Я прилетел в Шарм-эль-Шейх в начале мая. Солнце ещё не сошло с ума, но уже пекло так, что кожа на предплечьях плавилась — становилась липкой, горячей, будто её только что ошпарили. Мне нужно было отдохнуть. От работы. От серых дней, которые складывались в серые недели. От собственной зажатости — этой вечной, липкой паутины внутри грудной клетки.

Отель я снял небольшой, не на первой линии. С бассейном, с видом на горы — сухие, коричневые, они стояли на горизонте как стражи. Каждый день начинался одинаково: завтрак из сладких булок, которые рассыпались в пальцах, и апельсинового сока — кислого, с горьковатым привкусом консерванта. Потом шезлонг у воды. Потом бесконечное лежание под солнцем с книгой, которая так и осталась непрочитанной — её корешок желтел на столике, заляпанный кремом для загара.

Потому что я не мог читать.

Я пялился.

Вокруг плавали, ходили и лежали египтяне. Не туристы — местные. Официанты в несвежих белых рубашках. Аниматоры с брелоками для ключей на поясах. Просто мужчины, которые приходили на пляж по делам или без — они брели по горячему песку, не глядя под ноги, и что-то жевали, переговаривались гортанно и низко. Они были везде. За каждым шезлонгом, за каждой пальмой. И они были... как сказать? Упитанными. Нет — плотными. С толстыми шеями, с широкими плечами, с животами, которые не прятались под футболками, а выпирали упруго и тяжело — как живые, дышащие мешки. Их кожа блестела от масла и пота. Волосы чёрные, жёсткие — торчат на груди, на руках, на затылках. Ноги короткие, но сильные — икры вздуваются при каждом шаге. И взгляды.

Они смотрели на меня.

Я это чувствовал кожей. Даже сквозь солнцезащитный крем, даже сквозь тонкую ткань плавок. Когда я шёл мимо к бару — пара глаз провожала до поворота. Когда переворачивался на животе, чтобы загореть спину — кто-то замирал на дорожке, и тень его падала на мои лопатки. Один особенно — коренастый, с сединой в жёстких усах, в выцветшей кепке — улыбнулся мне открыто, широко, не отводя взгляда. Зубы крупные, неровные. Я отвернулся к полотенцу. Сердце стучало где-то в горле — частыми, глухими ударами, которые я слышал даже сквозь шум прибоя.

Я хотел подойти. Хотел заговорить. Язык уже складывал английские фразы, губы шевелились. Но не смел. Слишком много «что если». Что если он не поймёт по-русски. Что если засмеёт — хрипло, по-своему. Что если я краснею, как подросток — и эта краснота расползается по шее, по груди, предательская и неуправляемая. В общем — классика. Моя вечная классика. Тот самый внутренний тормоз, который я ненавижу, но не могу отключить.

К вечеру, когда солнце село за горы и с моря потянуло прохладой — сырой, непривычной после дневного пекла, — я вернулся в номер. Тени за окном сгустились в синие пятна. Я рухнул на кровать — простыни помялись под тяжестью тела — и открыл «Хорнет».

Полистал. Написал паре человек. Ответили какие-то странные. Один прислал фото члена, обмотанного полотенцем — белая ткань, тёмная плоть, какая-то дурацкая игра. Другой начал рассказывать, как его жена изменяет ему с негром — детали, детали, будто я его психотерапевт. Третий просто молчал и сбрасывал смайлики — жёлтые рожицы, которые подмигивали в темноте экрана. Вирт. Бред. Скука. Скука была липкой, как тот самый крем.

Я уже хотел закрыть приложение, когда наткнулся на анкету.

Карим. 38 лет. Шарм-эль-Шейх, старый город.

Фото — тёмное, нерезкое, будто снято на дешёвую камеру при одной лампочке. Мужчина сидит в каком-то помещении с низким потолком — я почти чувствовал давящую бетонную плиту над головой. За ним полки с коробками — аптечные упаковки, белые и голубые, бликуют. На нём белая рубашка с коротким рукавом, расстёгнутая на груди. Кожа очень тёмная, почти чёрная на снимке — но не матовая, а с влажным блеском, будто он только что умылся. Глаза — две горячие точки, в них нет улыбки. Лицо серьёзное, даже хмурое. Тяжёлые брови сдвинуты. Никакой фальшивой приветливости.

Но что-то меня зацепило. Зацепило так, что пальцы замерли над экраном. Может, тяжесть его взгляда — даже через экран, она давила на меня. Может, подпись — короткая, без смайликов, без восклицательных знаков: «Ищу молодой. Познакомимся».

Я написал первым. Пальцы дрожали, когда печатал: «Привет. Ты из Шарма?»

Ответ пришёл через минуту. Всего несколько слов: «Да. Из старого города. Ты где?» Коротко. Рублено. Будто экономил не буквы — энергию. Или не хотел тратить время на пустое.

Переписка пошла. Нет, не переписка — обрывки. Обрывки фраз, которые падали в чат, как камни. «Ты красивой». «Хочу трогать». «Ты мой сладкий?» Я сначала смущался — сжимал телефон в потных пальцах, оглядывался, хотя в номере никого не было. Потом начал втягиваться. Его обрывистые фразы действовали на меня сильнее, чем длинные вирт-романы других. В них не было поэзии. В них была прямота. И сила. Сила, от которой у меня пересыхало во рту и член твердел под тканью шорт.

Он говорил, что работает в аптеке. Что живёт недалеко. Что хочет встретиться — не «может быть», не «если получится», а просто: «Хочу встретиться».

