Дисклеймер: Рассказ предназначен строго для читателей старше 18 лет. Все персонажи в тексте и на иллюстрациях являются вымышленными и достигли совершеннолетия. Описанные события — художественный вымысел.

На следующий день послали Степана в лес хворосту набрать. Идёт он по тропке узкой, лес русский летний кругом — зелёный, густой, как ковёр бархатный. Воздух густой от хвои сосновой, от мха влажного, птицы щебечут в кронах, кукушка кукует где-то вдали, а под ногами шуршит листва, мягкая, как подстилка сеновая. Собирает Степан хворост — а в голове мысли о Кате милой, о теле её белом, о страхе вчерашнем.

Вдруг хруст раздался за спиной, как будто ветка под ступнёй чужой сломалась. Оборачивается Степан резко, нож в руке сжал — никого, только кусты орешника шелестят да тень от облака по земле ползёт. "Померещилось, " — подумал он, плечами пожал, дальше пошёл. А через миг снова хруст, ближе, явственней. Обернулся — опять пусто, только листва дрожит чуть. Зато слышен смешок девичий, лёгкий, как ручеёк серебряный. "Катя..." — улыбнулся Степан, сердце забилось чаще, вспомнил он, как она любит подшучивать, прятаться в кустах. Идёт он дальше нарочно медленно, хворост подбирает, а сам уши навострил. Потом резко юркнул за дерево старое, сосну корявую, притаился, дыхание затаил. Слышит — приближается кто-то тихо, шаги лёгкие, как у кошки лесной. "Щас как схвачу!" — думает он, и выпрыгивает резко из-за ствола, хватает человека за талию, прижимает к себе крепко, шепчет: "Катя, миленькая, попалась!"

А оказывается — не Катя то вовсе, а Любава, дочь барская приёмная. Смутился Степан до корней волос, отпустил он её мигом, руки отдёрнул, как от огня, щёки горят. А Любава смеётся, заливается, как колокольчик, глаза огромные, зелёные, блестят, волосы рыжие, непослушные, по плечам рассыпались. Знает Степан, почему она так улыбается — с детства они дружат, ещё с тех пор, как ребёнком её привёз барин в усадьбу, сиротинушку бедную. Вместе играли в прятки по сеновалам, вместе по лесу бегали, яблоки воровали в саду барском. Знал всегда Степан, что сохнет по нему Любава, вздыхает тайком, подарки мелкие дарит — то венок из ромашек, то яблоко румяное, — а он только по-братски её жалел, Катю любя.

Смотрит он на неё теперь, а будто похорошела она — локоны рыжие в солнце золотом отливают, глазища огромные, как озёра лесные, рот большой, но улыбка ласковая, тело худое, но грациозное, как у лани молодой. "Ты чего это одна по лесу шатаешься? — говорит он строго, чтоб мысли срамные отвести, что вдруг шевельнулись в голове от близости её. — А если кабан дикий или медведь косолапый? А то и разбойники лихие, что по чащобам бродят?"

— Так не одна же я, вот и ты в лесу, — отвечает Любава лукаво, глаза прищурив.

— А если б не было меня?

— Ну тогда меня бы папенька спас. Он бы этих разбойников в бараний рог скрутил, как тростинку сухую, — хихикает она, плечиком пожимая.

— Да, слышал я вашу историю о чудовище и богатыре, — ухмыльнулся Степан, вспомнив виденное в спальне барской.

— О чём это ты? — нахмурилась Любава, бровки свела.

— Да про ваши проделки срамные, пока барыня на рынке была, — подмигнул он, хворост поправляя.

— Ох, Степан, ты же не расскажешь никому, а миленький? — всполошилась она, за рукав схватив, глаза умоляющие.

Степан, конечно, не рассказал бы и так — не сплетник он, да и жалко Любаву, — но решил немного помучить, поиграть. "А если и расскажу..." — протянул он лукаво. "Не рассказывай, Степушка, о нашем секрете с папенькой! Что угодно проси, не рассказывай, " — взмолилась она, щёки алые стали. Подумал Степан, вспомнил он, как ублажала Катя барина ртом в бане той душной, как ртом же Любава отца своего приёмного ласкала в спальне бархатной... Захотелось и ему испытать подобное, жар внизу живота разгорелся, корень зашевелился в штанах. "А сделай-ка ты мне то же, что папеньке своему... ротиком своим ласковым, " — прошептал он, краснея, но смело.

