Антонио ди Филаньере, барон ди Таормина iure uxoris

Оливковая роща около Кастанетты.

Утро я начал правильно. Повторил вчерашнее — минет от Беллы на глазах бедной Личетты. Опять пришлось использовать Mors Pudoris и Fiamma dei Sensi для того чтобы помочь девушкам. Хотя кажется в следующий раз Белла и без воздействия Силы будет уже будет умничкой. С Личеттой же я решил попробовать что-то новенькое — предложил ей чмокнуть любимую хозяйку в обкончанную щечку. И стесняшка согласилась! Поцеловала, слизав и проглотив при этом мое семя. Кажется озорница входит во вкус, будем продолжать.

Изабелла ди Филаньери

Бесстыдство: +1 (22)

Секспертиза: +1 (18)

Оральный секс: +1 (16)

Анжелика ди Ризо

Возбудимость: +1 (13)

Похоть: +2 (17)

Бесстыдство: +3 (5)

Шлюховатость: +3 (6)

Оторвавшись от приятного воспоминания я прислушался. До Кастанетты оставалось совсем немного, кони мягко ступали по сырой от ночного дождя и утреннего тумана земле. Мы молчали. А вот из оливковой рощи по левую руку слышался треск веток и чьи-то голоса. Забавно, ведь время сбора кажется еще не подошло. Гильермо и Пьетро тоже услышали и вопросительно глянули на меня. Один юный Джанни продолжал ехать вперед ничего не замечая. Я дал знак рукой, Гильермо, слегка похлопав Джанни по плечу, показал ему рукой направление и мы, расходясь в полукруг, поскакали на источник звука. В мгновение ока перевалив через небольшой пригорок мы обнаружили трех крестьянок. Две молоденькие девушки и одна матрона постарше. Рядом с ними стояли большие корзины, почти доверху заполненные оливками.

Увидев как на них из ниоткуда вылетели четыре всадника, пейзанки взвизгнули и сбились в кучу.

— Так, так, что это мы делаем? - Нарочито удивленно спросил я их, махнув рукой в сторону корзин.

— Мадонна миа! Я уж подумала лихие люди какие! Так это, синьор, падоль, это, оливки собираем! Ответила матрона, бухнувшись передо мной на колени. Не смея поднять глаза она затараторила: это ж можно ведь синьор, это ж падоль просто, оливки которые, синьор, уже сами упали, Они ж сгниют синьор, если мы их не соберем. Это ж так завсегда было заведено, синьор, что сталобыть можно нам оливы то собирать, ну те которые упали, падоль-то что ж ее не собирать-то, ежели она просто на земле лежит, синьор, и гниет-то. Это ж в обычаях было, мы же всегда могли падоль-то собрать, и прежний синьор-то Пьетро никогда на такое гневаться не изволил, и батюшка его, и дедушка, как старики-то сказывают, сердиться-то не изволили и завжды позволяли-то нам, синьор, падоль то орехов или там олив собирать. Ведь пропадет же зазря, а чего ж ему-то пропадать? Сохрани нас святой Калоджеро от такой беды! Вот мы и собираем-то, синьор, как завсегда..

— Хм, три больших корзины падоли? Да за одно утро? - прервал я сбивчивые уверения пейзанки. - А кто вы такие будете-то?

— Я, синьор, Катарина Саккара, жена Микеля, капо нашего. Мадре Кошкой меня еще люди кличут-то. А это дочки мои: Марта и Филуцца.

— Синьор, оливочки-то отнюдь не падоль! - Пьетро соскользнул с лошади и запустил руку в корзину. - свежесорваны, видно же. - Он показал несколько свежих маслин. - А вот и четвертая корзинка, - достал он ее из-за кустов. - Тяжеленькая, я видел как милашка Филуцца ее туда ножкой задвинула когда нас увидела. И откуда только силенки нашлись!

