Оно росло где-то в глубине, в районе простаты, которую он безжалостно массировал своими грубыми пальцами. С каждым движением, с каждым нажатием волна становилась выше, гуще, ближе. Я чувствовал, как мой член — забытый, никем не тронутый — пульсирует в такт его пальцам, как из головки сочится прозрачная смазка, пропитывая ткань шорт.

Я смотрел на него снизу вверх — его тёмное лицо, его чёрные глаза, его щетину. Он смотрел на меня — с высоты своего роста, с высоты своей силы. И в его взгляде не было жалости. Только любопытство хищника: как далеко можно зайти, как сильно можно растянуть эту узкую, тугую плоть, прежде чем она сдастся окончательно.

— Ещё узкий, — сказал он, растягивая меня тремя пальцами до предела. — Но скоро... будешь готов.

Он вынул пальцы.

Резко, без предупреждения. Я почувствовал, как его шершавые фаланги скользят по растянутому, воспалённому кольцу — и выходят с влажным, чавкающим звуком. Пустота внутри стала мгновенной, зияющей. Мои мышцы ещё несколько секунд судорожно сжимались, хватая воздух, — я видел, как подрагивает моя промежность, как бессильно трепещет анус, пытаясь вернуть форму. Там горело огнём. Каждое нервное окончание было обнажено, каждый микрон кожи — растянут и чувствителен до боли.

Я перевёл дыхание — глубокий, судорожный всхлип. Слёзы ещё не высохли на щеках, они текли по шее, за воротник футболки. Я смотрел на Карима снизу вверх — всё ещё прижатый к косяку, всё ещё дрожащий.

А он уже не смотрел на меня.

Он смотрел вниз. На свои руки. На свои пальцы, блестящие от моей смазки. Он медленно, почти ритуально, облизал один из них — тот самый, который только что был во мне. Я видел, как его тёмный язык скользит по мозолистой подушечке, как он вбирает мой запах. Глаза его были полузакрыты, ноздри раздувались. Это было животное, пробующее свою жертву на вкус.

А потом его руки метнулись к поясу.

Он сорвал штаны. Не расстегнул, не стянул — сорвал. Ткань треснула — я услышал, как лопнула пуговица, как затрещала молния. Одним резким, жадным движением он спустил их вместе с нижним бельём — джинсы и тёмные боксеры упали к его лодыжкам, обнажая мощные, покрытые чёрными жёсткими волосами бёдра.

И я увидел.

Мир остановился.

Воздух в лёгких застыл. Сердце пропустило удар — а потом забилось где-то в горле, часто, хаотично, как птица в клетке. Мои глаза округлились — я чувствовал, как расширяются зрачки, как веки поднимаются до предела, как лоб покрывается испариной.

Я не мог отвести взгляд.

Это было... это было не то, к чему я готовился. Не то, что я представлял в своих робких, испуганных фантазиях. Это было нечто другое. Нечто пугающее. Нечто монументальное.

Его член.

Он уже был полувозбуждён — толстый, тёмный, тяжёлый. Он свисал вниз, как дубина, как кусок живой, пульсирующей плоти, которой не место на человеческом теле. Я смотрел и не верил своим глазам. Даже в покое, даже не полностью твёрдый, он казался огромным — несоразмерным, чужеродным, пугающим.

А потом, прямо на моих глазах, он начал расти.

Я видел, как кровь наливает его — как тёмная, фиолетово-коричневая плоть набухает, поднимается, тяжелеет. Каждая секунда приносила новый сантиметр, новую толщину. Головка — огромная, грибовидная, с ярко выраженным венчиком — показалась из складок крайней плоти, но плоти не было: он был обрезан. Головка была полностью открыта, блестела в тусклом свете аптеки влажной, сияющей поверхностью. Цвет её был на оттенок светлее тела — насыщенный, фиолетово-коричневый, как перезревший инжир.

Ствол. Я не мог оторваться от ствола. Он был толстым — неестественно, неправдоподобно толстым. Мои пальцы не сомкнулись бы вокруг него — я это знал, даже не пробуя. Мозолистая ладонь Карима, огромная, грубая, едва ли могла обхватить его целиком. По всему стволу вздувались мощные продольные вены — они извивались, как подземные реки, пульсировали в такт его сердцу. Я видел, как одна из них — самая толстая, синяя, почти чёрная под кожей — вздрагивала при каждом ударе.

