Дима проснулся в половине седьмого утра, как всегда, от того, что кости ломило. Ему был двадцать один год, но тело чувствовало себя на все семьдесят. Рак костей. Диагноз, который ему поставили полтора года назад, превратил его жизнь в бесконечную череду больниц, химиотерапий, уколов, анализов, операций. Последняя операция — два месяца назад — удалила не только опухоль, но и всё, что оставалось от его мужского достоинства. Врачи сказали мягко, с профессиональным сочувствием: «Молодой человек, мы спасли вашу жизнь. Но о сексуальной жизни придётся забыть». Он не плакал тогда. Он уже разучился плакать. Он просто закрыл глаза и кивнул. Он знал, что это конец. Не жизни — жизни ещё было немного, врачи давали год, может быть, два. Конец чего-то другого. Конец надежды на нормальную, человеческую близость. На тепло чужого тела. На то, чтобы почувствовать себя живым.

Он ненавидел свою мать. Ксения, сорок три года, блондинка с густыми волосами и большой, тяжёлой грудью четвёртого размера, была полной противоположностью сына. Она была громкой, яркой, сексуальной, требовательной. Она всегда добивалась своего — деньгами, телом, давлением. Дима был тихим, болезненным, замкнутым. Он жил в мире книг, стихов, образов. Она жила в мире денег, вечеринок, мужчин. Он презирал её за поверхностность, за то, что она никогда не понимала его страданий, за то, что она продолжала жить своей насыщенной жизнью, пока он умирал в своей маленькой комнате, заставленной лекарствами и книгами. Но сегодня он проснулся с одной мыслью. Вчера, когда она уехала на очередную вечеринку, он случайно открыл ящик её письменного стола — она никогда не запирала его, считая, что сын слишком «правильный», чтобы лазить в чужие вещи. Он нашёл жёсткий диск. Чёрный, маленький, без опознавательных знаков. Подключил к ноутбуку. И понял, что это.

Частная видеотека. Папка за папкой. Имена, даты, иногда комментарии. «С мужем, 2019». «С Андреем, отель Украина, 2021». «С двумя, 2022». Он не спал всю ночь. Не смотрел — только пролистывал названия, смотрел на превью, на маленькие застывшие картинки, на которых его мать была совсем не той женщиной, которую он знал. Она была другой. Покорной. Униженной. Счастливой. Он ненавидел её за это. И не мог оторваться. Он открыл первую папку.

Видео первое. Образ грузинки.

Качество хорошее, профессиональная камера, видно, что снимали не на телефон. Комната — дорогой отель, судя по отделке, коврам и огромной кровати с балдахином. На кровати — его мать. Ксения. В чёрном парике с длинными кудрями, с накладными ресницами, с ярким, вызывающим макияжем. На ней ничего нет, кроме чёрных чулок в сетку и золотых серёг. Её грудь — большая, тяжёлая, с тёмными сосками — свободно лежит на груди, соски уже набухшие. Рядом с ней двое мужчин. Один — грузный, лысый, с бородой, с огромным животом и таким же огромным членом. Второй — пониже, коренастый, с рыжими волосами на теле и лице. Оба полностью голые. Дима смотрит на экран, не моргая. Он не знает этих мужчин. Возможно, любовники. Возможно, нанятые актёры. Ему всё равно.

— Давай, грузинка, покажи, как ты любишь, — говорит лысый, и его голос — низкий, хриплый, с явным акцентом.

Ксения улыбается. Не той улыбкой, которой она улыбается сыну — снисходительно, холодно. Другой. Покорной. Жаждущей. Она встаёт на колени перед лысым, берёт его член в рот. Берёт глубоко, до горла, не давясь. Дима знает, что она никогда не была оральным гением — она жаловалась отцу, что ей это не нравится. Но здесь она работает ртом как профессионалка. Слюна течёт по подбородку, она глотает, не выплёвывает, водит языком по стволу, по головке, по яйцам. Рыжий в это время садится на кровать, раздвигает ноги, манит её пальцем. Она подползает к нему, не выпуская члена лысого изо рта. Рыжий берёт её за волосы — парик, он чуть съезжает — и направляет к своему члену. Она берёт два члена в рот одновременно. Лысый и рыжий стоят рядом, их члены у неё во рту, она водит головой взад-вперёд, облизывает их, сосёт, давится. Дима чувствует, как его член — то, что от него осталось — пульсирует. Ему больно. Ему хорошо. Он ненавидит себя за это.