Я мямлил. Говорил, что боюсь — слово выскочило само, слишком честное. Что не знаю города. Что не представляю, как добраться до старого района, где улицы похожи на лабиринт, а указатели только на арабском. Он не настаивал. Ни одного «давай», ни одного «не бойся». Просто написал: «Я закажу такси. Номер машины скину. Не потеряешься».

Я согласился. Написал «Хорошо. Жду номер машины» и долго смотрел на экран, ожидая, что он передумает. Он ответил через минуту: «Завтра. Вечер. Я на работе. Аптека закроется в 20. Я буду ждать тебя там. Приезжай ровно». И сбросил адрес — какой-то переулок в старом городе, название я даже не запомнил, просто скопировал в заметки и перечитал три раза, чтобы убедиться, что не ошибся.

У меня внутри всё сжалось. Страх и возбуждение смешались в один горячий ком — он стоял в солнечном сплетении и пульсировал. Я согласился. Я, который боится заказать пиццу по телефону, согласился ехать в старый город к незнакомцу. Где-то в глубине сознания мигнула красная лампочка — «стоп». Я нажал «игнор».

На следующий день, около обеда, он написал снова. Я сидел в шезлонге, масло на коже уже нагрелось до температуры тела. Экран засветился уведомлением. «Сегодня. В 20. Аптека закроется — буду ждать. Не опаздывай». И номер машины — старый «Тойота», белый, с царапиной на левой двери, на заднем стекле — потрескавшаяся полоска. Я перечитал сообщение раз пять. Пальцы дрожали так, что телефон выскальзывал из рук.

Я не спал полночи. Ворочался на влажной от пота простыне — кондиционер работал на полную, но воздух всё равно был густым и тяжёлым. Представлял его тёмное лицо, его сильные руки — как они лягут на мои бёдра, как пальцы — толстые, с грязноватыми ногтями — сомкнутся вокруг моей шеи. Пальцы сами тянулись вниз. Я кончил быстро, с чувством вины и предвкушения. Сперма была жидкой и горячей — растеклась по животу, и я не сразу нашёл в себе силы встать и смыть её.

Утром я стоял под душем дольше обычного. Вода была жёсткой, пахла хлоркой. Я сбрил всё лишнее — в паху, на ногах, под мышками — нож скользил по коже, оставляя за собой гладкие, блестящие дорожки. Выбрал чистые шорты — светлые, короткие, почти открывающие бёдра. Ткань мягкая, льняная. Футболку посвободнее — серую, чтобы не подчёркивала грудь, не обтягивала соски. Солнце в тот день было каким-то особенно жарким. Оно будто плавило асфальт — воздух над дорогой дрожал, расплывался, и фигуры людей превращались в марево. Я стоял у выхода из отеля и чувствовал, как капельки пота скатываются по позвоночнику — одна, вторая, третья.

Я вышел к воротам в 19:45.

Машина уже ждала. Белая «Тойота» с помятым крылом — точь-в-точь по описанию. Я заметил царапину на левой двери — глубокую, ржавую, как шрам. За рулём сидел мужчина. Коренастый. Широкие плечи едва помещались в водительском кресле — он сидел, слегка сгорбившись, и его шея уходила в воротник рубашки мощным, бычьим переходом. Его лицо было в тени — козырёк кепки отбрасывал полосу. Но я сразу заметил улыбку. Широкую. Открытую. С крупными, чуть желтоватыми зубами. Волосы с сильной проседью — седина пробивалась на висках и на макушке, коротко стриженные, жёсткие. Кожа смуглая, морщинистая на шее — глубокие поперечные складки, — и на руках, которые лежали на руле. Руки — мощные, с толстыми пальцами, с чёрными волосками на тыльной стороне, с грязноватыми ногтями — я разглядел это даже через лобовое стекло.

Он махнул мне — небрежно, снисходительно, как подзывают собаку. «Садись, сладкий».

У меня ёкнуло сердце. Ударилось о рёбра и замерло на секунду. Откуда он знает это слово? Карим ему сказал? Или это у них так принято — называть каждого молодого туриста «сладкий»? Я замер на секунду, но ноги сами понесли к машине — они не слушались мозга, они жили своей, животной жизнью.

Я открыл заднюю дверь. Ручка была липкой — кто-то пролил сок. Я скользнул на сиденье. Кожаное, старое, потрескавшееся — холодное на ощупь, но через секунду оно нагрелось от моего тела. В салоне пахло табаком — дешёвым, кисловатым, — потом и чем-то сладковатым — освежителем, который давно выдохся и теперь отдавал синтетической ванилью. Дверь хлопнула. Звук был глухим, тяжёлым — как капкан, захлопнувшийся на лапе.

Мы поехали.

Я не мог отвести взгляда от водителя. Смотрел на его затылок — короткие седые волосы, жёсткие, торчащие ёжиком, под козырьком кепки. На его ухо — крупное, с мясистой мочкой, с тёмными волосками внутри раковины. На его шею — толстую, с глубокими складками, которые шевелились, когда он поворачивал голову. Он был староват — за пятьдесят, может, ближе к шестидесяти. Но в нём чувствовалась сила. Не спортивная, не сухая — тяжёлая, крестьянская, привыкшая таскать мешки и крутить баранку часами. Короткие, мощные руки лежали на руле — бицепсы натягивали рукав дешёвой рубашки. Пальцы — толстые, с грязноватыми ногтями, с жёлтыми мозолями на сгибах. Он то и дело поворачивал голову, чтобы посмотреть в боковое зеркало — тогда я видел его профиль: широкий, чуть приплюснутый нос, тяжёлый подбородок с ямкой, щетину, пробивающуюся сквозь смуглую кожу — чёрную, с белыми проплешинами.

А потом он поймал мой взгляд в зеркало заднего вида.

