошли. У нас много работы. И, парень, — он бросил взгляд через плечо, — подбери себе нормальное оружие. С этой зубочисткой ты даже слайма не завалишь.

Я посмотрел на кинжал в своей руке. Потом на спину Гонто — широкую, мощную, уверенную.

И пошёл за ним.

Впервые за последние сутки у меня появилась надежда. Хрупкая, тонкая, как нитка. Но она была.

А больше мне ничего и не нужно.

Следующие несколько часов превратились в кровавую симфонию, где дирижёром выступал Гонто, а оркестром — туши разлетающихся мобов. Мы просто шли за ним, как цыплята за наседкой, и наблюдали, как тридцатидвухуровневый джагернаут превращает подземный лес в конвейер по переработке монстров в опыт.

Ваш отряд уничтожил Лесного вепря (ур. 18). Получено опыта: 150 (распределение: Гонто — 120, вы — 10, Алениэль — 10, Настя — 10).

Десять опыта. Десять жалких очков за то, что я стоял в стороне, сжимая бесполезный кинжал, и смотрел, как здоровенный мужик перерубает кабана пополам одним ударом секиры. Удар — и туша разваливается, внутренности вываливаются на мох, а система равнодушно отсчитывает цифры.

— Не стой столбом! — рявкнул Гонто, вытирая лезвие о траву. — Снимай шкуру, мясо, клыки. Всё, что можно продать или скрафтить. Вы, шмар, хоть ремесло качайте, раз в бою от вас толку нет.

Я послушно подошёл к туше. Запах свежей крови и железа ударил в нос. Пришлось опуститься на колени и, используя кинжал как разделочный нож, сдирать шкуру с ещё тёплого тела. Руки испачкались в крови, пальцы скользили. Рядом Алёна помогала Насте собирать какие-то травы, которые Гонто указал как ценные.

— Не кисни, — вдруг тихо сказала Настя, подходя ко мне. — Он прав. Мы реально как щенки. Но хотя бы живы.

— Живы, — буркнул я, не поднимая глаз. — Чтобы смотреть, как он тут король.

— А ты хочешь быть королём? — она усмехнулась, но в голосе не было насмешки. — С твоим-то ростом?

Я фыркнул. Это было почти смешно. Почти.

Ваш отряд уничтожил Кислотного слизня (ур. 16). Получено опыта: 80 (распределение: Гонто — 60, вы — 6, Алениэль — 7, Настя — 7).

— Да сколько можно! — не выдержал я, когда очередное уведомление всплыло перед глазами. — Мы тут просто статисты!

— Заткнись и тащи лут, — бросил Гонто, не оборачиваясь. — Набегаешься ещё. Радуйся, что я вас не бросил. Мог бы и сам всё зачистить, но мне нужны были руки для шмота.

Он говорил это с такой лёгкой пренебрежительностью, что я сжал кулаки. Но промолчал. Потому что он был прав. Мы были балластом. Полезным балластом, который таскает трофеи, но всё же балластом.

К вечеру, когда солнце — точнее, его магический аналог — начало клониться к горизонту, мы разбили лагерь на небольшой поляне. Гонто одним движением срубил несколько молодых деревьев, расчистил место, развёл костёр. Я сидел на поваленном стволе и смотрел на свои руки — в засохшей крови, с ссадинами от грубой шкуры.

Поздравляем! Ваш уровень повышен: 20. Текущий уровень: 20. Получено очков характеристик: 5.

— О, у меня двадцатый! — воскликнула Настя, подпрыгивая на месте. — Я чувствую... силу!

— У меня тоже, — улыбнулась Алёна, вытирая пот со лба. Она выглядела уставшей, но довольной. — Спасибо, Гонто. Правда. Мы бы без тебя...

— Забей, — отмахнулся он, подбрасывая ветки в костёр. — Дело привычное. Вы, главное, не расслабляйтесь. Завтра будет жарче.

Наступила тишина. Треск костра, стрекот ночных насекомых, далёкий вой — или мне показалось? Алёна сидела напротив, обхватив колени руками, и смотрела на огонь. Пламя отражалось в её глазах, делая их золотыми. Она перевела взгляд на Гонто.

— Я правда не знаю, как тебя отблагодарить, — сказала она тихо, и в голосе было что-то... другое. Не просто благодарность. Что-то более глубокое.

Гонто усмехнулся. Медленно, со значением. Я видел, как его глаза скользнули по её фигуре — по груди, по бёдрам, по шее. У меня внутри всё сжалось.

— Идём, покажу, — сказал он, и в голосе звучала сытая, уверенная усмешка. Он протянул ей руку — широкую ладонь, покрытую мозолями и шрамами.

Я вскочил.

— Нет! — вырвалось у меня раньше, чем я успел подумать.

Алёна повернулась ко мне. Взгляд — острый, как нож. Так она смотрела только когда я в детстве делал что-то по-настоящему опасное. В этом взгляде было: «Не смей. Не сейчас. Не лезь».

— Коля, — сказала она спокойно, но с металлическими нотками. — Сядь.

Я не сел. Я стоял, сжимая кулаки, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Но она уже отвернулась. Легко коснулась ладони Гонто — и я увидел, как её пальцы дрогнули, когда он сжал их. Она слегка покраснела, опустила глаза... и позволила увести себя в темноту, за ближайшие кусты.

Я стоял, глядя на колышущиеся ветки. Слушал треск костра. И тишину, которая вдруг стала слишком громкой.

Потом из кустов донёсся звук. Сначала приглушённый — шёпот, возня. Потом — влажный, чавкающий звук поцелуя. И тихий, сдавленный вздох Алёны.