— Ах ты, негодник! — улыбаясь ответила она, глаза заблестели. — Ну хорошо, ложись, милый.

Ложится Степан на ельник мягкий, головой и спиной опирается на сосну корявую. Любава подходит ближе, коленями у ног его встаёт, руки дрожат чуть от волнения, но глаза полны любви — ведь мил он ей шибко, с детства в сердце живёт. Расстёгивает она штаны его потихоньку, корень высвобождает — твёрдый уже, горячий, жилы вздулись, головка набухла. Ладошками тонкими обхватывает нежно, как сокровище, проводит пальчиками по всей длине, от основания к верху. Наклоняется она, дыхание тёплое на него падает, язычком розовым касается сперва кончика, обводит кругами, пробует, и Степан вздыхает глубоко. Берёт она в ротик свой большой, губами обхватывает туго, внутри языком вертит, сосёт ласково, но умело — то глубже берёт, аж в горло входит, то вынимает, слюна по стволу стекает, блестит на солнце лесном. Рукой помогает, двигает вверх-вниз, ритм находит, то быстро, то медленно, и Степан стонет тихо, руки в волосы её рыжие запускает, прижимает ближе. Делает она это умеючи, с любовью истинной, глаза полуприкрыты, щёки румяные, и вот накатывает волна, семя горячее хлынуло в ротик её, она глотает, не отрываясь, до капли последней.

— Понравилось ли тебе, Степушка? — спрашивает Любава, губы облизывая, глаза блестят.

— Очень, Любава, как в раю побывал, — выдохнул он, дыхание ловя, тело расслабленное.

— А вот Катя твоя не умеет так, — сказала она лукаво, прижимаясь к нему. — Не женись на ней, Степан. Женись на мне, я тебя так каждый день ласкать буду, и папенька тебя очень жалует. Вмиг большим человеком станешь, правой рукой его.

Задумался Степан, подумал, что мог бы получить от брака такого — дом барский, одежа богатая, власть в деревне, уважение от мужиков. Однако вспомнил он грешные сношения барина с дочкой своей приёмной, как в спальне той они друг друга ртами ублажали, и мигом помрачнел — грех то чёрный, запретный. Да и любил он сильно Катеньку свою, ни на кого не променял бы её, даже на принцессу заморскую. "Прости, Любава, хорошая ты девка, ласковая, — сказал он мягко, — но люблю я Катю очень сильно, сердцем всем."

Погрустнела вмиг Любава, аж присела на землю, на мох мягкий, покатились слёзы по щекам бледным, глаза потухли. Жалко стало Степану Любаву — многие за нрав её простодушный считали дурочкой, насмехались, но знал он, что сердце у неё доброе, доверчивое шибко, и ранить её словом легко, как цветок полевой сломать. Присел он к ней, обнял за плечи худые, принялся успокаивать: "Не плачь, Любашенька, не стоит слёз твоих..." А она всё равно плачет, всхлипывает, как ребёнок малый. "Ну что мне сделать, чтобы ты успокоилась?" — спросил он отчаянно. Повернула к нему лицо заплаканное Любава и сказала тихо, голос дрожит: "Поцелуй меня, Степушка, хоть разок..."

Ошалел Степан, думает мучительно — грех то, измена Кате, да жалко девку.

— Ну вот, даже поцеловать меня не можешь, потому что страшная я, все парни надо мной смеются, обзывают меня жердью тощей, селёдкой сушёной, воронихой рыжей, — всхлипнула она, слёзы градом.

— Ну что ты, Любава, ты очень даже ладная девка, грациозная, как ива речная, — начал успокаивать её Степан, руку по спине проводя.

— Так докажи, поцелуй! — упрямо сказала она, глаза в его вперив.

Делать нечего. Медленно приблизился Степан к Любаве, глаза закрыл, чтоб греха не видеть, да поцеловал её в губы — горячо, от сердца, губы её мягкие, как лепестки розы, солоноватые от слёз. Оторвался он, глаза открыл, а она улыбается сквозь слёзы: "Ниже." И показывает на шею тонкую. Ну ладно, целует Степан в шею, кожа тёплая, пульс под губами бьётся, и Любава вздыхает тихо. Улыбается она, вдруг встаёт, снимает с себя сарафан барский, расшитый, остаётся в сорочке одной тонкой, что тело просвечивает. Поднимает рукой Степана властно и говорит снова: "Ниже!" И приспускает сорочку свою, грудки маленькие оголяя — упругие, как яблочки недозрелые, соски розовые, затвердевшие.