Улыбнулся. Медленно. Не отводя глаз. Улыбка была масляной, понимающей — он видел, как я на него смотрю. Видел мои горящие щёки, мои расширенные зрачки, мои пальцы, вцепившиеся в край сиденья.

Я резко отвернулся к окну. За стеклом проплывали грязноватые дома, пальмы с облезлыми стволами, рекламные щиты на арабском — вязь, которая казалась мне шифром. Сердце колотилось где-то в горле — я слышал его удары в ушах, в висках, в кончиках пальцев. Я чувствовал, как краснеют щёки — жар разливался по лицу, по шее, по груди. Как горит кожа под футболкой. Но через минуту я снова смотрел на него. Не мог иначе. Возбуждение накатывало волнами — просто от того, как он сидел, как переключал передачи (его бедро двигалось под тканью брюк, мышцы перекатывались), как его рука лежала на рычаге КПП — широкая, тяжёлая ладонь, короткие пальцы с жёлтыми ногтями.

Он снова глянул в зеркало. Улыбка стала шире. Он знал. Он всё знал.

— Как тебе у нас в Египте? — спросил он. Голос низкий, хрипловатый — будто он курил всю жизнь, — с сильным акцентом, но слова разобрать можно. Он выговаривал их медленно, с нажимом, как будто давил на гласные.

— Хорошо, — ответил я коротко. Голос сел, прозвучал пискляво. Я опустил взгляд на свои колени. Пальцы теребили край шорт — держали, дёргали, скручивали ткань.

— Солнце нравится? Море? — не отставал он. Теперь он смотрел на дорогу, но в зеркале я видел его бровь — приподнятую, насмешливую.

— Да, очень, — я всё ещё не поднимал глаз. Рассматривал свои колени — гладкие, загорелые, с бледными полосками от плавок. Член уже твердел, упирался в ткань шорт, и я молился, чтобы в полутьме салона это было незаметно.

Он помолчал секунду. Потом сказал негромко, почти мурлыча — голос стал ниже, гуще, будто он пробовал слова на вкус:

— У нас красиво. И мужчины очень горячие.

Я залился краской. Всё тело бросило в жар — я чувствовал, как пот выступает на спине, на груди, под мышками. Как влажнеет ткань футболки. Член дёрнулся — я сжал бёдра, чтобы скрыть. Возбуждение стало почти болезненным — пульсирующим, требующим выхода. Я сжал пальцы на коленях — ногти впились в кожу — и уставился в окно. За стеклом мелькнула пальма, потом забор из рифлёного железа, потом тёмный проём переулка. Водитель хмыкнул — коротко, басовито. Я краем глаза увидел, как он покачал головой — с сожалением или с усмешкой — и снова улыбнулся в зеркало.

— Не бойся, сладкий. Я довезу.

Мы свернули в узкий переулок старого города. Фонарей почти не было — только редкие лампочки над дверями магазинов, тусклые, жёлтые, они выхватывали из темноты куски стен с облезлой штукатуркой. Колеса зашуршали по гравию. Машина остановилась у низкого здания с матовым стеклом в двери. Над входом висела тусклая вывеска на арабском — белые буквы на синем, часть букв не горела. За стеклом — темнота. Аптека закрыта.

— Приехали, — сказал водитель. И повернулся ко мне. Теперь я видел его лицо полностью — без зеркала, без тени. Широкое, с глубокими морщинами вокруг рта. Глаза — тёмные, почти чёрные, с красноватыми белками. Улыбка сползла. Он смотрел серьёзно, оценивающе. Скользнул взглядом по моим ногам, по моим бёдрам, по тому месту, где ткань шорт натянулась.

— До свидания, — сказал он. И кивнул на дверь.

Я выдохнул — долго, шумно, будто всё это время не дышал. Открыл дверь. Нога ступила на гравий — он хрустнул под подошвой. Я вышел на шатающихся ногах. Сердце всё ещё колотилось. Воздух был тёплым, пахло пылью и чем-то пряным — кардамоном. Я стоял перед дверью аптеки, смотрел на матовое стекло, и понимал: точка невозврата пройдена. Там, за этой дверью, — Карим.

Аптека встретила меня полумраком.

Свет не горел — только тусклая лампа под потолком, одна на всё помещение, выхватывала из темноты стеллажи с коробками. Белые, голубые, жёлтые упаковки. Тени лежали густо — между рядами, за прилавком, в углах. Пахло лекарствами — горьковатой пыльцой таблеток, стерильным спиртом, чем-то синтетическим и чужим. Мои сланцы скрипнули по кафельному полу — звук показался оглушительным в этой тишине. Я замер у порога.

— Привет? — позвал я тихо. Голос сел, прозвучал чужим. — Карим?

Никого. Сердце колотилось где-то в горле — я слышал его удары в ушах. Жар поднялся от груди к лицу. Я переступил с ноги на ногу, пальцы сами вцепились в край футболки. «Может, ушёл. Может, не тот адрес. Может, он передумал». Облегчение и разочарование перемешались в один липкий ком — я уже повернулся к выходу, когда из двери в глубине комнаты, из-за полосатой занавески, бесшумно выдвинулась фигура.

Он вышел не как человек — как тень, сгустившаяся в плоть. Я даже не услышал шагов. Просто воздух в комнате стал тяжелее, и я поднял взгляд. И замер. Карим.

Он заполнил собой весь проём. Не просто высокий — огромный. Его голова почти касалась потолка, плечи — широкие, покатые, массивные — растеклись в стороны, не оставляя пространства для воздуха. Он стоял, слегка сгорбившись, будто привык входить в низкие двери, но даже так он возвышался надо мной на целую голову — нет, на полторы. Я, 172 сантиметра в кедах, чувствовал себя ребёнком.