Я сел на бревно. Руки тряслись. Я сжимал их так, что ногти впивались в ладони, но это не помогало. Звуки становились громче — ритмичное поскрипывание, тяжёлое дыхание, и вдруг — её стон. Не боли. Не страха. Стон.

Настя сидела напротив меня, уткнувшись взглядом в землю. Щёки её горели, она кусала губу — сильно, до белизны. Она не смотрела на меня. Не смотрела на кусты. Смотрела в одну точку перед собой, и пальцы её нервно теребили подол платья.

— Настя... — начал я, но голос сорвался.

— Молчи, — прошептала она, не поднимая глаз. — Пожалуйста, просто молчи.

Я замолчал. Потому что не знал, что сказать. Потому что если бы я открыл рот, из него вырвалось бы не слово, а рык.

Из кустов доносилось всё более отчётливое: влажные шлепки, ритмичные, ускоряющиеся. Алёна дышала часто, прерывисто, и вдруг — короткий вскрик, оборванный на полуслове. Потом тишина. Потом низкий, довольный смех Гонто.

Я сидел, глядя в огонь, и ненавидел себя за то, что мои штаны стали тесны. За то, что я представил. За то, что не мог не представлять.

Через полчаса — хотя мне показалось, что прошла вечность — кусты зашевелились, и из них вышли двое. Гонто — широко улыбающийся, поправляющий штаны, явно довольный. И Алёна — идущая чуть позади, с растрёпанными волосами, сбившимся дыханием, с лёгким румянцем на всю щеку. Она поправила блузку, но я заметил: она застёгивала пуговицы не в том порядке.

— Ну что, мелюзга, — Гонто хлопнул меня по плечу, от чего я чуть не слетел с бревна. — Спать пора. Завтра тяжёлый день. — Он подмигнул Алёне. — И ночь.

Она опустила глаза. Но не отвернулась.

Укладывались молча. Гонто раскинул свой спальник — точнее, грубую шкуру, которая служила ему постелью — и бесцеремонно похлопал по месту рядом с собой.

— Жрица, ко мне.

Я вскочил.

— А она не может лечь с нами? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — С Настей, например?

Гонто лениво повернул голову. В глазах — усмешка и превосходство.

— Может. Но ляжет со мной. Правда, Алёна?

Она не ответила. Просто подошла и легла рядом с ним, спиной ко мне, прижавшись к его боку. Он обнял её за талию, притянул к себе, и я услышал, как она выдохнула — тихо, покорно.

Я лёг на своей стороне костра, сжав зубы. Настя устроилась рядом — молча, не глядя на меня. Мы лежали спиной друг к другу, и я чувствовал, как она дышит — неровно, взволнованно.

Я смотрел в небо, на редкие звёзды, пробивающиеся сквозь магический потолок этажа. Слушал, как потрескивает костёр. Как дышит Алёна. Как сопит Гонто — он уже засыпал, нагло и сыто.

Не знаю, когда я провалился в сон. Наверное, от усталости. От эмоционального истощения. Оно просто накрыло меня тёмной волной, и я выключился.

Проснулся я от звуков.

Сначала не понял, что это. Сонный мозг цеплялся за остатки сна, пытаясь интерпретировать услышанное как часть сновидения. Но тело уже отреагировало — сердце забилось чаще, дыхание перехватило.

Я чуть приоткрыл глаза. Сквозь ресницы, сквозь тусклый свет угасающего костра, я увидел.

Они лежали в метре от меня. Гонто — сверху. Его широкая спина перекрывала обзор, но я видел её ноги — задранные, лежащие на его плечах. Белые, стройные, беспомощно раскинутые. Он двигался ритмично, размеренно, с влажным звуком проникая в неё снова и снова. Каждый толчок отдавался в моей груди, как удар молота.

Алёна не стонала. Она тихо, сдавленно дышала, запрокинув голову. И он целовал её. В губы — жадно, глубоко, не разрывая поцелуя даже в момент самого глубокого проникновения.

У меня пересохло во рту. Я не мог отвести взгляд. Я смотрел, как он трахает мою мать — медленно, смакуя, как хозяин, который использует свою вещь. Как её руки обхватили его шею. Как её бёдра слегка приподнялись навстречу его движению.

Я ненавидел его. Я ненавидел себя. И я чувствовал, как встаёт член — твёрдый, болезненный, предательский.

Я не выдержал. Моя рука сама скользнула вниз, к штанам. Я сжал член через ткань, потом расстегнул пуговицу и вытащил его. Головка была влажной — от предэякулята, от пота, от всего этого зрелища.

Я начал дрочить. Медленно, стараясь не издавать звуков. Глядя, как он входит в неё, как её ноги дрожат на его плечах, как его яйца шлёпают по её промежности. Я сжимал член и водил рукой, представляя — нет, я не хотел представлять, но член не спрашивал разрешения.

И вдруг я заметил.

Настя.

Она лежала на боку, лицом ко мне — или к ним? Её глаза были открыты. Широко открыты, с расширенными зрачками, в которых отражался свет костра. Она смотрела на них — на Гонто и Алёну. Её рука была под одеялом, и я видел, как двигается её плечо. Ритмично. Быстро.

Она тоже дрочила.

Наши взгляды встретились. На мгновение — короткое, как удар сердца — мы оба застыли. Потом она не отвела взгляд. Она смотрела на меня, продолжая двигать рукой. Её губы приоткрылись, дыхание стало частым.

И тогда я услышал его — низкий, сдавленный рык. Гонто кончал. Он прижался к ней сильнее, вбиваясь глубоко, и замер, с хрипом выдыхая ей в рот.