— Воруем значит. - Сказал я строгим голосом. - Падоль вы собирать-то можете конечно, но всему есть пределы. Не 4 корзины. И, падоль — это когда они падают. А не когда рвут с веток. В каждой корзине олив — грошей на 4, а то и на все 5. Корзин — 4. За покражу — отдадите пятикратно. Все вместе потянет на 3 золотых тарена. Вас-то тем более как раз трое, с каждой по золотому.

— Синьор, не губите! - Теперь уже все три крестьянки стояли на коленях. - Помоги нам святой Иосиф и матерь Божья! Это ведь для детей малых, голодных, бес нас попутал!

— Детей малых, говоришь, - Гильермо спрыгнул с коня и, ухмыльнувшись, шлепнул Марту по заднице. Та взвизгнула. - Синьор, может посмотрим как они просить-то умеют, если хорошо попросят, по женски, то и простим?

— Синьор Антонио! - Обратился ко мне Джанни. - Но разве так можно? Вы же женаты на моей матушке, а они тоже наверное ведь венчаны и должны блюсти верность супругу?

— Сынок, не вижу причин почему бы нам, благородным синьорам, не улучшить породу простолюдинов. О их же благе заботимся. А что до твоей матушки, моей жены, то она отлично все сама понимает, не волнуйся. Для надежности и пущей убедительности своей аргументации лезу в мешочек на поясе. Так, кусочек золотой фольги, шепчу Lingua Aurea. Джанни ухмыляется и отвечает мне: - И в самом деле, отчего бы нет?!

— Святая Богородица, дай мне силы! Синьоры, но я ведь замужем, как же это, синьоры, это же грех-то какой — запричитала Марта, поняв что сейчас будет, пока Гильермо не заткнул ей рот поцелуем, заваливая молодую черноволосую крестьянку на траву.

— От тебя не убудет, дура, если тебя благородные чуток поваляют, тоже, недотрога нашлась! - прекратила ее причитания матушка.- Только этого, того, синьоры, Филуцца-то моя невинна еще. Христом Богом и Пресвятой Богородицей прошу вас, синьоры, не портите девку-то! Как ей замуж-то выходить, позор-то какой будет!

— Да ладно, невинная она, говоришь. - Пьетро саркастически взглянул на бедняжку Филуццу и резким движением толкнул ее за плечи, прижав к оливковому дереву. - А пузо она откуда нагуляла? Непорочное зачатие? Я же вижу как она чуть-что руками сразу животик прикрывает. И платье свободное. А ну-ка, - и тут сноровистый лаццарони быстро расшнуровал простой холщовый корсаж девушки. Та не сопротивлялась и лишь испуганно глазела на то что с ней делают. Стоило корсажу распахнуться как слегка округлившийся живот девушки, вернее женщины, стал заметен и очевиден всем. - Ха, невинная, довольно усмехнулся Пьетро.

— Не изволь гневаться, добрый синьор, - пуще прежнего заголосила бабка. А впрочем почему это бабка. Не старая еще, чернявые волосы под платком пышные, густые и без всякой седины, сиськи довольно-таки здоровые, мордашка, если присмотреться, вполне смазливая, разве что руки грубоваты, кожа потрескалась от долгой работы и палящего солнца. Впрочем, от простолюдинки странно было бы ожидать иного. - Дьявол меня попутал! Простите меня грешную, дуру старую! Боялась я позора, что спуталась-то до свадьбы Филуцца-то моя, с женихом своим, Наннино. Он дурак и она не лучше, не утерпели до свадьбы-то, дьявол их надоумил-то на такое, соблазнил. Да что там, дело молодое, как оливы то соберем так и свадебку сыграем. Чуток совсем осталось. Я и думала не узнает никто, а у вас глаз-то наметанный, не обманешь-то. Уж простите что дочкин позор по глупости скрыть-то пыталась от вас, синьор.