В полумраке его кожа казалась почти чёрной — шоколадно-коричневой, с тёплым отливом красного дерева на скулах и плечах. На нём была белая рубашка с коротким рукавом — расстёгнутая на две пуговицы, открывающая мощную, гладкую грудь без единого волоска, только тонкая тёмная полоска спускалась от пупка вниз. Рукава были туго натянуты на бицепсах — я видел, как округлые дельты напрягались при каждом его движении. Кисти — огромные, с короткими толстыми пальцами, с грязноватыми ногтями. Он держал их расслабленно, но пальцы чуть подрагивали — как у хищника перед прыжком.

Лицо.

Я впился в него взглядом, не в силах отвести. Высокий лоб, мощные надбровные дуги, отбрасывающие глубокие тени на глаза. Глаза — тёмно-карие, почти чёрные, без единого блика. Они смотрели на меня немигающе, тяжело, как на добычу. Скулы — острые, широкие. Челюсть — квадратная, массивная, с едва заметной асимметрией. Губы — тёмные, полные, но сжатые в тонкую линию. Нижняя чуть вывернута наружу — это придавало лицу выражение постоянного презрения. Нос — крупный, с горбинкой, ноздри широкие — я слышал, как он дышит: низко, медленно, с лёгким свистом.

Щетина — тёмная, жёсткая, покрывала подбородок и щёки. Волосы на голове короткие, чёрные, торчат ёжиком на макушке, на висках — «под ноль». Никакой улыбки. Никакой приветливости.

Я почувствовал, как колени начинают дрожать. Не от страха — от чего-то более глубокого, животного. Возбуждение ударило в пах с такой силой, что член упёрся в ткань шорт, и я непроизвольно сжал бёдра. Пот выступил на спине, на шее, на лбу. Я сглотнул — в горле пересохло.

— Ты... Карим? — выдавил я. Голос сорвался на фальцет. Я ненавидел себя за этот звук.

Он сделал шаг вперёд. Один. Бесшумно. Теперь он стоял в трёх метрах от меня — и я чувствовал его запах. Тяжёлый, мускусный запах немытой кожи, смешанный с дешёвым табаком и пряностями. Кориандр. Тмин. Пот с кисловатым оттенком. В этом запахе не было ничего искусственного — только мужское тело, разгорячённое, живое. Мой желудок сжался, а член дёрнулся.

— Я, — сказал он. Голос низкий, хриплый, с гортанным акцентом. Одно слово. И в этом слове не было ни вопроса, ни приветствия — только констатация факта.

Он не улыбнулся. Не протянул руку. Просто стоял и смотрел. Сверху вниз. Его взгляд скользнул по моему лицу, по шее, по груди — и остановился на моих бёдрах, где ткань шорт предательски натянулась. Я заметил, как его ноздри раздулись. Он всё видел.

— Я... я приехал, — ляпнул я. И нервно засмеялся. Смех вышел истеричным, тонким — я сам испугался этого звука. Я прижал ладонь ко рту, пытаясь его остановить, но он всё рвался наружу, дрожащий, дурацкий. — Просто... таксист довёз, да, он сказал, что ты здесь... Я подумал, может, мы просто поговорим или...

Он не ответил. Только чуть склонил голову набок — и на его губах появилось нечто. Не улыбка. Так, лёгкое движение уголков вверх, обнажившее край тёмной десны. Это было страшнее, чем если бы он нахмурился. В этой полуухмылке читалось: «Я знаю, зачем ты пришёл. Не притворяйся».

Я замолчал. Дрожь в коленях стала такой сильной, что я боялся упасть. Пальцы вцепились в подол футболки — ткань промокла от пота. Я смотрел на него и понимал: этот человек не будет разговаривать. Не будет «просто поговорить». Не будет спрашивать, хочу ли я. Он просто возьмёт.

И часть меня — та, самая тёмная, самая постыдная — кричала: «Да. Возьми».

Он сделал ещё шаг. Теперь он стоял в метре. Я чувствовал жар его тела — он бил от него волнами, как от печи. Его тень накрыла меня целиком. Я поднял голову — и увидел его подбородок, его шею — короткую, толстую, с выраженными мышцами, с острым кадыком, который ходил вверх-вниз. Адамово яблоко. Он глотнул слюну — я услышал влажный звук.

— Боишься? — спросил он. Голос — гортанный шёпот.

Я кивнул. Не смог вымолвить ни слова.

Его губы дрогнули. Ухмылька стала шире — и в ней появилось что-то кровожадное. Звериное. В одно мгновение его лицо изменилось — расслабленная полуулыбка превратилась в оскал. Глаза сузились, зрачки расширились, заняв почти всю радужку. Белки слегка покраснели. Он выглядел как голодный пёс, который наконец учуял мясо.

Я запаниковал. По-настоящему. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле — часто, хаотично. В ушах зашумело. Я попятился — и упёрся спиной в дверной косяк. Холодный, металлический.

Одним движением — резким, плавным, как у кошки — он сократил расстояние. Я не успел моргнуть. Его тень накрыла меня, его запах ударил в ноздри — табак, пот, пряности, что-то горячее и влажное. А потом его лицо оказалось в сантиметре от моего.

И он поцеловал меня.

Не нежно. Не спрашивая. Его губы — тёмные, полные, но сухие и твёрдые — грубо прижались к моим. Я почувствовал щетину — она колола кожу вокруг рта, оставляя жжение. Его язык — горячий, влажный, грубый — ворвался в мой рот без приглашения. Вкус — чеснок, чёрный чай, что-то горькое. Я не мог дышать. Не мог думать. Мои руки сами поднялись, чтобы оттолкнуть его — упёрлись в его грудь. Грудь была каменной. Мышцы под тканью рубашки — твёрдые, гладкие, горячие. Я попытался отстраниться — бесполезно. Он держал меня одной рукой за затылок — его ладонь, огромная, грубая, мозолистая, прижала мою голову так, что я не мог шевельнуться.

