Осенью тысяча девятьсот третьего года мир вокруг меня вдруг потерял свою прежнюю ясность. Всё, что раньше казалось простым и незыблемым — уроки, прогулки верхом, наказания матери и молчаливое присутствие отца — теперь приобрело какой-то иной, зыбкий смысл. В центре этого нового, смутного и томительного мира оказалась она.

Её звали Варвара.

В нашем доме Зарецких, где всё подчинялось железной воле моей матери, Анны Николаевны, где отец, Антон Петрович, давно превратился в бессловесную тень, передвигающуюся по коридорам с виноватой улыбкой, Варвара была как луч солнца, случайно залетевший в пыльную кладовку. Мать держала прислугу в ежовых рукавицах, но Варвара... она служила у нас третий год, и даже мать, кажется, относилась к ней с чуть большей терпимостью, чем к другим девкам. Должно быть, из-за её стати.

Варваре было лет тридцать пять, но для меня она была воплощением вечной, зрелой женственности. Высокая, статная, с тугим узлом тёмных волос на затылке, из которого вечно выбивался непокорный локон, и с глазами цвета тёмного янтаря. Двигалась она плавно, бесшумно, словно не касаясь ногами половиц. Когда она стелила постель или поправляла скатерть в столовой, я не мог оторвать взгляда от её рук — сильных, но с удивительно тонкими пальцами.

Сестра Марина, гимназистка, считала Варвару просто «хорошей горничной» и не обращала на неё внимания, вечно занятая своими институтскими подругами и секретами. А я... я смотрел и придумывал.

Я не мог, не хотел верить, что она — простолюдинка, что её место — чёрная лестница и людская. Нет, в моём воображении рождалась другая история. Конечно, она была обедневшей дворянкой, которую жестокая судьба заставила надеть фартук и прислуживать тем, кто глупее и ничтожнее её. Она скрывает свой истинный аристократизм под маской услужливости. Но для меня, для Ильи, эта маска не имела силы. Я видел её настоящую. Она была Госпожой. Моей Госпожой.

А потом мне приснился сон.

...Я стою на коленях в огромном зале, похожем на тронный зал в книжке с картинками про рыцарей. Вокруг ни души, только холодный мрамор и высокие колонны, уходящие во тьму. А на возвышении, на троне, восседает Она. Варвара. На ней тяжёлое парчовое платье, как у царицы, а голова увенчана короной. Она смотрит на меня сверху вниз, и в янтарных глазах нет ни гнева, ни милости — только безграничная, величественная власть. Моё сердце колотится так, что готово разорвать грудь. Меня переполняет восторг и ужас. И тут Она чуть приподнимает край платья и протягивает мне ногу в изящной туфельке. Я понимаю — это позволение. Величайшая честь. Я склоняюсь ещё ниже и, дрожа от счастья, прикасаюсь губами к холодной коже туфельки.

Я проснулся в холодном поту, с бешено бьющимся сердцем. Образ стоял перед глазами с пугающей чёткостью. И с этого дня сон стал моей явью. Моей манией.

Я хотел, чтобы это случилось на самом деле.

Это было нетрудно. Варвара приходила в мою комнату каждое утро, чтобы прибраться, и каждый вечер — чтобы приготовить постель. Я подстраивал всё с замиранием сердца.

Заслышав её лёгкие шаги в коридоре, я бросался на пол. Падал на колени и начинал шарить рукой по ковру, делая вид, что ищу укатившуюся пуговицу или карандаш. Дверь отворялась. Я видел краем глаза подол её тёмной юбки, край накрахмаленного фартука, её ноги в чёрных туфельках на пуговках. Она останавливалась прямо возле меня.

— Илья Антонович, вы что-то потеряли? — голос её был низким и ровным, без тени насмешки.

— Да... пуговицу, Варвара, — бормотал я, не смея поднять головы.