Длина. Он всё рос. Двенадцать сантиметров? Нет. Пятнадцать? Восемнадцать? Я потерял счёт. К тому моменту, как член замер в полной эрекции, он стоял почти вертикально, слегка отклоняясь в сторону живота. Я вспомнил описание из анкеты — 23 сантиметра. Сейчас я видел эти 23 сантиметра воочию. Они тянулись от его лобка почти до пупка — массивные, тяжёлые, живые.

Я перевёл взгляд ниже. Яйца.

Два огромных, тёмных мешка свисали между его ног — каждое размером с перепелиное яйцо, нет, с куриное. Они были тяжёлыми, плотными, налитыми. Мошонка — тёмная, сморщенная, с редкими чёрными волосками — раскачивалась при малейшем его движении. Когда он переступил с ноги на ногу, я услышал глухой, влажный шлепок — яйца ударились о его бедро.

Всё вместе — этот член, эти яйца, эта мощь — выглядело как орудие. Не как часть человеческого тела для продолжения рода или для удовольствия. Как орудие пытки. Как инструмент разрушения.

У меня подкосились колени.

Я почувствовал, как ноги становятся ватными, как всё тело начинает мелко, истерично дрожать. Страх — белый, слепой, животный — ударил в пах, но не так, как раньше. Раньше он смешивался с возбуждением, подогревал его. Теперь он всё затопил. Член, который ещё минуту назад стоял твёрдый и влажный, начал сдуваться — я чувствовал, как он сжимается, прячется в складках кожи, будто пытается спрятаться от того, что увидел.

— Нет... — выдохнул я. Шёпотом. Почти без звука.

Это войдёт в меня?

Эти 23 сантиметра? Эта толщина, этот объём, эта пульсирующая, венозная махина?

Мой анус — только что растянутый тремя его пальцами, всё ещё горящий, всё ещё пульсирующий — судорожно сжался. Я физически ощущал, как мышцы закрываются, как они пытаются защитить то, что осталось от моей узости. Три пальца — это было больно. Это было на пределе. А это... это было в три раза толще. В пять раз длиннее.

Я смотрел на его член и не мог представить. Не мог поверить, что это возможно. Моё тело — моя узкая, тонкая, почти девичья промежность — против этой тёмной, жилистой дубины. Это было всё равно что представить иглу, входящую в глаз. Или поезд, въезжающий в тоннель для мышей.

— Не войдёт... — прошептал я, уже не контролируя свой голос. — Это... это не войдёт в меня.

Я поднял глаза на Карима. Его лицо было тенью — чёрные глаза горели в полумраке, губы раздвинулись в хищной, кровожадной усмешке. Он смотрел на меня — на мой ужас, на мои расширенные зрачки, на мой сдувшийся член — и наслаждался.

— Войдёт, — сказал он. Одно слово. Без сомнения. Без жалости. — Я сделаю так, что войдёт.

Он сделал шаг вперёд. Его член — этот огромный, тёмный, пульсирующий ствол — оказался в двадцати сантиметрах от моего живота. Я чувствовал его жар. Он излучал тепло, как печь. От головки свисала прозрачная капля предэякулята — тягучая, блестящая, она висела на миллиметр, потом сорвалась и упала мне на ногу, на голую кожу выше колена. Горячая. Липкая.

Я вздрогнул, будто меня обожгли.

Он взял свой член в руку — его огромная, мозолистая ладонь обхватила ствол, и я увидел, что пальцы не смыкаются. Они не доставали друг до друга. Оставался зазор — сантиметр, два. Это было наглядным доказательством толщины. Его кулак сжимался вокруг этой плоти, как вокруг бревна.

Он направил его на меня. Головка — грибовидная, блестящая, с широким венчиком — уставилась прямо мне в живот, в область пупка. Я смотрел на неё и понимал: эта штука будет внутри меня. В моей прямой кишке. В том месте, где только что были три его пальца — и они казались мне игрушкой по сравнению с этим.

— Повернись, — приказал он. Голос — низкий, гортанный, не терпящий возражений.

Я не мог двигаться. Ноги приросли к полу. Всё тело было ватным, чужим, непослушным.

Он развернул меня сам. Схватил за плечо — больно, пальцами впился в ключицу — и развернул к стене. Я оказался лицом к холодной штукатурке, носом упёрся в трещины и выбоины. Мои руки сами поднялись, прижались к стене — пальцы растопырены, дрожат. Я стоял, согнувшись, выставив задницу вперёд. Шорты всё ещё были на мне — сбившиеся, мокрые от пота и смазки. Он дёрнул их вниз — ткань треснула по шву — и они упали к моим лодыжкам.