Это стало спусковым крючком. Я зажмурился, сжал член изо всех сил — горячая струя ударила мне в живот, разбрызгиваясь по пальцам. Оргазм накатил волной, выбивая воздух из лёгких, и я услышал собственный приглушённый стон.

Краем глаза я увидел, как Настя выгнулась — мелко, судорожно. Её плечи затряслись, она закусила губу, и по её телу прошла дрожь. Тихий, почти беззвучный оргазм. Её рука под одеялом замерла, потом выскользнула.

Я открыл глаза. Всё стихло. Только потрескивал костёр, да Гонто тяжело дышал, всё ещё лежа на Алёне. Она гладила его по спине — машинально, успокаивающе.

Я перевернулся на спину. Смотрел в темноту. Рука была липкой, пахло спермой и потом. Рядом сопела Настя — или притворялась спящей.

Закрыл глаза. И провалился в сон — тяжёлый, без сновидений, как в чёрную яму.

Проснулся я от грубого толчка в плечо.

— Подъём, мелкий. Хватит дрыхнуть.

Голос Гонто — низкий, уверенный, с ленивой усмешкой. Я открыл глаза и тут же зажмурился от утреннего света, пробивающегося сквозь листву. Костер почти догорел, в воздухе пахло сырой землёй и пеплом. И чем-то ещё — кисловатым, солёным. Запах минувшей ночи.

Гонто стоял надо мной, уже полностью одетый, в своей звериной броне, топор за спиной. Он смотрел на меня сверху вниз с лёгким презрением, поигрывая желваками. Рядом с ним сидела мама — она уже заплетала волосы в косу, движения были спокойными, размеренными. Она поймала мой взгляд и едва заметно улыбнулась, но в глазах мелькнуло что-то... виноватое? Или мне показалось?

— Жрать давай, — скомандовал Гонто, кивнув в сторону рюкзака. — Настя, шуруй за водой.

Настя сидела на корточках у кострища, обхватив колени руками. Она подняла голову — щёки её горели румянцем, волосы растрепались. Она не глядела на Гонто, но вскочила и, схватив флягу, быстро направилась к ручью.

Я перевёл взгляд на маму. Она уже раскладывала на листе лопуха остатки вчерашнего хлеба и сушёного мяса.

— Доброе утро, Коль, — сказала она мягко, протягивая мне кусок. — Поешь. Нас ждёт долгий день.

Я взял хлеб, но кусок встал комом в горле. Гонто стоял вполоборота к нам, расстегнув ширинку и справлял нужду прямо на дерево. Он делал это нарочито, демонстративно, и я услышал, как он довольно рыгнул.

— Чего вылупился, мелкий? — спросил он, не оборачиваясь. — Своё хозяйство рассматривай, если есть на что смотреть.

Я сжал зубы и уставился в хлеб. Мама молчала. Она жевала свой ломоть, глядя сквозь меня, и в её молчании мне почудилось что-то странное — она будто смирилась. Приняла этот порядок вещей.

Когда Настя вернулась с водой, Гонто перехватил её прямо у ручья. Я видел, как он протянул руку и сграбастал её за талию, притягивая к себе.

— А ты, мелочь пузатая, сегодня краше вчерашнего, — пробасил он, и его ладонь звонко шлёпнула её по заднице. — Эдакая попка — загляденье. На раз-два уложить можно.

Настя дёрнулась, вырвалась и покраснела до корней волос.

— Руки убрал, — прошипела она, но голос её прозвучал неубедительно. Она опустила взгляд, и я заметил, что она не ударила его. Не залепила пощёчину. Просто отступила на шаг и прикусила губу.

Гонто рассмеялся — низко, довольно. Подмигнул мне.

— Девки — они как звери, мелкий. Чем сильнее бьёшь, тем покорнее становятся. Запомни.

Я молчал. Внутри всё кипело — обида, злость, унижение. Но я ничего не сказал. Потому что мать сидела рядом и не возражала. Потому что Настя не дала ему по морде. Потому что я сам чувствовал, как от этого зрелища — его грубая ладонь на её заднице — по телу прошла тёплая, липкая волна, и я возненавидел себя за это.

После завтрака Гонто вывел нас на охоту. Мы углубились в лес, где водились большие рогатые ящеры — восемнадцатого уровня, с толстой бронёй и острыми хвостами. Гонто сражался как машина — его топор крушил панцири с хрустом, разбрасывая осколки, и каждое его движение дышало силой и жестокостью. Он командовал нами, как взводом, и девушки слушались беспрекословно.

Мама исцеляла его раны ещё до того, как они появлялись. Она стояла позади, с посохом в руках, и её золотое сияние окутывало его, восстанавливая здоровье. Она смотрела на него с какой-то странной нежностью, и у меня щемило в груди.

Настя поливала ящеров огненными шарами и ледяными стрелами, но её посох всё ещё был треснут, и заклинания выходили слабее обычного. Гонто подгонял её грубыми окриками:

— Бей сильнее, мелочь! Или ты хочешь, чтобы тебя снова трахнули гарпии? — и ржал, довольный своей шуткой.

Я атаковал из тени, пытаясь бить по слабым местам — в суставы, в дыхательные щели. Моя кинкайя против такой брони была как зубочистка, но я клал по три-четыре крита, пока Гонто перемалывал тушу.

Сообщение системы всплыло перед глазами золотом:

Побеждён: Бронированный рогатый ящер (ур. 18) 7. Получено: 420 опыта.

Ваш уровень повышен! Текущий уровень: 21.

Новые очки навыков: 4.

Я выдохнул, вытирая пот со лба. двадцатый — капля в море против его тридцать второго. Но хоть что-то.