Я кланялся, склонял голову почти до самого пола, к её ногам. Вдыхал запах кожи её туфель, сукна юбки и тот едва уловимый, чистый запах, который исходил от неё. Это длилось лишь мгновение. Она проходила дальше к комоду, а я вскакивал, красный как рак, делая вид, что нашёл потерю. Но на душе у меня было ликование. Ритуал свершился.

А когда она уходила, я подбегал к тому месту, где только что стояла её нога, и целовал ворс ковра. Целовал жадно, со слезами восторга на глазах.

Но подлинное священнодействие ждало меня ночью.

В прихожей, где на ночь оставалась обувь, стояли и её туфельки. Мать требовала, чтобы обувь была начищена к утру, и Варвара, уходя в свою комнату в мезонине, оставляла их там. Чёрные, лакированные, на невысоком каблуке, со стоптанными задниками. Я знал, когда весь дом затихал, когда отец переставал ворочаться в спальне, а сестра за стеной начинала ровно дышать во сне, наступал мой час.

Я пробирался босыми ногами по холодному полу, стараясь не скрипнуть половицей. Сердце грохотало в горле. В прихожей было темно, лишь из столовой падала слабая полоска света от лампады перед иконой. Я опускался на колени прямо там, на сквозняке из-под парадной двери. Вот они. Две лодочки, хранящие тепло её ног.

Сначала я просто смотрел на них, боясь прикоснуться. Потом, протянув дрожащую руку, брал одну. Какая она была лёгкая! Я подносил её к лицу, вдыхал запах кожи, ваксы, и... тот, главный, который сводил меня с ума. Запах её ступни. Потом я целовал её — подошву, каблук, задник. И, наконец, делал то, что казалось мне вершиной блаженства — я вынимал стельку.

Маленький кусочек кожи или войлока, хранивший отпечаток её босой ноги. Тёплая, чуть влажная, пахнущая ею, самой Варварой, а не просто туфелькой. Я прижимался к ней губами, вдыхая этот пьянящий аромат. Я целовал её снова и снова, чувствуя себя ничтожным червём, недостойным даже прикоснуться к следу её прекрасной стопы, и одновременно — избранным, которому дозволено это таинство. В эти минуты я и был тем рыцарем из сна, стоящим на коленях перед своей Королевой.

Я замирал от каждого шороха, боясь, что мать выйдет в коридор или скрипнет дверь отцовского кабинета. Но страх только подливал масла в огонь моего безумного, запретного счастья. Осторожно, стараясь не изменить положение, я возвращал стельку на место, ставил туфельку обратно в ряд и на негнущихся ногах, в каком-то сладостном оцепенении, уползал обратно в свою комнату, чтобы лежать без сна до утра, глядя в потолок и снова и снова переживая своё падение и своё вознесение.

Я знал, что это грех. Я знал, что это безумие. Но остановиться был уже не в силах. Я был её поклонником. Её рабом. И мои страдания были слаще любого мёда.

Я продолжал своё тайное служение: ночные бдения в прихожей, поцелуи стелек, благоговейное разглядывание её рук, когда она подавала за столом. Но днём, в моей комнате, ритуал становился всё смелее. Я уже не падал на колени под надуманным предлогом, а просто стоял на них, когда она входила. Стоял и смотрел на неё снизу вверх, как на божество.

Она заметила это не сразу. Вернее, делала вид, что не замечает. Но однажды, войдя и застав меня коленопреклонённым посреди комнаты, она остановилась в дверях, прищурила свои янтарные глаза и усмехнулась.

— Илья Антонович, что-то смотрю, как я не зайду — вы на коленях ползаете. Уж не передо мной ли?

Меня бросило в жар. Кровь прилила к лицу так, что щёки, казалось, запылали. Я хотел снова соврать, пролепетать что-то про злополучный карандаш или пуговицу, но язык не слушался.

— Я... я просто... карандаш закатился...