Я остался голым ниже пояса. Мои бледные, дрожащие ягодицы, моя узкая промежность, мой сжавшийся в комок член — всё это было открыто ему.

Я слышал его дыхание за спиной — низкое, тяжёлое, с присвистом. Чувствовал жар его тела. И чувствовал, как что-то огромное, горячее и влажное касается моей ягодицы. Его член. Он приставил его к моей коже — просто положил вдоль ложбинки между ягодицами. Я почувствовал длину — от копчика почти до середины спины. Он был горячим, твёрдым и пульсировал — я чувствовал каждый удар его сердца через эту плоть.

— Боишься? — спросил он. В его голосе не было вопроса — только утверждение.

Я кивнул. Всхлипнул.

— Правильно, — сказал он. И его рука легла на мой затылок — тяжёлая, грубая, прижала меня лицом к стене. — Бойся. Это поможет.

Он отвёл член назад — я услышал влажный звук, когда головка отделилась от моей кожи. А потом я почувствовал, как она касается моего ануса.

Головка. Огромная, грибовидная, горячая. Она легла прямо на растянутое, воспалённое кольцо — и накрыла его целиком. Я чувствовал её вес, её давление, её пульсацию. Она была как крышка люка, закрывающая вход в подвал.

— Не надо... — прошептал я в стену. — Пожалуйста... оно не войдёт...

Головка коснулась моего кольца — и мир сузился до этой точки.

Я чувствовал её всю. Каждый миллиметр этой грибовидной, фиолетово-коричневой махины. Она была горячей — обжигающе горячей, как уголёк, приложенный к самому нежному месту. И тяжёлой. Я чувствовал её вес — она давила на мой анус, как пресс, как кузнечный молот, который вот-вот опустится.

Карим замер. Его дыхание — низкое, хриплое — обжигало мой затылок. Пот капал с его лица мне на спину — тяжёлые, горячие капли, которые растекались по позвоночнику. Я стоял, прижатый к стене, лицом в штукатурку, руками вцепившись в выбоины, и чувствовал, как дрожит всё моё тело — от пяток до макушки.

— Смотри на меня, — приказал он.

Я не мог. Глаза были закрыты — я зажмурился так сильно, что перед веками поплыли красные круги.

Он схватил меня за волосы — его грубая, мозолистая ладонь сжала пряди на затылке, дёрнула назад. Моя голова запрокинулась, шея выгнулась. Я открыл глаза — и увидел его лицо в сантиметре от своего. Чёрные глаза, расширенные зрачки, влажный блеск на губах.

— Смотри, — повторил он. — Смотри, как русская шлюха берёт мой член.

Он усмехнулся — кровожадно, широко, обнажая тёмные дёсны.

— Русские шлюхи, — прошептал он мне прямо в рот, — любят меня. Все любят.

Его бёдра качнулись вперёд — чуть-чуть, на полсантиметра.

Давление.

Я почувствовал, как головка впивается в моё кольцо — не входит, а вдавливается. Она была слишком большой. Мои мышцы — бедные, измученные, растянутые только тремя пальцами — отчаянно сопротивлялись. Я чувствовал, как кожное кольцо натягивается, белеет, трещит по швам. Каждый нерв, каждый микрон плоти кричал.

— Узкая, — прорычал он. — Но я расширю.

Он надавил сильнее.

Я закричал. Нет, не закричал — издал звук, похожий на вой. Он рвался из моей груди, из живота, из самого низа. Это был не стон, не всхлип — это был животный, истеричный вой раненого зверя.

Мои глаза вылупились наружу.

Я чувствовал, как они лезут из орбит — как белки наливаются кровью, как веки не могут их прикрыть. Перед взглядом всё плыло — жёлтый свет лампы, трещины на штукатурке, его чёрные глаза. Я не мог моргнуть. Не мог отвести взгляд. Только смотрел — широко, безумно, испуганно.

Дыхание притупилось. Остановилось. Воздух не шёл в лёгкие — будто кто-то перекрыл трахею. Я открыл рот, пытаясь вдохнуть, но вместо воздуха из горла вырвался только хрип.

Он всё давил.

Его головка — эта чудовищная, грибовидная шляпка — входила в меня по миллиметру. Я чувствовал, как венчик — твёрдый, упругий, как резиновый ободок — перешагивает через мой сфинктер. Это было похоже на то, как если бы я рожал задом наперёд. Каждый микрон продвижения приносил новую волну боли — острой, режущей, разрывающей.

— Да, — выдохнул он. — Да, сучка. Сжимайся. Мне нравится, как ты сжимаешься.