Гонто подошёл к туше последнего ящера и, не глядя, воткнул топор в разбитый панцирь, выковыривая крупный камень — ядро маны. Засунул его в карман и повернулся к маме.

— Неплохо, жрица. Работаешь как надо.

Она улыбнулась ему. Улыбнулась — тепло, искренне, и у меня внутри всё перевернулось.

Мы разделывали добычу — Гонто приказал собрать мясо, шкуры, зубы. Я работал молча, сжимая челюсть так, что скулы сводило. Рядом хлопотала Настя, складывая куски в мешок. Она старалась не смотреть на меня, и это бесило ещё больше.

И тут я вдруг заметил — тишина. Слишком тихо.

Я поднял голову. Гонто не было. И Насти тоже.

Я огляделся. Лес — густой, зелёный, тихий. Только мама стояла у разделано туши, вытирая руки о траву.

— Мам, — мой голос прозвучал хрипло. — А Гонто где? И Настя?

Она не подняла взгляда. Застыла на мгновение, а потом продолжила вытирать пальцы — слишком тщательно, слишком сосредоточенно.

— Они... отошли по делам, — сказала она. — Не отвлекайся. Давай закончим здесь побыстрее.

Я почувствовал, как холодок пробежал по спине.

— Каким ещё делам? У нас бой, она нужна здесь. У неё посох треснул, она не справится с мобами одна.

Мама наконец подняла глаза. В них было что-то странное — смесь усталости и странной, пугающей покорности.

— Справится, — тихо сказала она. — Коль, не лезь туда. Пожалуйста.

— Что значит "не лезь"? — мой голос сорвался. — Мам, ты понимаешь, что он... он...

Я не договорил. Не знал, что сказать. Но она поняла.

— Я знаю, — сказала она. — И всё равно: не лезь. Ему виднее. Он сильнее, он нас вытащит. Мы же хотим выжить? Вот. Не мешай ему.

У меня руки дрожали. Я хотел кричать, хотел разбить эту чёртову консоль, выйти из игры, ударить её, ударить себя — хоть что-то. Вместо этого я отвернулся и молча принялся свежевать шкуру, вгоняя кинжал в жёсткую плоть с такой силой, что содрогались кости.

Прошло, наверное, полчаса, когда кусты у края поляны зашевелились. Я замер с ножом в руке.

Сначала вышел Гонто — как всегда, наглый, самоуверенный, с ленивой улыбкой на физиономии. Он поправил штаны — жестом собственника, который только что сделал свои дела. За ним, опустив голову, вышла Настя.

Она была красная. Вся — от корней волос до открытой шеи, пятна румянца горели на щеках. Она смотрела в землю, не поднимая глаз, и шла слишком близко к нему. Почти впритык.

Я смотрел на них, и внутри меня захлёстывала волна — смесь ярости, обиды, ревности. И вдруг я заметил.

Его рука. Она лежала на её заднице — не шлёпала, не грубо сжимала, но лежала. Пальцы мяли ткань её штанов, сжимали и разжимались в медленном, собственническом ритме. Она не дёргалась. Она шла, позволяя ему это, и её плечи были опущены.

Они подошли к маме. Гонто заговорил о чём-то — про зачистку этажа, про то, что дальше будет сложнее. Мама слушала. Настя стояла рядом с ним, и его рука продолжала лежать на её заднице, уже открыто, не прячась. А она стояла, не двигаясь, смотря в пол.

У меня зашумело в ушах.

Ревность — острая, горькая, как рвота, подкатила к горлу. Обида — на мать, на Настю, на себя. Зависть — к нему, к его силе, к его власти. И возбуждение — горячее, липкое, предательское. Член встал мгновенно, упираясь в штаны, и я сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони до боли.

Я смотрел на то, как его рука мнёт задницу Насти, и думал — что он сделал с ней там, в кустах? Что она позволила ему сделать? Или не позволила, а он просто взял?

Перед глазами вспыхнули образы — её маленькое тело, прижатое к дереву, его грубые руки, её рот, открытый в беззвучном крике. Я представил, как он трахает её, и член дёрнулся от этой картинки. Я ненавидел себя за это. Я ненавидел его. Но я хотел смотреть. Хотел увидеть.

— Коль? — голос мамы вырвал меня из этого кошмара. Она смотрела на меня с тревогой. — Ты цел? Ты какой-то белый.

— Нормально, — выдавил я, отворачиваясь. — Идём. Надо зачищать дальше.

Гонто усмехнулся.

— Молодец, мелкий. Начинаешь понимать. Жить захочешь — ещё не так прогнёшься.

Я молча пошёл вперёд, к следующей поляне. За спиной я слышал его голос и тихий, короткий смех Насти — нервный, сорванный, с нотками истерики.

И шлепок. Снова. По заднице. Она вскрикнула — не больно, а скорее удивлённо. И не залепила пощёчину.

Я шёл, сжимая кинжал, и чувствовал, как этот мир ломает меня. Изнутри. Медленно. Кусок за куском.

Система: получено достижение "Покорный". Штраф к воле — 2. Снижение сопротивления ментальным эффектам — 5%.

Я удалил сообщение взмахом руки. И пошёл дальше.

Лес вокруг нас стал гуще. Деревья здесь были странные — не те, что я привык видеть в реальности, а какие-то неестественно прямые, с корой, похожей на чешую. Свет просачивался сквозь кроны редкими пятнами, и в этих пятнах кружилась пыльца — мелкая, золотистая, она оседала на коже и вызывала лёгкое жжение.