А второй рукой он схватил меня за бедро.

Пальцы впились в мягкую ткань шорт — и сквозь неё, в мою кожу. Сильно. Властно. Он сжал мою ногу выше колена — там, где бледная, почти молочная кожа была самой тонкой. Я почувствовал, как его ногти — короткие, с грязью — врезаются в меня. Больно. И от этой боли член затвердел окончательно — до рези, до судороги.

Он начал мять моё бедро. Грубо. Ритмично. Его ладонь скользила вверх-вниз — от колена к паху, от паха к колену. Каждое движение было наглым, собственническим. Он не спрашивал разрешения — он брал. Я чувствовал, как его пальцы добираются до края шорт, как они поддевают ткань, как горячая ладонь ложится прямо на голую кожу. Я вздрогнул — и застонал. Прямо в его рот. Предательский, влажный звук.

Он отстранился на миллиметр. Его губы всё ещё касались моих, когда он прошептал:

— Ты мой. Сейчас.

Не вопрос. Не предложение. Приказ.

Я смотрел в его чёрные глаза — расширенные, блестящие, бездонные — и понимал, что обратной дороги нет. И что я не хочу обратной дороги. Мои пальцы, которые секунду назад пытались оттолкнуть его, теперь вцепились в его рубашку. Белая ткань мялась под моими влажными ладонями. Я чувствовал жар его тела — даже сквозь рубашку, даже сквозь пот. Его грудь ходила ходуном — он дышал тяжело, низко, и его дыхание обжигало моё лицо.

Он снова сжал моё бедро — на этот раз ближе к промежности. Большой палец упёрся в паховую складку, остальные пальцы обхватили ногу сзади, почти касаясь ягодицы. И он сжал. Сильно. До синяка.

Я выгнулся — не то от боли, не то от наслаждения. Мой член пульсировал в шортах, на кончике выступила влага — я чувствовал, как ткань становится мокрой. Стыд и похоть смешались в один горячий, тошнотворный коктейль.

Он усмехнулся — прямо мне в губы. Ухмыльнулся кровожадно, зная, что делает со мной.

— Хороший мальчик, — прошептал он. — Мой сладкий.

И снова впился в мой рот — уже жёстче, уже глубже. А его рука продолжала мять, сжимать, исследовать моё бедро, подбираясь всё выше, к тому месту, где ткань шорт натянулась колпаком.

Я закрыл глаза.

И провалился в темноту, где не было ничего, кроме его запаха, его силы и моей полной, безоговорочной капитуляции.

Он целовал меня так, будто хотел выпить — не просто коснуться губами, а забраться внутрь, вывернуть наизнанку, оставить от меня мокрое место. Его язык — грубый, горячий, неуклюжий в своей настойчивости — шарил по моему нёбу, обливал зубы, вбирал мою слюну с каким-то чавкающим, жадным звуком. Я задыхался. Воздуха не было — только он. Его щетина царапала кожу вокруг рта, оставляя жжение, которое через секунду превращалось в пульсирующую боль. Я чувствовал, как мои губы распухают, как они становятся влажными и чужими.

А его рука на моём бедре — эта грубая, мозолистая ладонь — продолжала своё наглое путешествие. Пальцы — короткие, толстые, с жёсткими ногтями — сжимали мою кожу так сильно, что я знал: завтра здесь будут синяки. Пять отпечатков. Памятный знак. Он мял мою ногу, разминал, как тесто — от колена до паха, от паха до колена, с каждым разом забираясь всё выше. Я чувствовал, как его мизинец касается края моих шорт, как он поддевает ткань, как его ладонь полностью ложится на голую кожу верхней части бедра — там, где она была самой тонкой, самой нежной.

Я дрожал. Всё тело дрожало — крупной, судорожной дрожью, которую я не мог контролировать. Зубы стучали. Колени подгибались. Я прижимался спиной к дверному косяку, чувствуя холод металла даже сквозь футболку — контраст с его горячим, пышущим жаром телом. Мои пальцы вцепились в его рубашку — белую ткань, уже влажную от пота. Я мял её, комкал, притягивал его ближе — или отталкивал? Я уже не понимал. Моё тело жило своей жизнью.

Он оторвался от моих губ. Резко. Я услышал, как наши рты разъединились с влажным, неприличным звуком — будто выдирают присоску. Я открыл глаза. Его лицо было в сантиметре от моего — чёрные глаза, расширенные зрачки, тяжёлые надбровья, тени под ними. Он смотрел на меня сверху вниз — и в его взгляде не было ничего человеческого. Только голод.

— Раздевайся, — сказал он. Не спросил. Приказал.

Но я не мог. Пальцы не слушались. Я только стоял, прижатый к косяку, и трясся, глядя на него снизу вверх. Мои шорты были натянуты спереди — я чувствовал, как член пульсирует, как влага пропитывает ткань. Позор. Такой позор, от которого хотелось провалиться сквозь землю.

Он не стал ждать.

Его рука, которая до этого мяла моё бедро, скользнула вниз — по внутренней стороне ноги, по гладкой, почти девичьей коже. Я чувствовал каждый миллиметр его прикосновения: шершавые мозоли на подушечках пальцев, жёсткие ногти, которые царапали, но не больно — скорее, оставляли электрические разряды на нервных окончаниях. Его пальцы добрались до края шорт — и нырнули под ткань.

Я ахнул. Воздух со свистом ворвался в лёгкие.