Он вошёл на кончик головки. Самую малость. Но для меня это было всё — весь мир, вся вселенная сжалась до этой точки проникновения. Я чувствовал себя так, будто в меня воткнули раскалённый кол. Кожа вокруг ануса горела, пульсировала, трещала.

Я смотрел в его глаза — и видел в них удовольствие. Чистое, звериное удовольствие от моей боли, от моего страха, от того, как моё тело сопротивляется, но поддаётся.

— Скажи, — прошептал он. — Скажи: «Я русская шлюха, Карим».

Я не мог говорить. Только хрипел, открывая рот, как рыба на берегу.

Он надавил ещё.

Головка вошла глубже — на полсантиметра. Я почувствовал, как венчик проскальзывает внутрь, как моё кольцо наконец поддаётся, обхватывая самую широкую часть. Боль стала не режущей — тупой, распирающей, фоновой. Она заполнила всё тело от поясницы до кончиков пальцев.

Мои глаза всё ещё были выпучены. Дыхание — короткими, судорожными всхлипами. Я дышал ртом, как собака, высунув язык. Слюна текла по подбородку, смешиваясь со слезами и штукатурной пылью.

— Молчишь? — он усмехнулся. — Ничего. Сейчас заговоришь.

Он вошёл ещё.

Головка полностью скрылась внутри меня.

Я завыл — длинно, низко, бесконечно. Это был звук, которого я никогда от себя не слышал. Он шёл из самой глубины — из живота, из кишок, из того места, где прячется последний, самый дикий страх.

Карим замер. Его член — этот огромный, тугой ствол — торчал из меня только головкой. Остальные двадцать сантиметров ждали снаружи. Но даже эта часть была невыносимой. Я чувствовал, как головка распирает меня изнутри, как она давит на стенки прямой кишки, как она касается простаты — и от этого касания мой сдувшийся член дёрнулся, пытаясь встать.

— Видишь? — прошептал он мне в ухо. — Твоя дырочка уже сосёт мою головку. Она хочет. Она любит меня!

Он слегка потянул член назад — я почувствовал, как анус тянется за головкой. А потом она снова вдавилась. Вперёд-назад. Коротко. Медленно. Он трахал меня только головкой — этой огромной, твёрдой грибовидной штукой, которая входила и выходила, входила и выходила, растягивая меня сантиметр за сантиметром.

— Русские шлюхи, — повторил он, ритмично двигая бёдрами. — Все вы одинаковые. Приезжаете в Египет, задираете свои белые задницы и просите: «Трахни меня, Карим, сделай больно, разорви меня». А потом плачете. Но член берёте.

Он сжал мои волосы сильнее, запрокидывая голову ещё выше. Моя шея хрустнула.

— Ты тоже будешь брать, — сказал он. — Весь. До яиц. Потому что я хочу, чтобы ты запомнил: мой член — лучший, что был в твоей жалкой шлюшечьей жизни.

Он остановился. Головка была внутри. Моё кольцо — багровое, растянутое, пульсирующее — судорожно сжималось вокруг его залупы. Я чувствовал каждый миллиметр этой фиолетово-коричневой грибовидной шляпки — она заполняла меня всю, до краёв, распирала так, будто в горло засунули кулак. Мышцы ануса трепетали, бессильно обхватывая ствол, не давая ему выйти, но и не впуская дальше.

Я дышал ртом — коротко, часто, по-собачьи. Слюна текла по подбородку, смешиваясь со слезами и соплями. Мои глаза всё ещё были выпучены, белки налились кровью, перед взглядом плыли жёлтые круги от тусклой лампы. Я не мог говорить. Только хрипел — низко, надрывно, как загнанная лошадь.

— А теперь, — прошептал он мне прямо в ухо, его дыхание было обжигающе-влажным, пахло чесноком и чёрным чаем, — терпи.

И он начал входить глубже.

Медленно. Так медленно, будто у него была вечность. Будто он не трахал меня — а входил в меня как нож в масло, смакуя каждый миллиметр сопротивления, каждую мою судорогу, каждый мой беззвучный крик. Его бёдра двигались вперёд с садистской плавностью — он получал удовольствие не от быстрого траха, а от процесса. От того, как моя плоть уступает, как она трещит, как она сдаётся.

Я чувствовал, как ствол — этот толстый, венозный, тугой ствол — вползает в меня сантиметр за сантиметром. Каждое его продвижение было пыткой. Давление внутри росло — не взрывное, а постепенное, как если бы меня накачивали водой изнутри. Моя прямая кишка расширялась, подстраивалась, принимала эту чужеродную махину. Я чувствовал, как стенки кишечника облепляют его член, как они нагреваются от его жара, как пульсируют в такт его сердцу.