Гонто шёл впереди, широкий, как шкаф, с топором на плече. Его спина была мокрой от пота — рубашка прилипла к лопаткам, обрисовывая каждый бугор мышц. Рядом с ним, на полшага позади, шла Настя. Его рука всё ещё лежала на её заднице — уже не сжимала, а просто покоилась, как на перилах. Она не отодвигалась. Не просила убрать. Просто шла, глядя под ноги, и её плечи были напряжены.

Я смотрел на это и чувствовал, как внутри закипает что-то тёмное. Не только ревность — хотя её было до чёрта. Было ещё чувство собственного бессилия. Этот мужик мог размазать меня по земле одним ударом. Он трахал мою мать. Он лапал Настю. А я ковырял ножом шкуры мобов и получал достижение «Покорный».

Мама шла рядом со мной, молчаливая и бледная. Она не смотрела в сторону Гонто. Смотрела прямо перед собой, и её руки слегка дрожали. Я хотел что-то сказать ей — спросить, как она, нормально ли всё, но слова застревали в горле. Что я мог спросить? «Мам, тебе понравилось, когда он тебя трахал в кустах?» Нет. Я не хотел знать ответ.

Мы вышли на небольшую поляну. В центре её лежала туша какого-то зверя — нечто среднее между медведем и кабаном, с шерстью, торчащей клочьями, и огромными клыками. Она была ещё свежей — кровь не запеклась, из раны на боку всё ещё сочилась тёмная жидкость.

Гонто остановился. Повернулся к нам, усмехнулся.

— Хорошая добыча, — сказал он, кивая на тушу. — Но это не наша работа. Где-то рядом стая. Эти звери ходят группами. Значит, будет мясо и шкуры. Много.

Он перевёл взгляд на меня. В его глазах было что-то такое, от чего захотелось провалиться сквозь землю.

— А ты, мелкий, будешь сегодня полезен. Встанешь в центр поляны, будешь махать руками. Отвлекать. Мы с девками будем бить со стороны.

— В смысле«отвлекать»? — мой голос прозвучал сипло. — Я ассасин. Моя работа — подкрадываться и бить в спину. Я не танк.

— Говно ты а не ассасин, — спокойно ответил Гонто. — У тебя кинжал с гулькин нос, брони ноль, жизней — с копейку. Если ты встанешь в центр и начнёшь дразнить зверьё, у тебя будет шанс увернуться. А если мы будем полагаться на твою скрытность, ты просто сдохнешь при первой же атаке. Так что слушайся. Будешь приманкой.

Настя подняла голову. В её глазах мелькнуло что-то — немного жалости, чуть страха. Она открыла рот, но Гонто перебил её, шлёпнув по заднице громко, с мокрым звуком:

— Молчи, маленькая. Ты сегодня уже отработала своё. Теперь молись, чтобы твой парень не оказался трусом.

Я сжал кулаки. Ногти впились в ладони. Член снова дёрнулся — от злости, от унижения, от возбуждения. Эта смесь уже стала привычной. Я ненавидел себя за это.

— Ладно, — выдавил я. — Я буду приманкой. Что делать?

Гонто одобрительно хмыкнул. Подошёл ко мне, положил тяжёлую ладонь на плечо — и сжал так, что хрустнули кости.

— Хороший мальчик. Учишься. Значит, слушай сюда. Как только зверьё выйдет — ты бежишь к тому камню, — он указал на огромный валун на краю поляны. — Встаёшь за него, ждёшь, пока они подойдут. Потом выскакиваешь, орёшь, машешь руками. Они кинутся на тебя. А мы их встретим с флангов. Всё понял?

— Понял, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

— Вот и славно. Девки, готовьтесь. Алениэль — баффы на меня и на мелкого. Настя — заклинание для замедления, как только они выйдут из леса. Не трать ману попусту.

Мама кивнула. Она подняла руки, и тёплый золотистый свет окутал нас. Я почувствовал, как силы прибывают — мышцы стали легче, зрение острее. Пришло уведомление системы:

Получен эффект: «Благословение света». +15% к скорости передвижения, +10% к уклонению. Длительность: 30 минут.

— Пошли, — сказал Гонто и двинулся в лес, ломая ветки, как танк.

Мы пошли за ним. Настя теперь шла рядом со мной — её рука случайно коснулась моей. Она быстро отдёрнула, но я успел заметить, что её пальцы дрожат.

— Коль, — шепнула она. — Будь осторожен.

— Ага, — ответил я. — Я буду приманкой. Осторожной приманкой.

Она слабо улыбнулась.

Через несколько минут мы вышли к большому камню, о котором говорил Гонто. Я присел за ним. Сердце колотилось где-то в горле. Трава вокруг была высокой — по пояс, с острыми краями, которые резали кожу.

Гонто свистнул — два коротких, один длинный. Где-то в лесу ответил такой же свист. Мама стояла за деревом, прижав посох к груди. Настя замерла с поднятыми руками, готовая колдовать.

Я ждал.

Земля задрожала. Не сильно — скорее, как отдалённый топот. Потом громче. Из леса вылетели птицы — с криками, перепуганные. И через секунду из-за деревьев вырвались они.

Три зверя. Каждый размером с небольшой грузовик, с шерстью, вставшей дыбом, и глазами, горящими красным. Они неслись прямо на нас.

— Давай! — заорал Гонто.

Я выскочил из-за камня и замахал руками, как будто отгонял пчёл.

— Эй! Сюда! Я тут! Вкусный! — орал я, чувствуя себя полным идиотом.

Звери заметили меня. Первый — самый крупный — развернулся и рванул в мою сторону. Я рванул обратно за камень, но не успел. Он ударил лапой, и камень разлетелся на куски.