Потом лысый ложится на кровать. Ксения садится на него сверху — но не киской, а грудью. Она зажимает его член между своих сисек — огромных, мягких, покрытых потом и слюной — и начинает двигаться. Вверх-вниз, быстро, ритмично. Её грудь обхватывает его член, как вторая вагина. Рыжий в это время встаёт у её головы, берёт её за волосы и засовывает свой член ей в рот. Она сосёт его, продолжая двигать грудью. Дима видит её лицо — счастливое, покорное, с закрытыми глазами. Он никогда не видел её такой. Никогда.

Лысый кончает ей на грудь. Белая, густая струя попадает на шею, на ключицы, на сиськи. Ксения не останавливается. Она продолжает тереться грудью о его член, пока он не кончает второй раз — уже меньше, но тоже на грудь. Рыжий вытаскивает член из её рта, бьёт её по щеке — не сильно, но звонко. Она не отворачивается. Она улыбается. «Ещё», — говорит она хрипло. Рыжий плюёт ей в лицо. Она не вытирается. Потом он кончает ей в рот. Она глотает, не давясь. Лысый встаёт, подходит к ней сзади, бьёт её по заднице — раз, другой, третий. На коже остаются красные следы. Она стонет — не от боли, от удовольствия. Потом оба мужчины кончают ей на лицо одновременно. Сперма заливает глаза, нос, губы. Она сидит на коленях, вся в сперме, и улыбается. В камеру. Диме кажется, что она смотрит прямо на него.

Видео второе. Секретарша.

Он уже посмотрел первое видео — то, где она была грузинкой, где её трахали между сисек и кончали на лицо. Его тошнило. У него стоял — то, что осталось от стояка после операций. Ему было больно, стыдно, постыдно, и он не мог оторваться. Он открыл вторую папку.

Видео называлось «Секретарша. Офис. 2021». Дима знал этот год. Отец тогда ещё был жив. Они все ещё жили в той большой квартире на Кутузовском. Мать ходила на работу — она тогда действительно работала в какой-то компании, кажется, финансовым директором. Он не вникал. Ему было восемнадцать, он только что поступил в университет, у него была девушка, у него была жизнь. А потом всё рухнуло — диагноз, химия, боль, смерть отца, снова боль. И вот он сидит здесь, смотрит, как его мать сосёт член у его отца под столом.

Он нажал «Play».

Экран засветился. Качество было отличным — видно, снимали на профессиональную камеру, со штатива. Комната была большой, светлой, с панорамным окном, за которым угадывалась Москва-Сити. Офис. Дорогой. Кожаные кресла, массивный стол из красного дерева, на столе — ноутбук, папки с бумагами, чашка кофе, которая ещё дымилась. В кресле сидел мужчина. Дима узнал его сразу, и у него перехватило дыхание. Отец. Владимир Сергеевич. Пятьдесят два года, седые волосы на висках, строгий костюм-тройка, галстук с золотой запонкой. Он выглядел как настоящий начальник — уверенный, спокойный, властный. Дима помнил его совсем другим — тихим, забитым, который делал всё, что скажет мать. Который боялся её крика. Который уходил в себя, когда она начинала скандалить. А здесь — здесь он был на своём месте. Здесь он был хозяином.

Отец пил кофе. Маленькими глотками, не торопясь. Одной рукой держал чашку, другой листал бумаги — какие-то отчёты, договоры, Дима не разбирал. Иногда он делал пометки ручкой — серебряной, дорогой. Его лицо было сосредоточенным, будто он действительно работал, будто под столом у него никто не сидел. Но Дима знал. Он уже видел край её юбки, выглядывающий из-под столешницы. Он уже видел её руки — тонкие, с длинными пальцами, которые расстёгивали ширинку отца.

