После субботнего вечера что-то во мне переменилось окончательно и бесповоротно.

Боль от розог прошла уже через пару дней, оставив лишь тонкие лиловые полоски на попе, которые я разглядывал перед зеркалом с каким-то странным, почти благоговейным чувством. Это были следы Её власти. Отметины моей Госпожи.

Но главная перемена произошла не в теле, а в душе. То, что раньше было игрой воображения, тайным ритуалом, который я прятал ото всех, включая саму Варвару, теперь стало естественным порядком вещей. Я больше не играл в раба. Я был им.

Утром в понедельник, едва продрав глаза, я вскочил с постели и принялся заправлять её сам — тщательно, старательно, как никогда в жизни. Когда Варвара вошла, я уже стоял на коленях у двери, ожидая её.

Она окинула взглядом комнату, подошла к постели, провела рукой по одеялу — проверила, нет ли складок. Потом открыла шкаф, провела пальцем по полке — проверила пыль. Я замер, боясь дышать.

— Сносно, — сказала она наконец. — Подойди.

Я подполз на коленях. Она протянула ногу в тех самых новых туфельках, что я купил ей в Гостином дворе. Я припал губами к лакированному носку, чувствуя, как сердце заходится от счастья.

— Хорошо, раб, — услышал я сверху. — Так и будешь делать каждое утро. Комната — твоя забота. Ты сам убираешь, сам стираешь пыль, сам моешь полы. Я прихожу проверять. Понял?

— Да, Госпожа, — прошептал я.

Так и пошло. Каждое утро я вскакивал чуть свет, наводил идеальный порядок и вставал на колени у двери в ожидании Её прихода. Если она оставалась довольна — следовала награда: поцелуй туфельки. Иногда одной, иногда обеих. Иногда — по настроению — она позволяла поцеловать не только туфельку, но и щиколотку поверх чулка. Эти дни были для меня праздником.

Если же находила изъян — не там протёрто, не так сложено бельё, — она хмурилась и приказывала:

— Переделать. И чтоб к вечеру было готово. Приду проверю.

И я переделывал. С радостью, с усердием, с благодарностью за то, что могу служить Ей даже таким образом.

Но вскоре мне этого стало мало. Убирать собственную комнату — это было нужно мне самому. Это было самообслуживание, пусть и под Её контролем. Мне же хотелось служить Ей по-настоящему. Делать что-то для Неё, для Её удобства, для Её тела.

Мы долго думали вдвоём. Варвара сидела на моей постели (теперь она садилась, не спрашивая разрешения — это было Её право), а я стоял перед ней на коленях, и мы перебирали возможные варианты.

— Воды тебе носить? — предлагала она. — Так я сама могу. Дрова колоть? Так это на дворе делается, увидят.

И вдруг глаза её блеснули. Она посмотрела на меня сверху вниз, и на губах заиграла та самая, кошачья улыбка.

— А знаешь, что, Илья? Я по вечерами барыне ноги мою. Тёплой водой, с мылом душистым. Она любит. Сидит в кресле, а я перед ней на коленях, тазик ставлю, мою, потом вытираю полотенцем мягким. Анна Николаевна довольна бывает, иногда по голове погладит, иногда гривенник даст.

Она помолчала, давая мне проникнуться картиной.

— А ты, значит, будешь мыть мне!

У меня перехватило дыхание. Мыть ноги Ей! Моей Госпоже! Держать в руках Её ступни, омывать их тёплой водой, касаться пальцами Её кожи, а потом, наверное, вытирать, целовать...

— Но как? — выдохнул я, боясь, что мечта разобьётся о невозможность. — Где? Матушка хватится, сестра увидит, отец...

Варвара подняла руку, останавливая мой лепет.

— У меня, — сказала она просто. — В моей комнате.

Я знал эту комнату. Маленькая каморка под лестницей, где стояла узкая железная кровать, комод с зеркальцем, вешалка для платьев и умывальник в углу. Никто из домашних туда не заходил — мать считала ниже своего достоинства спускаться в людскую, Марине было неинтересно, отец вообще не ходил по дому без надобности.

— Воду я буду приносить и уносить сама, — продолжала Варвара деловито. — Чтобы ни у кого вопросов не возникло. Скажу, что моюсь перед сном. А ты будешь пробираться ко мне, когда все уснут. Тихо, как мышь. Час найдёшь?

— Найду, Госпожа! — воскликнул я с жаром.

— То-то же. А теперь слушай, как сделаем...

И она принялась объяснять. Каждый вечер, когда дом затихал, она будет ставить в своей каморке таз с тёплой водой и ждать меня. Я должен был красться босиком, чтобы не скрипеть половицами, по чёрной лестнице, мимо кладовки, к Её двери. Три коротких стука — и она впустит меня.