Я откатился в сторону — сработал навык уклонения, подаренный маминым баффом. Вскочил на ноги. Кинжал был в руке — маленький, почти бесполезный.

Но тут из леса вылетела светящаяся сфера — Настя. Она ударила зверя в бок, и он замер на мгновение, окутанный синим сиянием. Замедление.

И в ту же секунду из-за дерева выскочил Гонто. Его топор описал дугу — мокрый, хлюпающий звук, и голова зверя отделилась от тела. Кровь хлынула фонтаном, заливая траву.

Два других зверя остановились, зарычали. Один развернулся к Гонто, другой — ко мне.

— Держи этого! — крикнул Гонто, бросаясь на первого.

Я остался один на один со зверем. Он был меньше, чем тот, которого зарубил Гонто, но всё равно — клыки, когти, злоба. Он смотрел на меня, и я чувствовал, как мои ноги становятся ватными.

— Ну давай, — прошептал я. — Иди сюда.

Зверь прыгнул.

Я не думал. Тело сработало само — я нырнул вниз, пропуская его над головой, и вонзил кинжал в живот. Клинок вошёл по рукоять. Зверь взвизгнул, дёрнулся, и я вывалился из-под него, весь в крови.

Он не умер. Повернулся, зарычал, но движения стали медленнее. Я понял, что попал в какую-то важную артерию — кровь хлестала ручьём.

— Добивай! — крикнула мама откуда-то сбоку.

Я поднялся. Подошёл к зверю. Он смотрел на меня — красные глаза, полные боли и ярости. Я замахнулся и вонзил кинжал ему в глаз. Он дёрнулся и затих.

Получено 1200 опыта.

Я стоял, тяжело дыша, весь в крови. Руки дрожали. Член стоял колом — от адреналина, от страха, от всего этого дерьма.

Гонто уже добил второго зверя. Подошёл ко мне, посмотрел, усмехнулся.

— Неплохо для приманки. — Он хлопнул меня по плечу, и я чуть не упал. — Мясо будет. И шкуры. А ты, мелкий, сегодня заслужил награду.

Я поднял голову.

— Какую награду?

Он посмотрел на маму. Потом на Настю. Потом снова на меня.

— Вечером узнаешь. А пока — сворачиваем лагерь. Нужно найти место для ночлега. Становится темно.

И он пошёл к тушам, вытирая топор о траву.

Я остался стоять, сжимая кинжал. Кровь капала с лезвия. Внутри всё кипело. Я хотел убить его. Я хотел трахнуть Настю. Я хотел, чтобы мама обняла меня. Я хотел проснуться в своей кровати, где нет никаких уровней, никаких монстров, никакого Гонто. Наивные мечты.

Мы пошли дальше, и лес смыкался за нами, как пасть гигантского зверя. Каждый шаг отдавался в висках. Кровь на руках уже подсохла, превратилась в корку, которая трескалась, когда я сжимал пальцы. Кинжал Насти — лёгкий, почти игрушечный — болтался в ножнах на поясе. Я чувствовал его вес. Слишком маленький. Слишком ненадёжный.

Гонто шёл впереди, широкоплечий, уверенный. Топор на плече блестел в скудном свете подземного леса. Шкура убитого зверя висела у него на поясе, и от неё пахло кровью и звериным потом. Мама шла следом за ним — молча, опустив голову. Её светлые волосы растрепались, платье было порвано у ворота, и я видел следы засосов на шее. Те самые, что оставил Гонто прошлой ночью.

Настя прижималась ко мне сбоку, почти касаясь плечом. Её пальцы дрожали, когда она поправляла свою мантию — некогда синюю, теперь грязную, с пятнами крови и земли. Я чувствовал, как от неё пахнет потом и страхом. И ещё чем-то — чем-то сладким, что я не мог определить. Влажным. Тёплым.

— Долго ещё? — спросила мама, и голос у неё был хриплый, сломанный.

— Не ной, — бросил Гонто, не оборачиваясь. — Здесь есть пещера. Я видел её, когда мы шли сюда. Переждём там ночь.

— Ты обещал, что мы найдём безопасное место, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. Но он сорвался.

Гонто остановился. Повернулся. И я снова увидел его лицо — грубое, заросшее щетиной, с маленькими глазами, которые смотрели на меня как на муху. Он медленно перевёл взгляд на маму, потом на Настю. На мою мать. На мою...

— Я обещал, что мы найдём место, где можно отдохнуть, — сказал он медленно, цедя каждое слово. — И я нашёл. А если ты, мелкий, хочешь и дальше выёбываться, то можешь остаться здесь. Один. С волками.

Я сжал челюсть. Кулаки сжались сами собой. Член дёрнулся в штанах — от злости, от бессилия, от того, как он смотрел на маму, как его рука лежала на топоре.

— Коля, — мама тронула меня за плечо. Её ладонь была тёплой, и я чувствовал, как она дрожит. — Не надо. Пожалуйста.

Я посмотрел на неё. В её глазах стояли слёзы. Она смотрела на меня с мольбой. И я понял — она боится не волков. Она боится, что он оставит нас. Или что он сделает что-то хуже. Что-то, что уже сделал прошлой ночью, когда я слышал её стоны из-за кустов.

Я кивнул. Опустил голову. И мы пошли дальше.

Пещера оказалась именно такой, как он описывал — глубокой, тёмной, с каменными стенами, покрытыми мхом. Внутри пахло сыростью и чем-то гнилым. Но это было укрытие. Гонто быстро разжёг огонь — сухая трава, ветки, и через несколько минут в пещере стало почти уютно. Тени плясали на стенах, и я видел, как мамино лицо расслабилось — хоть немного.