Ксения сидела на коленях. На ней была строгая юбка-карандаш — чёрная, до колена, с маленьким разрезом сзади. Белая блузка, застёгнутая на все пуговицы, с кружевным воротничком. Волосы собраны в тугой пучок на затылке. На носу — очки в тонкой золотой оправе. Она выглядела как настоящая секретарша — скромная, незаметная, дисциплинированная. Дима никогда не видел её такой. Она всегда была громкой, яркой, требовательной. А здесь — здесь она была тихой. Покорной. Почти незаметной.

Она расстегнула ширинку отца. Медленно, аккуратно, будто боясь порвать ткань. Достала его член. Он был уже твёрдым — Дима видел, как он стоял, как пульсировал, как головка блестела в свете лампы. Ксения наклонилась. Взяла член в рот. Медленно. Аккуратно. Её губы обхватили головку, язык скользнул по уздечке. Она начала сосать — плавно, ритмично, без спешки. Её голова двигалась взад-вперёд, щёки втягивались, руки гладили его яйца. Дима смотрел на это и не верил своим глазам. Его мать, которая жаловалась отцу при нём, что терпеть не делает минет, которая говорила, что это унизительно и грязно, — сейчас она стояла на коленях и с радостью заглатывала его член.

Отец не смотрел на неё. Он продолжал пить кофе. Листать бумаги. Делать пометки. Иногда он отхлёбывал из чашки, ставил её на блюдце, брал ручку, писал что-то в договоре. Его лицо не выражало ничего — ни удовольствия, ни возбуждения, ни даже удовлетворения. Он просто работал. А под столом его жена давилась его членом.

Дима почувствовал, как его собственный член — то, что от него осталось — начал пульсировать. Это было больно. Врачи сказали, что эрекция невозможна, что нервные окончания повреждены, что он никогда не сможет испытать оргазм. Но тело помнило. Тело хотело. Тело требовало того, чего уже не могло получить. Он сжал зубы, сжал простыню в кулаке, продолжил смотреть.

— Быстрее, — сказал отец. Не отрываясь от бумаг. Голос — спокойный, ровный, будто он просил принести чай.

Ксения ускорилась. Её голова задвигалась быстрее, слюна потекла по подбородку, закапала на его брюки. Она не вытиралась. Она глотала, втягивала щёки, водила языком по стволу. Её руки сжали его яйца — нежно, но настойчиво. Дима слышал, как она дышит — тяжело, через нос, потому что рот был занят. Её лицо покраснело, на лбу выступила испарина. Она выглядела так, будто занималась самой тяжёлой работой в своей жизни. И при этом была счастлива.

Отец допил кофе. Поставил чашку на блюдце — звон фарфора прозвучал неожиданно громко в тишине офиса. Он отодвинул бумаги, закрыл ноутбук. Только тогда он посмотрел на неё. Сверху вниз. Как на прислугу. Как на вещь. Его рука опустилась, взяла её за волосы — крепко, до боли — и вытащила член из её рта. Она посмотрела на него снизу вверх. Её глаза блестели. Губы были опухшие, красные, покрытые слюной и его предэякулятом. На подбородке — прозрачные дорожки. Она не вытерла их. Она ждала.

— Встань, — сказал он.

Она встала. Колени, наверное, затекли — она пошатнулась, но удержалась. Отец взял её за плечо, развернул, наклонил над столом. Её грудь — огромная, тяжёлая, четвёртого размера — с глухим стуком упала на бумаги. Дима увидел, как сминаются договоры, как летят в стороны папки, как чашка с остатками кофе подпрыгивает и замирает на самом краю. Юбка задралась, открывая её задницу — в чёрных кружевных трусах, таких маленьких, что они почти ничего не скрывали. Кружево было тонким, почти прозрачным, и Дима видел, как между её ног уже расплылось влажное пятно. Она была мокрой. Она была готова.