— Полно те! — перебила она, и в голосе её послышалась не насмешка, а что-то новое, тёплое, почти материнское, отчего сердце моё забилось ещё сильнее. — То пуговица, то карандаш! Скажите лучше прямо: вам приятно передо мной на коленях стоять?

Это было сказано так просто, так буднично, словно она спросила, не холодно ли мне или не хочет ли я чаю. И в этой простоте крылась такая сила, что все мои хитрости, вся моя мальчишеская конспирация рассыпались в прах.

Я поднял на неё глаза. Она стояла надо мной, высокая, тёплая, пахнущая кухней и свежестью, и ждала ответа. И я понял, что больше не могу, не хочу лгать.

— Да, — выдохнул я едва слышно. — Да, Варвара. Мне... мне нравится.

Она не удивилась. Не испугалась. Не побежала жаловаться матери. Она лишь чуть склонила голову набок, разглядывая меня, как любопытный экспонат.

— Ну надо же, — протянула она задумчиво. — А зачем же это вам, барин?

И тут меня прорвало. Слова полились сами собой, торопливые, сбивчивые, горячие. Я говорил ей о том, что прочитал в каких-то умных книгах (которых на самом деле не читал), что придумал сам, мучительно сочиняя ночами теорию своего поведения. Я говорил о том, что женщина — это высшее существо, что перед ней должно преклоняться, что мужчина лишь грубый и недостойный раб у ног своей Госпожи. Что я хочу так жить. Что я хочу научиться этому у неё.

— Даже если вы барин, а я служанка? — спросила она, и в глазах её мелькнул странный огонёк.

— Да! — воскликнул я с жаром, чувствуя, как слёзы восторга подступают к горлу. — Для меня вы не служанка! Вы... вы Королева! Самая настоящая!

Она молчала долгую минуту. Стояла, глядя на меня сверху вниз, и я видел, как в её глазах сменяются чувства: удивление, недоверие, потом какая-то хитрая, женская усмешка и, наконец, холодный, расчётливый интерес. Варвара была неглупа. Она быстро поняла, какую власть даёт ей моя мальчишеская влюблённость.

— Хорошо, — сказала она наконец, и голос её стал ниже, спокойнее. — Я согласна.

Я замер, не смея поверить своему счастью.

— Я буду вашей... Госпожой, как вы говорите. Но уговор такой, — она подошла ближе, и я явственно ощутил запах её юбки, её тёплого тела. — Вы будете делать всё, что я скажу. Вы будете слушаться меня во всём. И никому — слышите, Илья Антонович? — ни одной живой душе о нашем уговоре. Иначе всё кончится, и я пойду к вашей матушке.

Я закивал, готовый на любые условия. Мне было всё равно, что двигало ею — корысть, любопытство или просто женская жажда поклонения. Она согласилась. Она будет моей Госпожой!

— Встаньте, — приказала она.

Я послушно поднялся с колен.

— А теперь, — она указала на то же место, где я только что стоял, — станьте обратно. Я хочу посмотреть, как это будет правильно.

Я рухнул на колени с такой поспешностью, что ушиб колено о паркет, но боли не почувствовал. Она обошла меня кругом, потом остановилась прямо передо мной.

— Смотрите мне в глаза, — велела она. — Когда стоите перед Госпожой, смотреть в глаза. Голову выше. Вы не нашкодивший щенок, вы — добровольный раб. Это большая разница.

Я смотрел в её янтарные глаза, и мир вокруг переставал существовать. Был только её голос, её приказы, её власть. И моё бесконечное, благоговейное счастье.

Теперь я уже не маскировался. Каждое утро, едва заслышав её шаги, я становился на колени посреди комнаты и ждал. Она входила, иногда молча проходила мимо к комоду или к постели, иногда останавливалась передо мной, клала руку мне на голову или трепала по волосам. Иногда приказывала что-то принести или подать. Однажды велела поцеловать край её фартука. Я целовал, дрожа от счастья.