Ошалел тут Степан, но уж больно требовательный взгляд у Любавы, зелёные глаза горят. И поцеловал он сначала одну грудь, губами коснулся соска, нежно, и тихонько вздохнула Любава, тело дрогнуло. Потом вторую поцеловал, язычком обвёл, жар от того по телу разошёлся. А потом Любава ещё отпустила сорочку ниже и сказала: "Ниже." Показывает на животик плоский, гладкий. Целует Степан, губами по коже проводит, ниже пупка, и Любава дрожит от прикосновений его, дыхание сбивается. Тут она отпускает сорочку совсем, падает она к ногам, и остаётся Любава голой — тело худое, но стройное, как тростинка, кожа бледная, как молоко, рыженькие волоски на лобке кудрявятся. В шоке Степан, смотрит на неё, корень его в штанах снова шевельнулся, жарко стало.

А Любава смотрит на него сверху вниз, глаза полны желания, и говорит тихо: "Ниже." И показывает пальчиком тонким на щель свою розовую, скрытую в волосках рыжих. Степан как заворожённый приближается к ней, на колени опускается, чувствует, запах мускусный, девичий. Целует он сперва осторожно, губами коснулся складочек нежных, мягких, как бархат мокрый, язычком раздвинул чуть, пробует сок сладкий, что уже потёк. Любава ахнула, ноги раздвинула шире, руки в волосы его запустила, прижимает ближе. Целует он глубже, языком внутри водит, обводит то местечко скрытое, нежное, и она стонет тихо, тело выгибается.

— Молодец, Степан, — говорит Любава, голос хриплый. — Но это ещё не всё. — Кладёт она одежду свою в то же место, где она его ублажала, под сосной, на ельник мягкий. Легла и говорит Степану: "Видела я, как Архип, кузнец, матушку так ублажал, языком своим, и хочу попробовать сама. А ежели откажешься, завоплю на весь лес, что вся деревня сбежится и скажу, что ты ко мне приставал, силой взял." И улыбается хитро, глаза блестят.

В шоке Степан от коварства её, но делать нечего — крикнет, и беда. Садится он у ног её, ноги раздвигает осторожно, бёдра худые гладит. "Что делать-то?" — спрашивает он, краснея, ведь до этого ничем таким не занимался, только обнимки да поцелуи с Катей. "Целуй меня там, как раньше, да глубже, язычком води кругами по бугорку тому нежному, " — командует Любава, пальчиком показывая. Начинает Степан — языком обводит складочки влажные, внутрь проникает чуть, сок пробует. "Вот так, милый, быстрее... Ох, да, соси его нежно, " — стонет она, бедра подаёт навстречу, руки в волосы его впиваются. Ускоряет он, языком теребит то местечко, пальцами помогает, раздвигает, и Любава извивается, тело дрожит, как лист осиновый, стоны громче, ноги сжимают голову его. "Глубже, Степушка, лижи меня всю..." — шепчет она, и он послушно, языком внутри вертит, по стеночкам нежным проводит, и вот накатывает на неё волна, тело выгнулось дугой, крик срывается, лоно пульсирует, сок хлынул, и обмякла она, тяжело дыша.

Хвалит его Любава, благодарит: "Ох, милый, умелец ты, хоть и первый раз..." Видит она, как в штанах у него хрен выпирает, снова твёрдый, штаны распирает. Спустила она штаны резко с него, схватила корень пальчиками тонкими, крепко, но нежно, и начала водить вверх-вниз, слюну свою плюнула для скольжения, а сама впилась ему в рот, целует страстно. Мигом кончил и Степан, семя брызнуло на живот её плоский, горячее, густое, и обмяк он в руках её.

— Ну вот, теперь нам обоим сладко, — промурлыкала Любава, губы облизывая, глаза полны довольства.

Оделась она торопливо, сарафан поправила, и идут они обратно по лесу, хворост Степан несёт, а Любава рядом семенит. Лес предзакатный кругом — солнце низко, золотом льёт сквозь кроны, тени длинные по земле стелются, птицы затихают, ветерок вечерний хвоей шелестит, запах смолы густой.

Она говорит ему: "Степан, ты же не расскажешь никому про маменьку с Архипом?" "Нет, Любава, " — отвечает он, а сам в ту же секунду вспоминает Марфу Игнатьевну — барыню. Вспомнил он, как три года назад, ещё до отъезда в город, подглядел в бане, как барин её имел. Большие, тяжёлые груди Марфы, что колыхались при каждом толчке, широкие бёдра, чёрные глаза, полные похоти... От одного воспоминания у Степана в штанах снова стало горячо и тесно. Он проводил Любаву до усадьбы и пошёл домой, а в голове уже зрел план.