— Располагайтесь, — сказал он, садясь у костра. — Я покараулю первую половину ночи. Потом смените меня. Утром пойдём дальше. Ещё один переход, и мы на четвёртый этаж.

— А спать где? — спросила Настя, и в её голосе слышалась усталость.

— Где хотите, — Гонто пожал плечами. — Пол каменный, но это лучше, чем снаружи. Можете постелить шкуры.

Я нашёл угол, где мох был толще, где стена образовывала небольшой выступ, скрывающий нас от прямого света костра. Скинул куртку, расстелил её на полу. Мама села рядом, поджав ноги. Настя примостилась с другой стороны, прижавшись ко мне плечом. Наши тела соприкасались — тепло, усталость, запах пота и крови.

— Как ты? — спросила она тихо, почти шёпотом. Её дыхание коснулось моего уха, и я почувствовал, как мурашки побежали по спине.

— Жив, — ответил я. — Пока. Хотя член до сих пор стоит от того адреналина. Или от страха. Или от того, как ты на меня смотришь.

Она тихо фыркнула. Но не отодвинулась.

— Это было... — она запнулась. — Я никогда не видела, как ты убиваешь. Это было жёстко. И... красиво.

— Я вонзил нож в глаз зверю. Ничего красивого.

— Ты выжил. Это красиво.

Я не нашёл, что ответить. Просто сидел, чувствуя её тепло. Её рука легла мне на колено. Просто так. Случайно. Или нет.

Гонто сидел у входа в пещеру, прислонившись спиной к стене. Я видел его силуэт на фоне светящегося мха. Он не спал. Он смотрел в темноту леса, и его рука лежала на рукояти топора. Я знал, что он слышит каждое слово. Каждый шорох.

Мама легла рядом, положив голову мне на колени. Я почувствовал, как её волосы касаются моих рук — мягкие, светлые. Она закрыла глаза, и я видел, как она дышит — прерывисто, с всхлипами. Её грудь вздымалась под порванным платьем, и я видел край соска, выглядывающий из разрыва. Я отвернулся.

— Мам, — позвал я тихо.

— Всё хорошо, — прошептала она. — Просто устала. Просто хочу, чтобы это кончилось.

Я знал, что это ложь. Что ничего не будет хорошо. Что Гонто не отпустит нас. Что он уже взял маму, и теперь смотрит на Настю, как на следующий трофей.

Мы сидели так, молча, слушая, как потрескивает огонь. Где-то в глубине пещеры капала вода. Кап. Кап. Кап. Время тянулось. Я чувствовал, как Настя дышит — ровно, спокойно. Но её рука на моём колене не двигалась. Она гладила мою ногу через штаны, и я чувствовал каждое прикосновение, каждый миллиметр.

Через некоторое время мама уснула, и её дыхание стало ровнее. Она что-то бормотала во сне — имя, которого я не разобрал. Настя тоже задремала, привалившись к моему боку, но её рука осталась на моём колене. Я сидел, глядя в огонь, и думал о том, как мы оказались здесь. В этой игре. В этом кошмаре.

Член до сих пор стоял — тупая, ноющая боль в паху. От усталости, от адреналина, от того, как Настя прижималась ко мне, от того, как пахло от мамы. Я закрыл глаза и попытался представить, что я в своей кровати. Что это просто игра. Что я могу выйти в любой момент.

Но я не мог.

И тут я почувствовал прикосновение. Не рука Насти — она спала, я чувствовал её ровное дыхание. Чья-то рука скользнула по моей ноге выше. Тёплая. Настойчивая. Медленно поднималась по бедру, к паху.

Я замер. Дыхание перехватило. Рука скользнула выше по внутренней стороне бедра, пальцы нащупали мой член через ткань штанов — твёрдый, напряжённый, пульсирующий. Я знал эту руку. Тёплая, мягкая, с длинными пальцами. Мама. Я повернул голову — её лицо было в тени, но я видел блеск глаз, направленных на меня. Она не смотрела мне в глаза. Её губы были сжаты, и в этом молчании было столько боли, что мне захотелось провалиться сквозь каменный пол.

— Мам... — прошептал я, и голос сорвался.

Она не ответила. Её пальцы сжались на моём члене через ткань, и я почувствовал, как кровь прилила к головке, как член дёрнулся в её руке. Медленно, почти нежно, она начала массировать его, поглаживая через штаны, и я закрыл глаза, потому что не мог смотреть на то, что происходит. Стыд смешивался с возбуждением, и это возбуждение было сильнее.

Я хотел повернуться. Хотел обнять её, прижать к себе, почувствовать её губы на своих — впервые, по-настоящему, не как мать, а как женщину, которая сейчас сжимала мой член через мокрую ткань штанов.

— Не надо, — прошептала она, и её шёпот обжёг моё ухо. — Только так. Пожалуйста.

Я замер. Руки, уже начавшие двигаться, остановились. В груди что-то оборвалось — холодное, тягучее разочарование. Я понял. Это не она. Это не её желание. Это награда. Обещанная Гонто награда. Он разрешил ей дать мне это — как кость собаке, которая вела себя хорошо. И она согласилась. Потому что боится. Потому что хочет, чтобы я выжил. Потому что выбора у нас нет.

Она снова прижалась грудью к моей спине, и я почувствовал, как её соски — твёрдые, напряжённые — впиваются в мою кожу через тонкую ткань рубашки. Её пальцы скользнули под резинку штанов, и я перестал дышать. Тёплая ладонь обхватила мой член — горячий, пульсирующий, влажный от предэякулята. Она сжала его, и я выдохнул сквозь стиснутые зубы.