Сестра Марина однажды застала меня стоящим на коленях в моей комнате, но я сделал вид, что молюсь, и она ничего не заподозрила. Мать ни разу не вошла в неурочный час. Отец вообще не заглядывал в мою комнату. Наш мир, мир моего рабства и её царствования, был надёжно укрыт от посторонних глаз.

А по ночам я по-прежнему пробирался в прихожую. Но теперь это было не воровство, не тайное святотатство. Теперь я имел на это право. Я был Её рабом. И целовать Её туфли было моей священной обязанностью.

О которой она знала...

Эта мысль обожгла меня, когда однажды утром, стоя на коленях в ожидании, я поднял глаза и встретил её взгляд. В нём не было гнева. Не было насмешки. Было что-то тёмное, глубокое, почти ласковое — как у кошки, играющей с мышью.

— Скажи-ка, Илья, — начала она негромко, присаживаясь на край моей постели, отчего сердце моё чуть не выпрыгнуло из груди. — А ты по ночам спишь?

Я замер. Холодный пот выступил на спине.

— Сплю... — прошептал я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— А в прихожую ночами не ходишь? — она приподняла одну бровь, и в янтарных глазах заплясали смешинки. — Туфельки мои там, знаешь ли, стоят. Стельки в них тёплые...

Я не мог вымолвить ни слова. Стыд, ужас и какое-то дикое, невероятное облегчение смешались в груди. Она знала. Всё это время знала! Каждую мою ночную вылазку, каждый поцелуй, каждое дрожащее прикосновение.

— Третьего дня я встала по нужде, — продолжала она спокойно, словно рассказывала о погоде. — Иду обратно, слышу — в прихожей кто-то возится. Думала, мышь. А это, оказывается, мой барин на полу стоит, мои туфельки целует. И так усердно, так старательно... — она покачала головой. — Долго ты так?

Я уткнулся лбом в пол. Говорить было нечего, врать — бессмысленно.

— Простите... — выдавил я из себя. — Простите меня, Варвара...

— За что простить? — голос её удивлённо дрогнул. — Ты ж моё добро не крадёшь. Ты ж его... почитаешь, выходит. Встань-ка, Илья, сядь рядом. Разговор есть.

Я поднялся, но сесть не посмел. Так и остался стоять, перебирая пальцами край рубахи. Варвара смотрела на меня, и в глазах её я видел нечто новое: твёрдую, хозяйскую уверенность.

— Раз ты у меня такой... ревностный поклонник, — начала она медленно, — то слушай мою волю. Туфли те, что ты ночами лобызаешь, совсем уж стоптались. Каблуки кривые, кожа потрескалась. Негоже Госпоже, — тут она чуть усмехнулась, — в такой обуви ходить. Верно?

Я кивнул, не смея перебивать.

— Купишь мне новые. Деньги у тебя, знаю, водятся — маменька с папенькой балуют. А старые туфли, — она сделала паузу, и взгляд её стал тёплым, почти нежным, — старые я тебе подарю. Чтоб целовал их, сколько душе угодно. По ночам не шастал, не рисковал, а спокойно у себя в комнате... молился на них, если хочешь.

У меня перехватило дыхание. Её старые туфли. Мои собственные. Навсегда. Я мог бы целовать их днём, при свечах, мог бы спать с ними в обнимку, мог бы...

— Но прежде, — голос Варвары вернул меня с небес на землю, — надо мерку снять. Чтобы туфли впору были. Ты ведь сам пойдёшь покупать? Сам выберешь?

— Да, Госпожа! — вырвалось у меня с такой горячностью, что она рассмеялась — тихо, довольно.

— Тогда принеси лист бумаги, карандаш. И стань, как обычно.