Его ладонь легла на мою промежность. Целиком. Он сжал — не член, а всё сразу: мошонку, корень члена, кожу между ног. Сжал крепко, собственнически, будто проверял, всё ли на месте. Я застонал — коротко, высоко, почти по-женски. Мой голос прозвучал чужим.

А потом его пальцы скользнули дальше. Назад. Туда, где мои ягодицы сжимались от напряжения. Он просунул руку глубже в шорты — ткань натянулась, я почувствовал, как резинка впивается в поясницу. Его пальцы — два, нет, три — нащупали ложбинку между ягодицами. И замерли.

Я перестал дышать.

Он водил подушечками по этой ложбинке — медленно, изучающе, будто читал что-то, написанное на моей коже. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Я чувствовал каждое прикосновение — шершавое, грубое, но почему-то невероятно возбуждающее. Мои ягодицы непроизвольно сжались, пытаясь защитить то, что было глубже. Но он не торопился. Он просто водил пальцами — туда-сюда, туда-сюда — и ждал.

Потом его палец — указательный, самый грубый, с мозолистой подушечкой — коснулся моего ануса.

Я простонал.

Громко. Так громко, что сам ошалел от этого звука. Стон вырвался из самой глубины — не из горла, из живота, из паха, из чего-то первобытного, что жило во мне без спроса. Он был влажным, протяжным, почти жалобным — и в нём не было ни капли притворства.

Карим замер на секунду. Его палец лежал на моём колечке — не двигаясь, просто касаясь. Я чувствовал его тепло даже сквозь кожу. Там, где он касался, всё горело — не больно, а пульсирующе, требовательно. Мои мышцы сжимались и разжимались в судорожном ритме, будто пытались понять, что это за чужеродный объект на их территории.

— Тише, — прошептал он. И его палец начал двигаться.

Он водил по моему анусу — медленно, круговыми движениями. Подушечка скользила по тугим складкам, разминала их, привыкала к ним. Я чувствовал каждую линию его отпечатка — шершавые бороздки, жёсткие мозоли. Это было похоже на то, как если бы наждачной бумагой гладили по бархату. Странно. Непривычно. И невероятно, до дрожи в коленях, возбуждающе.

Я закрыл глаза. Перед внутренним взором поплыли красные круги. Я слышал его дыхание — низкое, тяжёлое, с лёгким свистом в ноздрях. Чувствовал его запах — табак, пот, пряности. И чувствовал его палец — этот грубый, мозолистый палец, который водил по самому интимному месту моего тела, исследуя, пробуя, привыкая.

А потом он надавил.

Слегка. Просто чуть-чуть — и я почувствовал, как его палец продавливает первую линию сопротивления. Мои мышцы сжались — инстинктивно, панически. Я дёрнул бёдрами, пытаясь отодвинуться, но некуда было — за спиной только холодный косяк.

— Ш-ш-ш, — выдохнул он. И продолжил давить.

Его палец скользнул внутрь.

Я закричал. Нет, не закричал — издал звук, похожий на всхлип, смешанный со стоном. Ощущение было невыносимым — не от боли (хотя боль была, острая, режущая, будто туда засунули наждачную бумагу), а от самого факта. Чужой палец. Внутри меня. Мужской. Грубый. Он был там, в месте, куда не заходил никто и никогда — ни мой собственный палец, ни игрушка, ни другой человек. И этот чужой палец двигался.

Медленно. Глубоко. Он вошёл на фалангу — и замер.

Я чувствовал его целиком. Каждый микрон его шершавой кожи, каждый жёсткий ноготь — царапал изнутри, оставляя огненные дорожки. Странное ощущение пустоты и наполненности одновременно. Мой анус судорожно сжался вокруг его пальца — так сильно, что я чувствовал, как пульсируют мышцы.

— Ты узкий, — сказал он. Голос — низкий, гортанный, с акцентом. В нём не было удивления — только констатация. И какая-то тёмная, собственническая радость.

Он начал двигать пальцем. Внутри. Медленно, с нажимом, исследуя каждый сантиметр моей прямой кишки. Я чувствовал, как его палец сгибается, как он давит на стенки — спереди, сзади, с боков. Он ковырялся во мне. Как в старом замке — шарил, искал что-то. Или просто наслаждался сопротивлением.

— Узкий, — повторил он. И добавил: — Но растянешься.

Он вынул палец — я почувствовал, как его ноготь царапнул на выходе. Пустота внутри стала зияющей, болезненной. Я выдохнул — и не успел вдохнуть, как он снова вошёл. Теперь двумя пальцами.

Боль вспыхнула белым пламенем.

Я закричал — на этот раз точно закричал. Высоко, по-детски, со слезами в голосе. Два пальца — даже не его огромных, даже не полностью — два пальца растягивали меня так, будто я был резиновым. Я чувствовал, как разрываются микроскопические волокна мышц, как кожное кольцо наливается кровью, как огонь расползается от ануса к пояснице, к животу, к яйцам.

— Тш-ш-ш, — он наклонился к моему уху. Я чувствовал его горячее дыхание — обжигающее, влажное. — Терпи.

Его пальцы замерли внутри. Два. Распирающие меня до предела. Я сжимался вокруг них — судорожно, хаотично — и чувствовал, как пульсируют мои собственные мышцы. Каждое сокращение отдавалось в голове тупой, тянущей болью.

А потом он начал их двигать.

Растягивать. Раздвигать. Он делал пальцами движения «ножницы» — внутрь, наружу, внутрь, наружу. Я чувствовал, как моё анальное кольцо натягивается, как оно бессильно трепещет, пытаясь вернуть свою форму. Но он не жалел. Он ковырялся во мне — грубо, методично, без тени сомнения. Его пальцы сгибались, разгибались, скребли стенки, нажимали на предстательную железу — я вздрагивал всем телом каждый раз, когда он её задевал.