Отец снял ремень. Кожаный, дорогой, с массивной золотой пряжкой. Сложил его вдвое — так, чтобы пряжка оказалась в ладони, а ремень свисал петлёй. Он не торопился. Он смаковал момент. Дима видел, как его рука занеслась для удара. Как мышцы на предплечье напряглись. Как ремень свистнул в воздухе.

Удар.

Раз. Кожаный ремень обжёг её задницу, оставляя красную, ровную полосу. Ксения вскрикнула — негромко, скорее выдохнула, чем закричала. Её тело дёрнулось, но она не встала. Осталась лежать на столе, прижатая его рукой.

Два. Удар пришёлся ниже, почти на бедро. Кружево трусов не защищало — Дима видел, как на коже проступает второй след, ярко-розовый, горячий. Мать застонала — от боли? от удовольствия? Дима не мог понять. Её пальцы вцепились в край стола, ногти побелели от напряжения.

Три. Удар был сильнее. Ремень сложился вдвое, и его край пришёлся прямо по влажному пятну на трусах. Ксения вскрикнула громче, выгнулась, приподняла таз, будто подставляясь под новый удар. Отец не заставил себя ждать.

Четыре. Пять. Шесть. Дима сбился со счёта. Удары сыпались один за другим, ритмичные, хлёсткие, как метроном. Каждый удар заставлял её тело вздрагивать, каждый удар вырывал из её груди то стон, то всхлип, то тихий, сдавленный крик. Её задница была красной — не розовой, а ярко-алой, с полосами, которые вздувались, становились горячими на вид. Кружево трусов промокло насквозь — не от слюны, от её собственной смазки, которая текла по ногам, капала на пол, на ковёр.

— Считай, — сказал отец. Голос всё такой же ровный, спокойный.

— Семь, — прошептала она. — Восемь. Девять. Десять.

На десятом ударе она кончила. Дима увидел это — как её тело выгнулось дугой, как ноги подкосились, как она повисла на столе, удерживаясь только его рукой на затылке. Её крик был громким — не тем театральным стоном, который она издавала на первом видео, а настоящим, животным, вырванным из самой глубины. Её киска пульсировала под трусами — Дима видел, как кружево сжимается и разжимается, как влажное пятно расползается, становясь размером с ладонь. Она тяжело дышала, её плечи тряслись. По щекам текли слёзы — не от боли, от чего-то другого.

Отец бросил ремень. Он упал на пол с глухим стуком. Не торопясь, он расстегнул ширинку — там уже всё было готово, член стоял твёрдый, пульсирующий, с каплей предэякулята на головке. Он отодвинул кружево трусов в сторону — раздвинул ткань пальцами, открывая её киску, мокрую, набухшую, готовую. И вошёл. Сзади. Одним движением, до конца. Ксения закричала — от того, как он заполнил её, от того, что она была пустой, а теперь снова полной. Он начал двигаться — жёстко, быстро, без нежности. Его бёдра били по её красной, избитой заднице, и каждый удар отдавался шлепком — влажным, громким. Она стонала в бумаги, сжимала их пальцами, рвала. Листы летели в стороны, покрывались её слюной, её слезами, её потом. Она не пыталась их сохранить. Она не пыталась ничего контролировать.

Отец трахал её молча. Только дыхание — тяжёлое, хриплое — выдавало его возбуждение. Он смотрел на её спину, на её пучок, который разваливался, на её руки, которые сжимали край стола. Он смотрел на неё как на вещь. Как на инструмент. Как на дыру, которую нужно заполнить. И она принимала это. Она хотела этого. Она кончила снова — на его члене, сжимая его изнутри, заставляя его застонать впервые за всё видео.