— Чувствуешь, — прошептал он. Его голос был низким, гортанным, в нём звенела влажная, тёмная радость. — Чувствуешь, как тебя распирает, счастье?

«Счастье». Он назвал меня счастьем. В его устах это слово звучало как плевок.

Я застонал. Громко, протяжно, с подвыванием. Стон рвался из груди помимо моей воли — я не мог его сдержать, не мог сделать тише. Он был ответом на это чудовищное распирание. Я чувствовал, как член Карима заполняет меня — не только анус, не только прямую кишку, а всё моё нутро, до самых рёбер. Казалось, он достаёт до желудка.

Мои глаза закрылись сами собой. Веки опустились, будто их кто-то налил свинцом. Я не мог их открыть — давление внутри было таким сильным, что каждый нерв, каждая клетка моего тела была сосредоточена на одном: на этом медленном, неумолимом вторжении.

— Открой глаза, — приказал он. — Я сказал — смотри.

Я не мог. Мои веки дрожали, но не поднимались.

Он сжал мои волосы сильнее — его грубая ладонь дёрнула голову назад, заставляя шею выгнуться в болезненной дуге. Я открыл глаза — и увидел перед собой мутное пятно стены, свои собственные пальцы, вцепившиеся в штукатурку.

— Смотри на себя, — прошептал он. — Как ты берёшь меня. Как твоя дырочка сосёт мой член.

Я опустил взгляд — насколько мог в этой позе — и увидел нашу промежность. Свои бледные, дрожащие ягодицы. И между ними — его тёмный, чудовищный ствол, который наполовину скрылся во мне. Кожа вокруг моего ануса была натянута до прозрачности, багровая, с мелкими трещинками. А он всё входил.

— Медленнее... — прохрипел я. — Пожалуйста... медленнее...

Он усмехнулся.

— Медленнее? — переспросил он, и его бёдра чуть качнулись вперёд — ещё на пару миллиметров. Я взвыл. — Хочешь быстрее? Хорошо.

Он дёрнулся — резко, жёстко, входя сразу на сантиметр. Я закричал. Боль вспыхнула белым пламенем, расползаясь от промежности к пояснице, к яйцам, к животу. Мои ноги подкосились — я повис на его руке, которая держала меня за волосы, и на своей собственной, прижатой к стене.

— Нет! — заорал я. — Нет, не быстрее... медленнее, медленнее, пожалуйста...

Он замер. Его член был во мне уже почти наполовину — я чувствовал его где-то глубоко, у самого входа в сигмовидную кишку. Распирание стало всеобъемлющим. Я дышал только ртом, короткими, судорожными всхлипами. Каждый вдох отдавался пульсацией в анусе.

— Так и будешь просить, — сказал он спокойно, будто речь шла о погоде. — Каждую секунду будешь просить. Но я буду трахать тебя так, как хочу.

Он начал двигаться. Не входить — двигаться. Медленные, короткие толчки туда-сюда, на пару сантиметров. Головка ходила внутри меня, массируя простату, венчик царапал стенки, ствол растягивал и расслаблял, растягивал и расслаблял. Я чувствовал, как мои мышцы начинают привыкать — как они перестают сопротивляться, как они, проклятые, начинают поддаваться.

— Видишь? — прошептал он. — Твоя дырочка учится брать член. Она хочет меня. Она просто стеснялась.

Из моих глаз снова потекли слёзы — не от боли уже, а от унижения. Потому что он был прав. Потому что я чувствовал — где-то там, на глубине, под слоями страха и стыда, зарождалось что-то тёплое, влажное, требовательное. Наслаждение. Гнусное, запретное, неизбежное.

— Заходи глубже, — услышал я свой голос. Он прозвучал чужим, хриплым, утробным. Я не узнал его. — Заходи глубже, пожалуйста...

Он улыбнулся — я почувствовал его улыбку на своей шее, куда он прижался губами.

— Скажи, — прошептал он. — Скажи: «Я русская шлюха, Карим. Трахни меня до конца».

Я закрыл глаза. Сдался.

— Я русская шлюха, — прошептал я в стену. Голос был чужим — хриплым, мокрым, сломленным. — Насади меня до конца, Карим.

Он не стал отвечать. Просто начал входить.