— Тш-ш-ш, — прошептала она, начиная медленно водить рукой вверх-вниз. — Тихо. Все спят.

Я слышал, как Настя дышит рядом — ровно, спокойно. Она спала, привалившись к стене, и я молился, чтобы она не проснулась. Чтобы не увидела, как мать дрочит своему сыну. Потому что это было неправильно. Это было неправильно во всех смыслах, но член стоял так, что, казалось, лопнет, если она остановится.

Она водила рукой медленно, почти лениво, и я чувствовал, как её большой палец гладит головку, как смазка течёт по пальцам, делая каждое движение скользким, влажным, непристойным. Я закрыл глаза и видел, как она смотрит на меня — не на лицо, на затылок, потому что не может смотреть мне в глаза. Потому что стыдно. Потому что это единственный способ дать мне хоть что-то, не нарушая правил, установленных этим чёртовым воином.

Дыхание сбилось. Я чувствовал, как приближается оргазм — тёплой, пульсирующей волной, поднимающейся от яиц к головке члена. Я хотел задержать это, растянуть, чувствовать её руку вечно, но тело не слушалось. Я кончил тихо — почти беззвучно, сжав челюсть, впившись ногтями в ладони. Сперма выплеснулась на её пальцы, на мои штаны, горячая и липкая. Она продолжала водить рукой, выжимая последние капли, и я чувствовал, как дрожит её рука.

— Спи, — прошептала она, вытирая руку о мои же штаны. — Завтра будет тяжёлый день.

Я не ответил. Я просто лежал, чувствуя, как пульс затихает, как тело наливается свинцовой усталостью. Где-то в глубине сознания билась мысль — это унижение, это награда, это цена за безопасность. Но я был слишком измотан, чтобы думать. Глаза закрылись сами собой, и я провалился в темноту.

Проснулся я от звуков. Знакомых. Влажных. Ритмичных.

Сначала я подумал, что это сон. Что мне снится прошлая ночь, когда Гонто трахал маму, а я слушал, лёжа в кустах. Но потом я открыл глаза и увидел это.

Костер почти догорел, но лунного света, просачивающегося через вход в пещеру, хватало, чтобы разглядеть силуэты. Гонто стоял на коленях, его массивное тело нависало над Настей, которая лежала на спине, раскинув руки. Её ноги были закинуты ему на плечи — худые, бледные, дрожащие. Он трахал её глубокими, размеренными толчками, и каждый раз, когда входил в неё до конца, она тихо всхлипывала. Он целовал её — жадно, глубоко, всасывая её губы, как будто пил из неё жизнь, и я видел, как её руки обхватили его шею, как пальцы запутались в его волосах.

Мама сидела у входа в пещеру, старательно глядя наружу. Её спина была прямой, плечи напряжены. Она смотрела в темноту леса, делая вид, что не слышит, не видит, не знает. Но я видел, как её рука сжимала подол платья, как она кусала губы.

Член заныл. Сладко, тягуче, как будто не было оргазма пару часов назад. Как будто тело требовало ещё. Ревность, обида и всепоглощающее возбуждение смешались в горячую, вязкую жижу, которая разлилась по венам. Я ненавидел его. Я ненавидел его за то, что он делал с Настей. Я ненавидел её за то, что она позволяла. Я ненавидел себя за то, что это заводило.

Моя рука скользнула в штаны сама собой. Член был твёрдым, горячим, влажным от остатков спермы. Я сжал его и начал двигать рукой в ритм его толчков. Вжих. Вжих. Вжих. Каждый раз, когда он входил в неё, я сжимал член. Каждый раз, когда она всхлипывала, я ускорялся. Я смотрел, как её ноги вздрагивают на его плечах, как её грудь — маленькая, почти мальчишеская — вздымается под его весом, и я кончил одновременно с ним — беззвучно, яростно, чувствуя, как сперма выстреливает на мои пальцы, на живот, на штаны.

Гонто замер, издав низкий, гортанный стон. Он ещё несколько секунд оставался внутри неё, потом медленно вышел, и я увидел, как его сперма потекла по её внутренней стороне бедра — густая, белая, блестящая в лунном свете. Он наклонился и поцеловал её в лоб — почти нежно. Потом встал и отошел к выходу, сел рядом с мамой, что-то сказал ей. Она кивнула, не оборачиваясь.

Я лежал, глядя в каменный потолок, и чувствовал, как горечь заполняет рот. Ярость. Ревность. Обида. Зависть. Они клубились внутри, как змеи, и я знал, что они никуда не денутся. Что они будут возвращаться каждую ночь, когда он будет брать её. Когда он будет брать маму. Когда я буду лежать и слушать, сжимая член в кулаке.

Но я знал и другое. Это временно. Мы прокачаемся. Наберём уровни. Станем сильнее. И тогда мы расстанемся. Он уйдет по своим делам, а мы пойдём дальше. Мама и Настя снова будут только моими. Нужно только потерпеть. Неделю. Две. Месяц. Сколько потребуется.

Я закрыл глаза и попытался представить этот день. Как мы уходим от него. Как мама снова улыбается мне — не той вымученной улыбкой, а настоящей, тёплой. Как Настя снова смеётся над моими шутками. Как мы сидим у костра — только мы трое, и никто не смотрит на них похотливым взглядом, никто не приказывает им раздвинуть ноги.

С этой мыслью я и уснул. Тихо, незаметно, проваливаясь в сон, как в тёмную воду, где не было ни Гонто, ни гарпий, ни этой проклятой Башни. Только мама, Настя и я. Как должно быть.