Он кончил через минуту. Дима увидел, как его тело напряглось, как он вжался в неё до конца, как его член пульсировал внутри неё, выбрасывая сперму. Ксения чувствовала это — она выгнулась, замерла, закричала в последний раз — тихо, на выдохе. Он вышел из неё. Сперма потекла по её ногам, смешиваясь с её соками, капая на ковёр. Он застегнул ширинку. Поправил галстук. Сел в кресло, снова взял бумаги, сделал глоток уже холодного кофе.

— Убери со стола, — сказал он.

Ксения поднялась. Её ноги тряслись, она пошатывалась. Она вытерла с бумаг свою слюну и свою сперму — рукой, не глядя. Привела себя в порядок — поправила юбку, заколола выпавшие волосы, вытерла лицо платком. Она не смотрела на него. Она вышла из кадра. Дима слышал, как открылась дверь, как щёлкнул замок.

Видео закончилось. Чёрный экран. Дима сидел, глядя в пустоту. Его член пульсировал — больно, постыдно, настойчиво. Он ненавидел мать. Он ненавидел отца. Он ненавидел себя за то, что смотрел, за то, что хотел, за то, что не мог оторваться. Он закрыл ноутбук, откинулся на подушку, закрыл глаза. В голове крутилась одна мысль: «Почему она никогда не была такой с нами? Почему он мог получить это, а мы — нет?» Он знал ответ. Потому что они были её семьёй. А семья — это не про секс. Семья — это про контроль. А секс — про власть. И она всегда выбирала власть. Но иногда, очень редко, она выбирала подчинение. И это подчинение было самым эротичным, что он когда-либо видел. Он ненавидел её за это. И не мог перестать смотреть.

Видео третье. Продавщица в кондитерской.

Маленькое помещение, стойка с пирожными, витрина, запах ванили и корицы. Ксения в белом переднике и маленькой белой шапочке. Под передником — ничего. Она голая. Её грудь свисает, соски касаются стойки. Перед ней — мужчина. Незнакомый, лет пятидесяти, с седыми висками и жёстким лицом. Он берёт банку со взбитыми сливками, встряхивает, и начинает обмазывать её грудь. Белая, сладкая пена покрывает её сиськи, живот, ключицы. Она стоит неподвижно, смотрит в камеру. Мужчина наклоняется, слизывает сливки с её соска. Потом с другого. Потом берёт ложку, зачерпывает сливки, кормит её с ложки. Она ест, облизывает ложку, как кошка. Потом он разворачивает её, наклоняет над стойкой, задирает передник. Её задница открыта. Он шлёпает её — сильно, звонко, оставляя красные следы. Она стонет. Он входит в неё — сразу, без прелюдий, грубо. Трахает её, пока она вцепилась в стойку, пока пирожные трясутся на витрине. Он унижает её словами — «шлюха», «корова», «дыра». Она не возражает. Она просит больше.

Потом она садится на него сверху — поза наездницы. Скачет на его члене, как на лошади, её сиськи подпрыгивают, сливки капают на пол. И в этот момент звонит телефон. Её телефон, розовый, в чехле со стразами. Она берёт трубку. На экране — «Подруга». Она отвечает. Голос — спокойный, будто ничего не происходит.

— Алло, Лен, привет. Да, всё нормально. Работаю.

Она продолжает скакать на члене. Мужчина снизу улыбается, сжимает её ягодицы, помогает ей двигаться.

— Нет, завтра не смогу, у меня планы. А что ты хотела? Да, я слышу тебя.

Она стонет — тихо, чтобы не услышала подруга, но Дима слышит. Он видит, как она закусывает губу, чтобы не закричать.

— Да, Лен, я перезвоню. Потом. Давай, пока.

Кладёт трубку. И кричит. Потому что кончает. Прямо на его члене. Он кончает следом — в неё. Она сползает с него, садится на колени, облизывает его член, вытирает его слюной. Потом встаёт, поправляет передник, улыбается в камеру. На её груди засыхают сливки. На губах — сперма. Дима смотрит на её улыбку и не знает, что чувствовать.

Видео четвёртое. Образ скромной еврейки 40-х годов.

Это самое страшное видео. Самое чёрное. Самое порочное. Дима смотрит на экран и не может оторваться. Чёрно-белая картинка — стилизация под старую плёнку. Комната похожа на барак. Голые стены, бетонный пол, железная кровать с тонким матрасом. На стене — плакат с нацистской символикой. Ксения в образе — скромная еврейка. На ней серое платье до колена, на голове платок, на груди — нашитая жёлтая звезда Давида. Она стоит, опустив голову, сложив руки перед собой. Рядом с ней трое мужчин в форме. Немцы. Высокие, светловолосые, с холодными глазами. У одного на поясе — плётка. У другого — пистолет. Третий держит кнут.

— Ты будешь делать то, что мы скажем, — говорит первый. Голос ледяной. Ксения кивает. Не поднимает головы.

Она опускается на колени. Первый подходит к ней, расстёгивает ширинку. Его член уже твёрдый. Он берёт её за волосы, заставляет смотреть вверх. «Открой рот». Она открывает. Он входит. Грубо, глубоко, до горла. Она давится, но не сопротивляется. Второй подходит сзади, задирает её платье. Её задница голая — под платьем ничего нет. Он плюёт на свои пальцы, смазывает её анус, потом входит — пальцем сначала, потом членом. Она стонет, но не прекращает сосать у первого. Третий садится на железную кровать, раздвигает ноги, манит её пальцем. Она подползает к нему — с членом первого во рту и членом второго в заднице. Третий берёт её за волосы, прижимает лицом к своей заднице. «Лижи», — говорит он. Она лижет. Она водит языком по его анусу, по промежности, по яйцам. Потом первый выходит из её рта, подходит сбоку, бьёт её по щеке — сильно, так что голова отлетает в сторону. Она не плачет. Она возвращается к лизанию. Второй продолжает трахать её в задницу — быстро, жёстко. Третий кончает — не на лицо, нет. Он кончает в её рот. Она глотает. Потом кончает второй — в задницу. Она чувствует, как горячая сперма заливает её изнутри. Потом первый — на лицо. Белая, густая струя попадает в глаз, на губы, на платок. Она сидит на коленях, вся в сперме, с текущей из задницы спермой, с открытым ртом. И улыбается.

Они переворачивают её. Кладут на железную кровать головой вниз — ноги на подушке, голова свешивается с края, почти касается пола. Её рот открыт. Первый встаёт перед ней, засовывает член в её горло — глубоко, до самого основания. Она не дышит. Её горло пульсирует вокруг его члена. Второй входит в её киску — сверху, с размаху. Третий — в задницу. Она заполнена со всех сторон. Три члена трахают её одновременно — в рот, в киску, в задницу. Её грудь трясётся, сиськи бьют по лицу. Её глаза закатываются. Она не стонет — не может, у неё забит рот. Она просто висит на их членах, как кусок мяса. Они трахают её долго — минут десять, может, больше. Потом кончают все вместе — в рот, в киску, в задницу. Сперма вытекает из неё со всех сторон. Она лежит неподвижно, тяжело дыша. Потом медленно поднимается, встаёт на колени, смотрит в камеру. Её лицо — в сперме, в слезах, в слюне. Она улыбается.

Дима закрывает ноутбук. Его руки трясутся. Его член — то, что от него осталось — пульсирует. Ему больно. Ему стыдно. Он ненавидит мать. Он ненавидит себя за то, что не может оторваться от этих видео. За то, что они — единственное, что заставляет его чувствовать себя живым. Он ложится на кровать, смотрит в потолок, вспоминает её улыбку. Её счастливую, покорную, униженную улыбку. И плачет. Потому что он никогда не узнает, что это такое — быть желанным. Быть использованным. Быть любимым. Он умирает. А она продолжает жить. Сниматься. Улыбаться. Он ненавидит её. И не может без неё.

Хотели бы заказать эксклюзивный порно рассказ, написанный специально для вас по вашему сюжету?

Напишу без табу про вашу жену, подругу, коллегу

Пишите в личные сообщения, подробно расскажу все условия.