Не быстро. Не рывком. Нет — плавно. Так плавно, будто он делал мне одолжение. Будто этот садистский, растянутый во времени акт был не насилием, а любовью. Его бёдра двигались вперёд с текучей, почти невесомой грацией — я чувствовал, как каждый сантиметр его члена скользит по моим растянутым, мокрым стенкам, как они раздвигаются, принимают, обхватывают.

Это было невыносимо. И одновременно — чертовски, до одури, до потери рассудка — приятно.

Я чувствовал его всего. Каждую вену, каждую неровность на этом тугом, горячем стволе. Он заполнял меня не спеша, давая моему телу время привыкнуть, подстроиться, сдаться без боя. Я чувствовал, как его головка — эта огромная грибовидная залупа — проталкивается глубже, скользя по простате, выжимая из меня сдавленный, влажный стон. Я чувствовал, как ствол растягивает меня изнутри — но не разрывает, а именно растягивает, превращая мою узкую, девственную дырочку в послушное, податливое влагалище.

Он вошёл до основания.

Я понял это не по движению — я понял это по звуку. По тому тяжёлому, влажному шлепку, когда его яйца — огромные, твёрдые, налитые — ударили по моим ягодицам. Шлёпнули с глухим, мясистым звуком, который разнёсся по тихой аптеке, как пощёчина.

Я застонал. Громко. Так громко, что сам испугался этого звука. Это был не стон боли — нет, боль уже притупилась, ушла на второй план, превратилась в фоновое гудение. Это был стон осознания. Осознания того, что все двадцать три сантиметра — вся эта тёмная, венозная, пульсирующая махина — сейчас внутри меня.

Во мне.

В моём узком, бледном, почти девичьем теле.

Я чувствовал его член где-то в животе — казалось, он достаёт до пупка. Моя промежность была набита им под завязку, как переполненный чемодан. Каждое моё движение, каждая попытка вздохнуть отдавались пульсацией в том месте, где его головка упиралась в изгиб прямой кишки.

— Ты любить мой член, — прошептал он мне в затылок. Его голос был низким, влажным, торжествующим. — А он любить тебя.

Он ухмыльнулся — я услышал этот звук, влажное чмоканье губ, почувствовал его довольное дыхание на своей шее.

— Чувствуешь, как он тебя обнимает изнутри? — прошептал он. — Он никогда не хотел никого так сильно, как тебя. Русская шлюха — лучшая шлюха.

Он замер на секунду — просто стоял, погружённый в меня по яйца, и давал мне привыкнуть к этой полноте. Я чувствовал, как его член пульсирует внутри — медленно, тяжело, как второе сердце. Мои мышцы судорожно сжимались вокруг него, облизывали, массировали, не хотели отпускать.

А потом он начал вынимать.

Медленно. Так же плавно, как входил. Его бёдра отодвинулись назад на сантиметр, другой, третий. Я чувствовал, как его ствол скользит по моим стенкам — но теперь в обратную сторону. Это было странное, острое ощущение — будто меня выворачивали наизнанку, будто что-то очень важное, очень родное покидало моё тело.

И тут я почувствовал это.

Его кожица тянулась за его членом.

Я не знаю, как это описать — но моя собственная плоть, мой растянутый, истерзанный анус цеплялся за него. Слипался. Не хотел отпускать. Когда его ствол выходил, я чувствовал, как моя кожица — тонкая, нежная, багровая — тянется за ним, облепляет его.

Он вынул почти полностью — осталась только головка.

Я чувствовал её всю. Каждый миллиметр этой огромной, грибовидной залупы, которая первой ворвалась в меня, растерзала моё сопротивление, проложила путь для всего двадцатитрёхсантиметрового ствола. Теперь она застряла — не хотела выходить. Мой анус, багровый, вывернутый, пульсирующий, сжимался вокруг её венчика с такой отчаянной силой, будто боялся потерять то единственное, что придавало моему существованию смысл.

Я чувствовал, как его головка распирает меня изнутри — даже сейчас, почти вытащенная, она растягивала моё кольцо до предела. Каждое нервное окончание горело, каждое сокращение мышц было криком: «Не уходи». Мой сфинктер — проклятый, предательский сфинктер — обхватывал эту фиолетово-коричневую плоть так плотно, будто прирос к ней. Я не мог его расслабить. Я не хотел его расслаблять.

Карим замер на секунду — я чувствовал его дыхание за спиной, тяжёлое, с присвистом. Он явно наслаждался этим моментом: тем, как моё тело цепляется за него, как не хочет отпускать, как умоляет остаться — даже без слов, одной только судорожной пульсацией мышц.

А потом он дёрнулся.

Головка выскользнула.