— Да, — выдохнул он. — Вот так.

Он добавил третий палец.

Я зашёлся в беззвучном крике — воздух застрял в лёгких, не выходя наружу. Три пальца. Три его грубых, мозолистых пальца. Я чувствовал, как моя плоть трещит по швам — как кожное кольцо, бедное, измученное кольцо, обхватывает их основание, побелевшее от напряжения. Боль была адской. Но сквозь боль, как сквозь грязь, пробивалось нечто другое — горячее, густое, наркотическое.

Наслаждение.

Оно росло где-то в глубине, в районе простаты, которую он безжалостно массировал своими грубыми пальцами. С каждым движением, с каждым нажатием волна становилась выше, гуще, ближе. Я чувствовал, как мой член — забытый, никем не тронутый — пульсирует в такт его пальцам, как из головки сочится прозрачная смазка, пропитывая ткань шорт.

Я смотрел на него снизу вверх — его тёмное лицо, его чёрные глаза, его щетину. Он смотрел на меня — с высоты своего роста, с высоты своей силы. И в его взгляде не было жалости. Только любопытство хищника: как далеко можно зайти, как сильно можно растянуть эту узкую, тугую плоть, прежде чем она сдастся окончательно.

— Ещё узкий, — сказал он, растягивая меня тремя пальцами до предела. — Но скоро... будешь готов.

Он вынул пальцы.

Резко, без предупреждения. Я почувствовал, как его шершавые фаланги скользят по растянутому, воспалённому кольцу — и выходят с влажным, чавкающим звуком. Пустота внутри стала мгновенной, зияющей. Мои мышцы ещё несколько секунд судорожно сжимались, хватая воздух, — я видел, как подрагивает моя промежность, как бессильно трепещет анус, пытаясь вернуть форму. Там горело огнём. Каждое нервное окончание было обнажено, каждый микрон кожи — растянут и чувствителен до боли.

Я перевёл дыхание — глубокий, судорожный всхлип. Слёзы ещё не высохли на щеках, они текли по шее, за воротник футболки. Я смотрел на Карима снизу вверх — всё ещё прижатый к косяку, всё ещё дрожащий.

А он уже не смотрел на меня.

Он смотрел вниз. На свои руки. На свои пальцы, блестящие от моей смазки. Он медленно, почти ритуально, облизал один из них — тот самый, который только что был во мне. Я видел, как его тёмный язык скользит по мозолистой подушечке, как он вбирает мой запах. Глаза его были полузакрыты, ноздри раздувались. Это было животное, пробующее свою жертву на вкус.

А потом его руки метнулись к поясу.

Он сорвал штаны. Не расстегнул, не стянул — сорвал. Ткань треснула — я услышал, как лопнула пуговица, как затрещала молния. Одним резким, жадным движением он спустил их вместе с нижним бельём — джинсы и тёмные боксеры упали к его лодыжкам, обнажая мощные, покрытые чёрными жёсткими волосами бёдра.

И я увидел.

Мир остановился.

Воздух в лёгких застыл. Сердце пропустило удар — а потом забилось где-то в горле, часто, хаотично, как птица в клетке. Мои глаза округлились — я чувствовал, как расширяются зрачки, как веки поднимаются до предела, как лоб покрывается испариной.

Я не мог отвести взгляд.

Это было... это было не то, к чему я готовился. Не то, что я представлял в своих робких, испуганных фантазиях. Это было нечто другое. Нечто пугающее. Нечто монументальное.

Его член.

Он уже был полувозбуждён — толстый, тёмный, тяжёлый. Он свисал вниз, как дубина, как кусок живой, пульсирующей плоти, которой не место на человеческом теле. Я смотрел и не верил своим глазам. Даже в покое, даже не полностью твёрдый, он казался огромным — несоразмерным, чужеродным, пугающим.

А потом, прямо на моих глазах, он начал расти.

Я видел, как кровь наливает его — как тёмная, фиолетово-коричневая плоть набухает, поднимается, тяжелеет. Каждая секунда приносила новый сантиметр, новую толщину. Головка — огромная, грибовидная, с ярко выраженным венчиком — показалась из складок крайней плоти, но плоти не было: он был обрезан. Головка была полностью открыта, блестела в тусклом свете аптеки влажной, сияющей поверхностью. Цвет её был на оттенок светлее тела — насыщенный, фиолетово-коричневый, как перезревший инжир.

Ствол. Я не мог оторваться от ствола. Он был толстым — неестественно, неправдоподобно толстым. Мои пальцы не сомкнулись бы вокруг него — я это знал, даже не пробуя. Мозолистая ладонь Карима, огромная, грубая, едва ли могла обхватить его целиком. По всему стволу вздувались мощные продольные вены — они извивались, как подземные реки, пульсировали в такт его сердцу. Я видел, как одна из них — самая толстая, синяя, почти чёрная под кожей — вздрагивала при каждом ударе.

Длина. Он всё рос. Двенадцать сантиметров? Нет. Пятнадцать? Восемнадцать? Я потерял счёт. К тому моменту, как член замер в полной эрекции, он стоял почти вертикально, слегка отклоняясь в сторону живота. Я вспомнил описание из анкеты — 23 сантиметра. Сейчас я видел эти 23 сантиметра воочию. Они тянулись от его лобка почти до пупка — массивные, тяжёлые, живые.

Я перевёл взгляд ниже. Яйца.