— И смотри, Илья, — голос её стал строгим. — Если кто узнает — мы оба пропадём. Меня выгонят без рекомендации, тебя отец в гимназию закрытую отправит или ещё куда подальше. Понял?

— Понял, Госпожа. Я буду нем как рыба.

— То-то же. Приходи сегодня. Проверим, как у тебя получается.

День тянулся невыносимо долго. Я не мог ни есть, ни заниматься, ни даже думать о чём-то, кроме предстоящей ночи. Матушка заметила мою рассеянность, но списала на «переходный возраст». Марина дразнила меня, но я не реагировал — мысли мои были далеко.

Наконец дом затих. Я слышал, как матушка прошла в спальню, как отец покашлял и закрыл дверь кабинета, как Марина перестала ворочаться за стеной. Выждал ещё час, для верности, и бесшумно поднялся с постели.

Босиком, в одной ночной рубашке, я прокрался к двери. Коридор был темен и страшен — тени от лампад плясали по стенам, каждый скрип половицы отдавался в сердце бешеным стуком. Но я шёл. К Ней.

Чёрная лестница оказалась холодной, ступени — скользкими от времени. Я насчитал двенадцать шагов до Её двери. Замер. Постучал три раза — едва слышно, кончиками пальцев.

Дверь приоткрылась почти сразу. Тёплый свет свечи упал мне на лицо, и я увидел Её — в простой холщовой рубахе, с распущенными волосами, падающими на плечи тяжёлой тёмной волной. Она была прекрасна, как языческая богиня.

— Заходи, раб, — шепнула она, втягивая меня внутрь. — И молись чтоб никто не видел.

Комнатка была крошечной, но сейчас, при свечах, она казалась мне дворцом. Посередине стоял таз с водой, на полу — небольшое полотенце. Варвара села на край кровати, подобрав рубаху до колен, и протянула ноги.

— Сначала поцелуй!

Я опустился на колени. Передо мной были Они — Её босые ступни, тёплые, живые, настоящие. О, Боже! Как же она была права! Как я сам не догадался об этом попросить. Конечно же прежде, чем помыть я должен был поцеловать её грязные уставшие ноги. Она ведь целый день ходила, ножки в чулочках потели, поэтому то их и необходимо помыть. Но прежде поцеловать! И я принялся за дело, нежно, трепетно. Осторожно, с почтением я стал касаться губами её милых подошв. От них исходил лёгкий чарующий аромат женских ног, от которого я сходил с ума.

— Довольно. А теперь, — сказала она просто. — Мой ноги.

Она опустила ступни в таз, и я осторожно начал их омывать.

Пальцы мои дрожали. Кожа Её была гладкой, пальцы — длинными и изящными. Я мыл старательно. Варвара молчала, только иногда чуть заметно вздыхала, когда я касался особо чувствительных мест.

— Хорошо, — сказала она наконец, когда обе ноги были омыты и осторожно вытерты полотенцем. — Умеешь. Придёшь завтра?

— Если позволите, Госпожа, — прошептал я, глядя на неё снизу вверх.

— Позволю, — кивнула она. — А теперь ступай. И помни — никому.

Я выскользнул за дверь так же бесшумно, как вошёл. Коридоры всё так же были полны теней, но теперь я не боялся. Я нёс в себе свет Её близости, тепло Её воды на своих руках, запах Её кожи.

В эту ночь я спал, прижимая к груди Её старые туфли, и видел во сне, как мою Госпожу коронуют на царство, а я стою на коленях у подножия трона и держу в руках таз с водой — чтобы омыть Её ноги.

Моё служение началось.

Так и повелось. Каждую субботу, ровно в полночь, я пробирался по чёрной лестнице в Её каморку. Три коротких стука — дверь открывалась, и я вступал в святилище, где меня ждал таз с тёплой водой, пушистое полотенце и Она — моя Госпожа, уставшая после долгой недели.

— Часто нельзя, — сказала Варвара, когда мы обсуждали этот ритуал. — Раз в неделю. Чтобы бдительности не терять. Чтобы не попасться. А то зачастишь — и кто-нибудь заметит. Мало ли, матушка твоя ночью в уборную пойдёт или сестра засидится с книгой.

Я понимал умом, что она права, но сердцем желал этого каждую ночь. Однако раз в неделю — это был праздник. Я жил от субботы до субботы, считал дни, отмечал на календаре, и когда наступал заветный вечер, душа моя пела.

Ритуал сложился сам собой. Сначала я мыл Ей ноги — долго, тщательно, с наслаждением. Потом вытирал мягким полотенцем, осторожно, каждый пальчик. Потом целовал — сначала подошвы, потом пальцы, потом щиколотки. Варвара позволяла мне это, иногда закрывая глаза от удовольствия, иногда поглаживая меня по голове, как собачку.