Я услышал этот звук — влажный, чавкающий, неприличный. Он разнёсся по тихой аптеке, как выстрел. Мой анус издал его — этот всхлип расставания, когда его венчик, преодолев последнее сопротивление, вышел наружу, царапнув край моего отверстия на прощание. Я почувствовал это царапанье — острое, короткое, почти болезненное — и замер.

И всё. Пустота.

Она обрушилась на меня не постепенно, не волной — мгновенно. В один удар сердца. Только что я был полон — каждый сантиметр моей прямой кишки, каждый изгиб, каждая складка были заполнены его тугой, горячей плотью. Я чувствовал его член везде — в животе, в пояснице, в позвоночнике. Он был мной, я был им.

А теперь — ничего. Только зияющая, ноющая, бесконечная пустота.

Она пульсировала. Я чувствовал, как мой анус судорожно сжимается и разжимается, хватая воздух, пытаясь нащупать то, чего больше нет. Мои внутренние стенки, ещё секунду назад облеплявшие его ствол, теперь тёрлись друг о друга — пустые, влажные, потерянные. Внутри меня было холодно. Так холодно, будто из меня вынули не член, а все внутренности.

Мои ноги дрогнули.

Колени подкосились — я почувствовал, как они складываются, как всё моё тело, лишённое каркаса, начинает оседать вниз. Я едва удержался на стене — пальцы судорожно вцепились в штукатурку, ногти заскребли по известке, оставляя белые полосы. Лоб прижался к холодной стене, пот смешался с пылью.

И в этот момент я ощутил это.

Горячий воздух аптеки.

Он скользнул внутрь меня. Не в лёгкие — в анус. В мою раскрытую, зияющую, ещё не успевшую закрыться дырочку. Я почувствовал, как тёплый, пахнущий лекарствами, пылью и табаком воздух втекает в меня, заполняет ту пустоту, которую только что занимал его член. Медленно, лениво, со свистом.

Каждый глоток воздуха был как пощёчина — напоминание о том, как я раскрыт, как беззащитен, как выставлен напоказ.

Это было самое странное, самое интимное, самое унизительное ощущение в моей жизни. Я стоял, согнувшись, прижавшись лицом к стене, с голой, мокрой, растянутой задницей, выставленной на всеобщее обозрение — и чувствовал, как воздух входит в мою раскрытую дырочку, щекочет её изнутри, касается воспалённых стенок. Я сжимался, пытаясь закрыть вход — но мышцы не слушались. Они были слишком растянуты, слишком уставшими, чтобы подчиняться.

Мои глаза снова наполнились слезами. Горячие, солёные, они потекли по щекам, смешиваясь с пылью и потом.

— Пожалуйста... — прошептал я. Сам не зная, о чём прошу. О том, чтобы он вошёл снова? Или о том, чтобы всё это закончилось? Или о том, чтобы меня просто пристрелили на месте?

Карим тяжело дышал за моей спиной. Я слышал, как он гладит свой член — влажные, шаркающие звуки его мозолистой ладони, скользящей по мокрому, пульсирующему стволу. Потом я услышал глухой, мясистый шлепок — его ладонь опустилась на мои ягодицы. Не больно, а тяжело, собственнически. Он шлёпнул по моей бледной, дрожащей плоти, и я почувствовал, как его пальцы размазывают по моей коже что-то влажное и липкое. Мою собственную смазку. Его слюну. Остатки того, что было внутри меня.

Он растирал эту влагу по моим ягодицам — медленно, грубо, массируя, разминая. Его шершавая ладонь скользила по моей нежной коже, заставляя её краснеть и гореть. А потом его пальцы — толстые, короткие, с грязными ногтями — скользнули в ложбинку между ягодицами и задели моё колечко.

Я вздрогнул. Всё тело свело судорогой — от этой неожиданной ласки после пустоты. Его палец — просто один палец — коснулся моего ануса, и я застонал. Громко, протяжно, жалобно. Потому что это прикосновение было одновременно и пыткой, и обещанием.

Он не торопился входить.

— Хочешь ещё? — спросил он. Тихим, почти ласковым голосом. Будто спрашивал, не хочу ли я добавки чая.

Я всхлипнул. Мокро, по-детски. И кивнул.

Он усмехнулся. Я услышал эту усмешку — влажную, довольную, хищную.

— Хорошая шлюха, — сказал он. — Умная шлюха. А мой член любит умных шлюх.

Он убрал руку с моих ягодиц. На секунду в аптеке повисла тишина — только моё прерывистое дыхание и его низкое, тяжёлое сопение.