Ночью Степан долго не мог уснуть. Перед глазами всё стояли те самые груди Марфы, её белые ляжки, как она стонала, когда барин входил в неё сзади. Корень его стоял колом, но трогать себя он не стал — берег силы. Утром, едва рассвело, он решился.

Пришёл Степан в барские покои, когда в доме было тихо. Марфа Игнатьевна сидела одна у окна в лёгком домашнем сарафане, волосы распущены.

Увидев его, она удивилась, но улыбнулась:

— Чего тебе, Степан?

Он закрыл дверь на щеколду и выпалил прямо:

— Я знаю про вас и Архипа, барыня. Всё знаю.

Марфа Игнатьевна побледнела, потом медленно улыбнулась, молвит умаляюще:

— Ох, Степанушка... Не говори барину, голубчик. Чего ты хочешь за молчание?

Степан почувствовал себя хозяином положения. Сердце колотилось.

— Для начала... покажите свои груди прекрасные.

Марфа Игнатьевна посмотрела на него долгим взглядом, потом медленно спустила сарафан с плеч. Грудь её вывалилась наружу — большая, тяжёлая, белая, с тёмными крупными сосками. Степан обмер.

— Хочу потрогать, — выдохнул он.

— Конечно, Степанушка... потрогай.

Он шагнул ближе и положил ладони на эти тяжёлые, тёплые холмы. Сначала нежно, потом смелее, стал мять. Грудь была мягкая, но упругая, пальцы тонули в ней. У Степана в штанах уже стоял колом.

— А когда ты нас видел с Архипом? — спросила барыня ласково, пока он продолжал мять её груди.

— В том месяце... — соврал Степан, разошёлся уже вовсю, дышал тяжело.

Вдруг Марфа Игнатьевна побагровела. Резко, со всей силы, залепила она ему звонкую пощёчину.

— Врёшь, мальчишка! — прошипела она. — Не мог ты видеть в том месяце! Отвечай, кто тебе наклеветал на меня?

Степан растерялся, стал мяться:

— Э-э... да... я-я...

Марфа Игнатьевна хищно улыбнулась. Глаза её загорелись.

— Ну-ка, снимай портки.

— Что?! — Степан в ужасе отступил.

— Снимай, говорю. А не то сейчас барина позову — он с тебя три шкуры сдерет.

Дрожащими руками Степан расстегнул штаны и спустил их вместе с исподним. Зад его оголился, а уд торчал вперёд, твёрдый, предательски. Он попытался прикрыться руками.

— А теперь обопрись на кровать, — приказала барыня. — Пороть тебя буду.

Она взяла с спинки кровати длинный кожаный ремень барина, тяжёлый, широкий, с медной пряжкой. Сложила его вдвое.

— Раз... — первый удар звонко шлёпнул по ягодицам Степана. — Кто тебе наговорил?

Степан стиснул зубы, молчал.

— Раз... — второй удар, ещё сильнее. Ягодицы сразу покраснели.

Не выдержал он на третьем ударе:

— Любава... это Любава сказала...

Марфа Игнатьевна выругалась зло, по-бабьи, но с дворянским размахом:

— Ах ты, сука рыжая, блудница подколодная! Падчерица окаянная...

И тут из коридора послышался тяжёлый бас барина. Он с кем-то говорил, голос приближался. Барыня мгновенно опомнилась. Глянула на Степана — у того зад голый красный и уд всё ещё торчит, а у самой сарафан спущен, огромные груди наружу.

— Ну-ка, полезай под кровать! Живо!

Степан за секунду нырнул под широкую барскую кровать. Там было пыльно, но высоко и темно, тяжёлая бахрома свисала почти до пола — не увидишь.

Марфа Игнатьевна торопливо стала поднимать сарафан, но ткань зацепилась за одну большую грудь, потом за вторую, никак не хотела лечь на место. А шаги барина гремели прямо у двери...

Друзья, начал новый рассказ, "Одноклассник". Призываю всех ознакомиться, вещь получается что надо!

График выхода следующих частей "Права":

Часть 5 - 24 апреля

Часть 6 - середина мая

Финал - июнь

Кто не хочет ждать, на Бусти уже все части: https://boosty.to/graftrakhula

Тизеры последних частей: