С Варварой всё оставалось по-прежнему — субботние ночи, тёплая вода в тазу, Её ноги в моих руках, поцелуи и тихие разговоры при свече. Но теперь добавилось нечто новое: подготовка к главному событию.

За три дня до назначенной субботы матушка призвала меня к себе.

— Илья, — сказала она, откладывая вязание. — Розги для твоего наказания должны быть свежими. Не те, что в чулане лежат, засохшие, а настоящие, берёзовые, хорошо вымоченные. Ступай в сад, нарежь сам. Варвара тебе покажет, какие выбирать. И чтобы к вечеру пятницы были готовы.

У меня перехватило дыхание. Самому нарезать розги — для собственной порки! Это было выше всяких ожиданий.

— Слушаюсь, маменька, — только и смог вымолвить я.

Варвара ждала меня в саду, у старой берёзы, что росла у самой ограды. В руках у неё был садовый нож и верёвка.

— Ну что, раб, — усмехнулась она, когда я подошёл. — Будешь орудия своего наказания готовить. Нравится?

— Да, Госпожа, — выдохнул я, чувствуя, как внутри всё замирает от странной смеси стыда, страха и сладкого предвкушения.

— Тогда смотри и запоминай, — Варвара подошла к берёзе, провела рукой по свисающим ветвям. — Розги должны быть ровные, без сучков. Видишь вот эту? — Она указала на тонкий, гибкий прут. — Хорошая. Гнётся, но не ломается. Такая и хлещет больно, и след оставляет красивый.

Я смотрел на её руки, на то, как она выбирает ветви, отбрасывая кривые и сучковатые, как связывает их в пучки. Дышал я часто и глубоко, как после бега.

— А эти, — она показала на более толстые прутья, — для особых случаев. Если провинился сильно. Ими больнее, они рубят, а не стегают. Тебе, я думаю, такие не понадобятся. Ты у нас послушный.

— Я постараюсь всегда быть послушным, Госпожа, — ответил я, берясь за нож.

Мы нарезали три добрых пучка. Варвара показывала — я резал. Каждый срез отдавался во мне дрожью. Я готовил то, что через несколько дней будет плясать по моей заднице, оставляя красные полосы. И от этой мысли дыхание сбивалось, а руки начинали дрожать.

— Ты чего трясёшься? — спросила Варвара, заметив моё состояние.

— Не знаю, Госпожа. Волнуюсь.

— Волнуйся, — кивнула она. — Это правильно. А знаешь, что я тебе скажу, Илья?

— Что, Госпожа?

Она присела на садовую скамью, жестом велев мне опуститься на колени рядом. Я повиновался.

— У нас в посёлке, откуда я родом, — начала она задумчиво, — парней секли до самого совершеннолетия. Матери секли, бабки, тётки. Это считалось правильным воспитанием. Чтобы не зазнавались, чтобы знали своё место.

Она помолчала, глядя куда-то вдаль, поверх садовых деревьев.

— А когда женились, то часто жёны продолжали. Не все, конечно, но многие. Моя тётка, например, своего мужа регулярно порола. И знаешь, что она говорила?

— Что? — прошептал я.

— Если жена порет мужа — значит, любит. Значит, заботится о нём. Хочет, чтоб он был хорошим, послушным, верным. А муж, если умный, это понимает и благодарен бывает.

Она перевела взгляд на меня.

— Так что ты, Илья, когда женишься, обязательно попроси жену, чтобы продолжала тебя пороть. Не для боли — для порядка. Для мира в семье. Чтобы ты помнил всегда, кто главнее. Понял?

— Понял, Госпожа, — ответил я, чувствуя, как слова её западают глубоко в душу. — Я так и сделаю. Обязательно.

— То-то же, — Варвара удовлетворённо кивнула. — А теперь неси розги в чулан, в ведро с водой поставим. Пусть вымачиваются до субботы. Чем мокрее, тем больнее.

Я взял пучки и понёс, чувствуя их вес — не физический, а какой-то другой, символический. Я нёс своё наказание. Своё очищение. Свою любовь к женщинам, выраженную в этих тонких, гибких прутьях.

В чулане, опуская розги в ведро с холодной водой, я вдруг поймал себя на мысли, что улыбаюсь. Глупо, счастливо, немного безумно. Варвара стояла в дверях, скрестив руки на груди, и смотрела на меня.

— Нравится? — спросила она.

— Да, Госпожа, — ответил я честно. — Очень.

— Чудак, — усмехнулась она, но в глазах её светилось тепло. — Ладно, идём. Вечером, как всегда, жду.

— Приду, Госпожа.

Вечером, стоя на коленях в её каморке и омывая её ноги, я чувствовал себя абсолютно счастливым. Месяц ожидания подходил к концу. Завтра была суббота.

— Боишься? — спросила Варвара, глядя на меня сверху вниз.

— Боюсь, Госпожа, — признался я, целуя её ступню.

— И правильно. Страх — часть служения. Но помни: всё, что делают с тобой женщины, — во благо. Мы хотим сделать тебя лучше. Чище. Достойнее.

— Я знаю, Госпожа. И благодарен.

— Тогда целуй и ступай. Завтра трудный день. Тебе понадобятся силы.

Я поцеловал её ноги в последний раз и вышел в темноту коридора. В голове шумело, сердце колотилось, но на душе было удивительно спокойно.

Завтра. Завтра всё свершится. И я стану ещё на шаг ближе к тому, кем должен быть.

***

Суббота наступила серым, но тихим днём. С утра в доме стояла непривычная суета — Настасья носилась с чашками, буфетчик протирал серебро, матушка отдавала распоряжения то на кухню, то в гостиную. Я сидел в своей комнате, стоя на коленях перед иконой — не столько молился, сколько пытался унять дрожь в коленях.

К двум часам начали съезжаться гости.

Первой прибыла тётушка, матушкина сестра, Вера Николаевна — полная, важная дама с громким голосом и привычкой всех поучать. С ней две кузины: Оля, шестнадцати лет, темноволосая и серьёзная, и Наталья, пятнадцати, смешливая и вертлявая.

— Анна, ну и затея у тебя! — гремела тётушка в прихожей. — Письмо твое получила — глазам не поверила! Публичная порка! В наше время!

— В наше время, сестрица, — спокойно отвечала матушка, — мужчины распустились до невозможности. Пора возвращать порядок.

Вскоре подкатила карета Воронцовых. Графиня Елена Петровна, худая и величественная, с тремя дочерями: Анной (семнадцать лет), Софьей (шестнадцать) и младшей, Екатериной (пятнадцать). Девушки были в светлых платьях, с локонами и лентами, и щебетали, как птички, пока их мать обменивалась с моей светскими любезностями.

Я видел всех через щёлку в двери своей комнаты, и сердце моё колотилось где-то в горле. Семь женщин. Семь Госпожей будут смотреть на моё унижение. Семь пар женских глаз увидят меня голым под розгами.

Варвара зашла ко мне за полчаса до назначенного времени. Она была в строгом тёмном платье, волосы убраны под наколку, в руках — приготовленные розги, которые я сам нарезал в саду.

— Готовься, — сказала она негромко. — Сто розог. Матушка велела не жалеть.

— Я готов, Госпожа, — ответил я, чувствуя, как внутри всё холодеет и горит одновременно.

— Тогда идём. Пора.

В гостиной было торжественно и страшно.

Посередине комнаты, на том самом месте, где обычно стоял круглый стол с журналами, теперь возвышалась специальная лавка — длинная, низкая, обитая тёмной кожей. У неё были покатые края и ремни по бокам — чтобы пристёгивать наказуемого, если он слишком рвётся.

Вдоль стен, полукругом, стояли кресла и стулья. В них уже расположились приглашённые дамы.

Матушка сидела в центре, в своём любимом кресле с высокой спинкой — как королева на троне. Рядом с ней — тётушка Вера Николаевна, справа — графиня Воронцова. Девушки — мои кузины Оля и Наталья и три сестры Воронцовы — разместились чуть поодаль, на стульях, и смотрели на меня с живым, жадным любопытством.

Марина стояла у окна, скрестив руки на груди. Она поймала мой взгляд и чуть заметно кивнула — ободряюще или приказывая, я не понял. Но в глазах её горел тот самый огонёк, который я видел, когда целовал её туфельки.

Варвара замерла у лавки, с розгами в руках, прямая как струна.

Матушка поднялась с кресла, и в гостиной наступила тишина.

— Дорогие гости, — начала она своим низким, властным голосом. — Я пригласила вас сегодня не на пустое чаепитие. Я пригласила вас на зрелище поучительное и, смею надеяться, полезное для воспитания наших дочерей и племянниц.

Она обвела взглядом собрание, задержалась на девушках.

— Мы живём в новое время. Время, когда женщина должна занять подобающее ей место — место Госпожи, место повелительницы. Патриархат, когда мужчина считал себя главой семьи, уходит в прошлое. Но для того, чтобы мужчины приняли новый порядок, чтобы они знали своё место и не смели перечить, их необходимо воспитывать. Держать в строгости.

Она взяла со столика одну из розог — тонкую, гибкую, зловеще поблёскивающую влажной корой.

— Лучшее средство для этого — розги. Старое, испытанное средство, которое наши бабки и прабабки применяли к своим мужьям, сыновьям и слугам. Сегодня я хочу показать вам, как это делается.

Матушка указала на меня рукой с розгой.

— Мой сын, Илья, осознал свою мужскую природу. Он понял, что его место — у ног женщины. Он добровольно просил меня о наказаниях, чтобы воспитать в себе покорность и смирение. И сегодня мы исполним его просьбу.

Она сделала паузу, и я слышал, как стучит моё сердце.

— Вы спросите, в чём его вина? Отвечу: вина мужчины перед женщиной заключается уже в том, что он родился мужчиной. В его грубости, в его гордыне, в его вечном желании главенствовать. Это — первородный грех мужчины. И искупать его он должен покорностью и болью. Сегодня мой сын получит сто розог. Сто — за каждый день, когда он мог бы проявить непочтение, но был прощён. Сто — чтобы запомнил навсегда: женщина всегда права, а мужчина всегда виноват.

Тётушка Вера Николаевна одобрительно закивала. Графиня Воронцова чуть приподняла бровь, но промолчала. Девушки переглянулись — кто с ужасом, кто с восхищением.

— Варвара, — позвала матушка. — Приступай.

Варвара шагнула вперёд и поклонилась собравшимся дамам.

Варвара подошла ко мне и взяла за руку. Пальцы её были твёрдыми и холодными.

— Раздевайся, — сказала она негромко, но так, что слышали все. — Спусти штаны и ложись на лавку.

Я стоял как в тумане. Десять пар женских глаз смотрели на меня. Десять женщин разного возраста — от пятнадцати до пятидесяти — ждали, когда я обнажусь перед ними.

Руки мои дрожали, когда я расстёгивал пуговицы на брюках. Я стянул их вместе с нижним бельём до колен и, чувствуя, как горит лицо от стыда, подошёл к лавке. Лёг на неё животом вниз, уткнувшись лицом в сложенные руки. Кожа лавки была прохладной, и от этого контраста с пылающим лицом меня пробрала дрожь.

— Руки подложи под себя, — скомандовала Варвара. — Не вздумай закрываться.

Я повиновался. Теперь мои ягодицы были полностью открыты взглядам всех собравшихся дам. Я слышал лёгкий шёпот — девушки перешёптывались, и от этого стыд становился ещё острее.

Первый удар обжёг, как огнём.

Я вздрогнул всем телом, но сдержал крик. Розга впилась в кожу, оставляя жгучую полосу. Второй — рядом, третий — чуть ниже. Варвара стегала методично, не торопясь, давая мне прочувствовать каждый удар.

— Раз, два, три... — считала она вслух.

Я стискивал зубы и сжимал в кулаки край лавки. Боль была острой, жгучей, но где-то глубоко внутри неё пряталось то самое сладкое чувство, которое я испытывал каждый раз, стоя перед Варварой на коленях. Меня секла моя Госпожа. Моими собственными розгами. На глазах у целого собрания женщин.

— Двенадцать, тринадцать, четырнадцать...

После двадцатого удара я перестал считать. Всё тело горело, как в огне, слёзы уже текли по щекам, но я молчал, вцепившись зубами в губу.

— Двадцать пять... двадцать шесть... — ровный голос Варвары не умолкал.

Я всхлипнул. Сначала тихо, потом громче. Боль стала невыносимой — не физически, а как-то по-другому, глубоко, до самого нутра.

— Маменька... — вырвалось у меня жалобно. — Маменька, простите...

— Рано просить прощения, — холодно ответила матушка. — Продолжай, Варвара.

Розги впивались в израненную кожу, и каждый удар отзывался теперь уже не острой болью, а сплошным, глухим огнём. Я закричал — не сдержался, закричал в голос.

— Маменька! Не надо больше! Пожалейте! Я буду покорным! Буду слушаться! Ой! Варвара, миленькая, пощади!

— Тридцать девять... сорок... — неумолимо считала Варвара.

Матушка встала с кресла и подошла ближе. Я видел её юбку у самого края лавки.

— Чтоб слушался! — приговаривала она в такт ударам. — Чтоб покорным был! Чтоб не смел перечить! Чтоб всех женщин почитал, как Госпожей! Чтоб на коленях стоял перед нами!

— Буду! — кричал я сквозь слёзы. — Всё буду! Маменька, простите! Я раб ваш! Я раб! Ой, больно! Госпожи, простите меня!

Я услышал смешки — девушки за моей спиной перешёптывались и хихикали. От этого стыд становился ещё нестерпимее, но и слаще одновременно. Они видели меня таким — голым, беспомощным, рыдающим под розгами. И это зрелище их забавляло.

— Пятьдесят... — выдохнула Варвара, останавливаясь. — Передохни немного.

Я лежал, сотрясаясь от рыданий, и чувствовал, как кровь пульсирует в каждой полосе на теле. Боль не отпускала, но в ней было что-то очищающее, освобождающее.

— Посмотрите на него, — услышал я голос графини Воронцовой. — Совсем мальчик ещё, а уже учится покорности. Моим дочерям это на пользу пойдёт — видеть, как надо воспитывать мужей.

— Представляю, как буду своего пороть, — зазвенел молодой голосок — кажется, Наталья, моя кузина. — Чтоб смирный был как этот.

Девушки засмеялись.

— Продолжай, Варвара, — скомандовала матушка.

Удары посыпались снова. Я уже не кричал — я выл в голос, не стесняясь слёз, не пытаясь казаться сильным. Какая там сила! Я был ничтожеством, рабом, куском мяса под женскими розгами, и это было моё истинное место.

— Семьдесят пять... семьдесят шесть...

— Маменька! Госпожи! — захлёбывался я. — Простите раба вашего! Недостоин я! Простите! Я всё понял! Всё!

— Что понял? — властно спросила матушка.

— Что я ничто перед вами! Что вы — Госпожи! Что я должен служить вам и ноги ваши целовать! Что без вас я — ничтожество!

— Девяносто... девяносто один...

— Молодец, — услышал я сквозь пелену боли голос тётушки. — Хорошо говорит. Видно, что искренне.

Наконец, после сотого удара, Варвара остановилась. Я слышал её тяжёлое дыхание — она устала не меньше моего.

— Всё, — сказала она. — Сто.

Я лежал, не в силах пошевелиться. Спина и ягодицы горели так, словно меня окунули в кипяток. По ногам текла кровь — тонкими струйками из лопнувшей кожи.

— Встань, — приказала матушка.

Я попытался подняться, но ноги не слушались. Скатился с лавки на пол и остался стоять на коленях — единственное положение, которое сейчас казалось возможным. Штаны по-прежнему были спущены, и я стоял голый перед всеми этими женщинами, залитый слезами и кровью, дрожащий и несчастный.

Но в душе моей был покой.

— Подойди к Варваре, — велела матушка.

Я подполз на коленях к моей Госпоже. Она стояла, опустив руку с розгами, и смотрела на меня сверху вниз. Я взял эту руку — сильную, тёплую, ещё хранящую жар от работы — и прижался к ней губами. Поцеловал ладонь, которой меня секла. Поцеловал пальцы, сжимавшие розги.

— Благодарю тебя, Госпожа, — прошептал я. — За науку.

Варвара чуть заметно кивнула и отошла в сторону.

— Теперь ко мне, — позвала матушка.

Я подполз к её ногам. Она сидела в кресле, выставив вперёд маленькую ножку в изящной туфельке. Я склонился и поцеловал туфельку. Потом — вторую. Потом прижался лицом к её коленям и замер, сотрясаясь от беззвучных рыданий.

В гостиной повисла тишина — а потом раздались аплодисменты.

Дамы хлопали. Тётушка Вера Николаевна — с чувством, графиня Воронцова — сдержанно, но одобрительно. Девушки — кто весело, кто задумчиво, кто с лёгкой завистью во взгляде.

— Браво, Анна! — воскликнула тётушка. — Прекрасное воспитание! Я непременно заведу такое же у себя дома. Моему Петеньке это ох как нужно!

— И мы подумаем, — поддержала графиня. — Мои дочери должны уметь управлять мужьями. А лучший способ управления — розги.

Я слышал это, лёжа у ног матери, и чувствовал, как слёзы счастья смешиваются со слезами боли. Я сделал это. Я выдержал. Я доказал свою преданность.

— Варвара, уведи его, — распорядилась матушка. — Обработай раны чем-нибудь. И спать уложи. Завтра он мне понадобится — благодарить гостей за внимание.

Варвара помогла мне подняться. Я кое-как натянул штаны, морщась от боли, и, шатаясь, вышел из гостиной под всё ещё звучащие аплодисменты и одобрительные возгласы женщин.

В моей комнате, лёжа на животе и чувствуя, как Варвара смазывает мои раны какой-то пахучей мазью, я улыбался.

— Доволен, раб? — спросила она тихо.

— Да, Госпожа, — прошептал я. — Это был лучший день в моей жизни.

Она усмехнулась и легонько шлёпнула меня по здоровому месту.

— Спи. Завтра будет новый день. И новая наука.

Я закрыл глаза, прижимая к груди Её старые туфли, и провалился в сон без сновидений — тяжёлый, целительный, полный покоя.

Я был счастлив. Я был рабом.