А потом он схватил меня за талию.

Его руки — огромные, грубые, как клешни — обхватили мои бёдра. Он дёрнул меня назад, отрывая от стены, и потащил через всю аптеку. Мои сланцы волочились по кафелю, носки цеплялись за стыки плиток. Я не сопротивлялся — не мог. Моё тело было ватным, чужим, подчиняющимся только его воле.

Он толкнул меня в кресло у кассы.

Старое, скрипучее, с потрескавшейся кожей. Я рухнул в него спиной — и тут же почувствовал, как он меня переворачивает, выгибает. Его руки грубо уложили меня так, что моя спина оказалась на сиденье, ноги — задранными на подлокотники, а ягодицы — выгнутыми вверх, навстречу ему. Моя поясница хрустнула от неестественного изгиба. Голова свесилась вниз, я смотрел на мир перевёрнутым — потолок, лампу, пыльные углы.

Он отступил на шаг. Я слышал, как он смотрит на меня — чувствовал его взгляд на своей промежности, на своём раскрытом, зияющем анусе, на своих задранных ногах.

И он свистнул.

Протяжно, громко, с восхищением. Как на скачках, когда выводят лучшего жеребца.

— Эта дырочка просто любовь, — сказал он. В его голосе было искреннее, почти религиозное благоговение.

Я закрыл глаза. Не мог смотреть на его торжество.

Услышал, как он шагнул ближе. Почувствовал жар его тела — он накрыл меня, как одеяло. А потом ощутил, как его головка — огромная, горячая, мокрая — коснулась моего ануса.

Я лежал в кресле, выгнутый, беспомощный, с задранными ногами и открытой дырочкой. Моя спина вжималась в потрескавшуюся кожу сиденья, голова свесилась вниз, мир был перевёрнут — я видел его лицо вверх ногами: тёмное, с горящими чёрными глазами, с щетиной и влажными губами. Он навис надо мной, как скала, как стена плоти и мышц.

А потом он придавил меня.

Мощный, мускулистый мужчина навалился всем весом — его грудь прижалась к моим задранным бёдрам, его живот к моим ягодицам, его член — к моему входу. Я почувствовал, как моё хрупкое, тонкое тело проминается под ним, как кресло скрипит, как мои рёбра сжимаются. Нечем дышать. Только он — запах табака, пота, пряностей; только жар — его кожа пылала, как печь; только давление — его головка вдавливалась в меня, настойчиво, неумолимо.

Я застонал. Громко, протяжно, с подвыванием. Стон рвался из груди помимо воли — и в нём не было ни капли боли. Только наслаждение. Грязное, запретное, всепоглощающее наслаждение от того, как его махина входит в меня, растягивает, заполняет.

Он начал погружаться. Медленно, но с такой силой, будто вколачивал сваю. Каждый сантиметр его ствола — толстого, венозного, тугого — проталкивался в мою узкую, мокрую дырочку, и я чувствовал, как мои внутренности раздвигаются, подчиняются, принимают. Моё кольцо, уже растянутое, уже наученное, обхватывало его с влажным, чавкающим звуком, впускало, всасывало, не хотело отпускать.

Я обхватил его бёдра своими тонкими ногами.

Ноги сами взлетели вверх — бледные, стройные, дрожащие — и сомкнулись вокруг его мощной, покрытой чёрными жёсткими волосами талии. Мои икры прижались к его бокам, мои колени упёрлись в его рёбра, мои ступни скрестились у него за спиной. Я держался за него, как утопающий за спасательный круг — вжимал его в себя, тянул на себя, требовал, чтобы он вошёл глубже, ещё глубже, до самого основания.

Он вошёл полностью.

Я почувствовал, как его лобок — с жёсткими курчавыми волосами — прижался к моим ягодицам. Как его яйца — огромные, тяжёлые, влажные — шлёпнули по моей промежности. Шлёпнули с глухим, мясистым звуком, который разнёсся по аптеке, как барабанная дробь. И я замер. Потому что внутри меня снова был весь он — двадцать три сантиметра тёмной, пульсирующей, живой плоти.

— Да, — прошептал он. — Да, сучка. Принимай.

— ---

Много ли желающих почитать следующую часть, может комментарии оставите? ;)

Если история нравится, сделайте мне приятно и поставьте пожалуйста хорошую оценку, спасибо

Желающих жду на моем ТГ канале: - https://t.me/+Xa_2Y-6lrQ01Yjky

А также, у меня есть канал Бот с продолжениями рассказов: - https://t.me/ZaZan2026_bot