Два огромных, тёмных мешка свисали между его ног — каждое размером с перепелиное яйцо, нет, с куриное. Они были тяжёлыми, плотными, налитыми. Мошонка — тёмная, сморщенная, с редкими чёрными волосками — раскачивалась при малейшем его движении. Когда он переступил с ноги на ногу, я услышал глухой, влажный шлепок — яйца ударились о его бедро.

Всё вместе — этот член, эти яйца, эта мощь — выглядело как орудие. Не как часть человеческого тела для продолжения рода или для удовольствия. Как орудие пытки. Как инструмент разрушения.

У меня подкосились колени.

Я почувствовал, как ноги становятся ватными, как всё тело начинает мелко, истерично дрожать. Страх — белый, слепой, животный — ударил в пах, но не так, как раньше. Раньше он смешивался с возбуждением, подогревал его. Теперь он всё затопил. Член, который ещё минуту назад стоял твёрдый и влажный, начал сдуваться — я чувствовал, как он сжимается, прячется в складках кожи, будто пытается спрятаться от того, что увидел.

— Нет... — выдохнул я. Шёпотом. Почти без звука.

Это войдёт в меня?

Эти 23 сантиметра? Эта толщина, этот объём, эта пульсирующая, венозная махина?

Мой анус — только что растянутый тремя его пальцами, всё ещё горящий, всё ещё пульсирующий — судорожно сжался. Я физически ощущал, как мышцы закрываются, как они пытаются защитить то, что осталось от моей узости. Три пальца — это было больно. Это было на пределе. А это... это было в три раза толще. В пять раз длиннее.

Я смотрел на его член и не мог представить. Не мог поверить, что это возможно. Моё тело — моя узкая, тонкая, почти девичья промежность — против этой тёмной, жилистой дубины. Это было всё равно что представить иглу, входящую в глаз. Или поезд, въезжающий в тоннель для мышей.

— Не войдёт... — прошептал я, уже не контролируя свой голос. — Это... это не войдёт в меня.

Я поднял глаза на Карима. Его лицо было тенью — чёрные глаза горели в полумраке, губы раздвинулись в хищной, кровожадной усмешке. Он смотрел на меня — на мой ужас, на мои расширенные зрачки, на мой сдувшийся член — и наслаждался.

— Войдёт, — сказал он. Одно слово. Без сомнения. Без жалости. — Я сделаю так, что войдёт.

Он сделал шаг вперёд. Его член — этот огромный, тёмный, пульсирующий ствол — оказался в двадцати сантиметрах от моего живота. Я чувствовал его жар. Он излучал тепло, как печь. От головки свисала прозрачная капля предэякулята — тягучая, блестящая, она висела на миллиметр, потом сорвалась и упала мне на ногу, на голую кожу выше колена. Горячая. Липкая.

Я вздрогнул, будто меня обожгли.

Он взял свой член в руку — его огромная, мозолистая ладонь обхватила ствол, и я увидел, что пальцы не смыкаются. Они не доставали друг до друга. Оставался зазор — сантиметр, два. Это было наглядным доказательством толщины. Его кулак сжимался вокруг этой плоти, как вокруг бревна.

Он направил его на меня. Головка — грибовидная, блестящая, с широким венчиком — уставилась прямо мне в живот, в область пупка. Я смотрел на неё и понимал: эта штука будет внутри меня. В моей прямой кишке. В том месте, где только что были три его пальца — и они казались мне игрушкой по сравнению с этим.

— Повернись, — приказал он. Голос — низкий, гортанный, не терпящий возражений.

Я не мог двигаться. Ноги приросли к полу. Всё тело было ватным, чужим, непослушным.

Он развернул меня сам. Схватил за плечо — больно, пальцами впился в ключицу — и развернул к стене. Я оказался лицом к холодной штукатурке, носом упёрся в трещины и выбоины. Мои руки сами поднялись, прижались к стене — пальцы растопырены, дрожат. Я стоял, согнувшись, выставив задницу вперёд. Шорты всё ещё были на мне — сбившиеся, мокрые от пота и смазки. Он дёрнул их вниз — ткань треснула по шву — и они упали к моим лодыжкам.

Я остался голым ниже пояса. Мои бледные, дрожащие ягодицы, моя узкая промежность, мой сжавшийся в комок член — всё это было открыто ему.

Я слышал его дыхание за спиной — низкое, тяжёлое, с присвистом. Чувствовал жар его тела. И чувствовал, как что-то огромное, горячее и влажное касается моей ягодицы. Его член. Он приставил его к моей коже — просто положил вдоль ложбинки между ягодицами. Я почувствовал длину — от копчика почти до середины спины. Он был горячим, твёрдым и пульсировал — я чувствовал каждый удар его сердца через эту плоть.

— Боишься? — спросил он. В его голосе не было вопроса — только утверждение.

Я кивнул. Всхлипнул.

— Правильно, — сказал он. И его рука легла на мой затылок — тяжёлая, грубая, прижала меня лицом к стене. — Бойся. Это поможет.

Он отвёл член назад — я услышал влажный звук, когда головка отделилась от моей кожи. А потом я почувствовал, как она касается моего ануса.

Головка. Огромная, грибовидная, горячая. Она легла прямо на растянутое, воспалённое кольцо — и накрыла его целиком. Я чувствовал её вес, её давление, её пульсацию. Она была как крышка люка, закрывающая вход в подвал.

— Не надо... — прошептал я в стену. — Пожалуйста... оно не войдёт...

— --

Много ли желающих почитать следующую часть, может комментарии оставите? ;)

Если история нравится, сделайте мне приятно и поставьте пожалуйста хорошую оценку, спасибо

Желающих жду на моем ТГ канале: - https://t.me/+Xa_2Y-6lrQ01Yjky

А также, у меня есть ИГРА ПО ЭТОМУ СЮЖЕТУ: - https://boosty.to/maximzolotov