Я кинулся выполнять. Через минуту я снова стоял перед ней на коленях, сжимая в дрожащих пальцах лист чистой бумаги и огрызок карандаша. Варвара сидела на стуле, подобрав юбку, и протягивала мне босую ногу.

— Смотри внимательно, — сказала она. — Чтоб размер в точности угадал. Ножка у меня не маленькая, подъём высокий. Ошибёшься — накажу.

Я взял её ступню в свои ладони. Боже мой, какая она была тёплая, живая, гладкая! Пальцы, чуть тронутые мозолями от тяжёлой работы, узкая пяточка, нежный свод... Я обводил контур карандашом, и руки мои тряслись так, что лист ходил ходуном.

— Тихо ты, — проворчала Варвара, но без злости. — Ишь разволновался. Ну, что намерил?

Я показал ей лист с отпечатком её ступни. Она кивнула, удовлетворённо разглядывая мою работу.

— Добро. Теперь ступай в город. В Гостиный двор там, или в лавку готовой обуви на Невском. Скажешь, что матери покупаешь. И чтоб — самые лучшие! Лакированные, с бантиками, на пуговках. Как у барынь. Я заслужила, — добавила она тихо, почти про себя.

В Гостиный двор я летел как на крыльях. В кармане лежали три синеньких десятки, подаренные отцом к Рождеству, и драгоценный листок с контуром Её ноги.

В обувной лавке меня встретил важный приказчик с бакенбардами, в сюртуке и с сантиметром на шее. Окинув меня взглядом — гимназическая шинель, фуражка с гербом — он подобострастно склонился.

— Чем могу служить, молодой человек? Родителям, вероятно, обновку?

— Да, — ответил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Туфли. Для матери. Женские, тридцать восьмой, кажется, размер.

— Помилуйте-с, — приказчик укоризненно покачал головой. — Размер — это для мужиков лапотных. Для дамы нужна точность! Как же вы без примерки-то?

Я молча протянул ему листок. Приказчик взял его, разгладил на прилавке и вдруг расплылся в улыбке, полной умиления.

— Ах, батюшки! Вот это правильно! Вот это по-сыновьи! — запричитал он. — Снять мерку с ножки матушки, чтоб потом самому выбрать, самому принести, самому, значит, и обуть! Это я одобряю-с!

Он внимательно изучил отпечаток, приложил к нему свою ладонь, что-то прикинул.

— Позвольте вам, молодой человек, совет дать, — продолжал он, выбирая с полки одну коробку, потом другую. — Я в этом деле сорок лет, всякое видел. Дама, она ведь обуваться должна как? Правильно — не в лавке, на табуретке задрав ногу. Это некрасиво-с. Это для простолюдинок. А для благородной дамы всё должно быть возвышенно. Вы принесёте туфельки домой, опуститесь перед ней на колени, сами наденете, сами застёжки застегнёте и — ручку поцелуете. А то и ножку, — добавил он с масленой улыбкой. — Это истинно сыновняя почтительность! Запомните мой совет, молодой человек, в жизни пригодится!

Я слушал его, и сердце моё заходилось от восторга. Он не знал, этот почтенный приказчик с бакенбардами, что слова его падают в самую душу. Что именно так я и собирался поступить. Что моя Госпожа стоит того, чтобы перед ней стоять на коленях не только при обувании, но и всю жизнь.

— Благодарю вас, — сказал я искренне. — Прекрасный совет. Именно так я и сделаю.

Я выбрал туфли, которые велела Варвара: лакированные, с узкими носами, с рядами перламутровых пуговок и маленькими бантиками на подъёме. Самые дорогие, какие были в лавке. Расплатившись и бережно уложив коробку в бумажный свёрток, я вышел на улицу.

Дома меня ждала Она. Моя Госпожа. Моя Королева. И сегодня вечером, став перед ней на колени, я собственноручно обую Её ноги в новые туфельки. А старые, заветные, пахнущие Ею, навсегда останутся у меня. Моя награда. Моя святыня.