— Хороший раб, — говорила она. — Умеешь служить.

И эти слова были для меня дороже всех наград мира.

Однажды, в один из таких вечеров, когда я уже закончил омовение и целовал Её ступни, Варвара вдруг спросила:

— А что, Илья, не больно было тогда? В субботу, когда я тебя секла?

Я поднял на неё глаза. При свете свечи лицо Её казалось загадочным, почти иконописным.

— Больно, Госпожа, — ответил я честно. — Но хорошо. Правильно.

— Правильно? — усмехнулась она. — Это почему же?

Я помолчал, собираясь с мыслями.

— Потому что это были Вы. Потому что я это заслужил. Потому что после этого я стал... чище, что ли. Лучше.

Варвара задумчиво погладила меня по голове.

— А знаешь, о чём я думала, когда розги опускала?

— О чём, Госпожа?

— О том, что тебя, Илья, надо бы сечь почаще, — сказала она просто. — Не для боли, а для пользы. Чтобы покорность в тебе воспитывать. Безусловное подчинение женской воле. Ты сам говорил, что мечтаешь преклоняться перед женщинами. А преклонение — оно через боль и унижение идёт. Через смирение.

Слова Её падали мне в душу, как семена в благодатную почву.

— Я понимаю, Госпожа, — прошептал я. — Я тоже об этом думал. Думал, как бы сделать так, чтобы порки стали... регулярными.

Варвара оживилась, села прямее.

— Ну-ка, ну-ка, рассказывай.

— Я думал поговорить с матушкой, — признался я. — Сказать, что чувствую пользу от наказания. Что хочу стать лучше. Попросить её... ну, чтобы время от времени... как в старые времена...

— Сама будет пороть? — уточнила Варвара.

— Нет, — я покачал головой. — Матушка говорила, что своё отсекла. Что теперь меня должны наказывать те, кто ниже. Чтобы гордыню смирять. Я думаю, если попросить, она снова Вам прикажет.

Варвара задумалась. Глаза её блестели в полумраке, и я видел, как в них загорается какой-то новый, опасный огонёк.

— Это хорошо, Илья, — сказала она медленно. — Только я вот что думаю. Одной порки в кабинете, тайком, мало. Чтобы по-настоящему смирить гордыню, нужно... унижение. Публичное.

У меня перехватило дыхание.

— Публичное?

— Да. Чтобы при свидетелях. При твоей матери, например. При сестре. Чтобы они видели, как тебя секут, как ты кричишь или терпишь, как потом благодаришь. Чтобы стыд был — не только от боли, но и от того, что на тебя смотрят. Что ты — мальчишка, которого при всех наказывают, как маленького.

Я представил себе эту картину. Гостиная. Матушка в кресле с вязанием. Марина у окна с любопытным взглядом. Лавка посреди комнаты. Я на ней — со спущенными штанами. И Варвара с розгами в руке, подходящая близко-близко...

Сердце моё забилось где-то в горле. Мне было страшно. Мне было стыдно. Мне было... сладко.

— Вы думаете, Госпожа, матушка согласится?

— Думаю, да, — кивнула Варвара. — Твоя мать — женщина умная. Она понимает толк в воспитании. Если ты сам подойдёшь и попросишь, скажешь, что чувствуешь потребность в регулярном исправлении — она оценит. А про публичность... скажем, что так действеннее. Что при свидетелях урок лучше усваивается.

Она помолчала, поглаживая меня по голове.

— И ещё, Илья. Ты когда просить будешь, на колени перед ней встань. Как передо мной. Пусть видит, что ты научился покорности. Это её убедит лучше любых слов.

— Я сделаю, Госпожа, — пообещал я, чувствуя, как внутри всё трепещет от предвкушения.

Варвара удовлетворённо кивнула.

— А теперь ступай. И думай о том, что я сказала. Потом расскажешь, как поговорил с матерью.

Я поцеловал Её ноги на прощание и выскользнул в тёмный коридор. В голове у меня шумело, сердце колотилось, но мысли были удивительно ясными.

Я знал, что сделаю это. Я пойду к матушке, встану на колени и попрошу о регулярных наказаниях. Попрошу, чтобы меня секли при всех. Чтобы стыд и боль сделали меня тем, кем я должен быть — покорным слугой женщин, рабом их воли.

И пусть мне было страшно. Пусть при одной мысли о том, как Марина будет смотреть на мои голые ягодицы под розгами, кровь приливала к лицу. В этом страхе, в этом стыде было что-то такое, что манило меня сильнее любого удовольствия.

К тому же это был путь, указанный моей Госпожой, и я готов был пройти его до конца.