Марта смотрела на это обалделым взглядом, было ясно, что беременность сестры оказалась для нее новостью. Но что-то в голосе Катарины показалось мне наигранным. Да и Филуцца смотрела затравленно. У крестьянок, даже не осененных благословением Ашеры, беременная невеста отнюдь не редкость. Скорее правило. Слишком они напуганы для такой ерунды. Ладно, серебряные колечки ой как не дешевы, но я все-таки барон. Соскальзываю с коня и легко касаюсь девицы. Judicium Patris. Иисус Мария! Иштар и Магдалина! Ох как я правильно не пожалел колечка-то! Только мне совершенно не нужно чтобы обо мне шли слухи как о колдуне. Пусть считают лучше меня просто проницательным, даже дьявольски осведомленным. Поэтому быстрый взгляд на Гильермо и на Пьетро и заранее означенный для таких случаев незаметный знак. Гильермо его видит и...

— Синьор, похоже это она, про какую нам говорили, - с задумчивым видом замечает мой капитан.

— Да, все сходится, наверное она, - поняв что нужно подхватывает его реплику Пьетро. Они осмотрительно не показывают ни на одну из пейзанок, но это лишнее. Филуцца вся побелела и, кажется, сейчас лишится чувств. Хотя ведь простолюдинкам такое не по чину. Мадре Кошка собой владеет лучше, но дрожит и кусает губы. И лишь Марта глупо хлопает глазками, не понимая о чем речь.

— Катарина, ты похоже думаешь что можешь невозбранно лгать своему синьору и это сойдет тебе с рук?

— Ради Божьей милости, нет синьор!

— Ты думаешь что мне неизвестно, что Филуцца твоя понесла вовсе не от Наннино, а от собственного отца, твоего мужа? Микеле-бык его зовут, да?

— Да поможет нам Святой Джованни! Откуда, синьор, кто проболтался-то? Ой, что я грешная говорю-то...

— Ты чего, требуешь чтобы я отчет тебе давал?! В кандалы захотела?

— Матерь Божья, не губите! Дьявол, истинно вам говорю, сам дьявол нас попутал!

— А в чем вы еще с муженьком своим меня дурить-то надеялись? С мессиром ди Ризо небось стакнулись, урожая меньше насчитали и думали что я не узнаю?

— Чтоб мне пропасть! Ради милости Божьей синьор, ничего от вас не скроешь! Ругала-то я Микеле, говорила что мол гони ты мессира в шею, до добра не доведет. Знала бы — так кочергой бы его прогнала.

— Твое счастье, что я добрый христианин, а Господь велел прощать раскаивающихся грешников. Только раскаяние должно быть искренним. И да, кесарю как говорил Спаситель кесарево, а Богу богово. Что Филуцца от батяни понесла — это вы в церкви грех отмаливайте. А мы едем к Микеле, там вы с муженьком все рассказываете о мессире ди Ризо и потом делаете что я вам прикажу. И язык за зубами, чтобы никому ни слова. Штраф за недоплату ренты обсудим потом. Если что не так, значит раскаяние твое было неискренним и простил я тебя зря. И мне придется исправлять свою ошибку. Надеюсь хотя бы святой Пьетро удержит тогда мой буйный нрав.

— Нет, синьор, нет, не надо, все сделаем, все скажем, - она попробовала поцеловать мой сапог. - давайте скорее поспешим к моему мужу и он вам все расскажет, все сделает!

— Куда ж ты так спешишь, - улыбнулся я. - Вы ж еще за оливки не рассчитались. - Я развязал гульфик и пошлепал ей хуем по губам, благо она так удобно уже стояла на коленях. - Соси давай.

Почтенная матрона перекрестилась и начала делать что ей было сказано. Особого навыка в минете она за свои годы не приобрела, но как могла старалась.

Бросил взгляд в сторону: Пьетро вслед за корсажем стянул с головы Филуццы платок, распустив ее каштановые кудряшки, затем приспустил камизу, обнажив ее маленькие грудки, с торчавшими от волнения и холода сосками. Затем он крепко поцеловал свою новую подружку и толкнул ее вниз, к своему хую. Который он как-то уже успел достать. Филуцца глупо моргала, не понимая что от нее хотят. Похоже про минет она раньше и слыхом не слыхивала. Деревенщина! Но, взглянув на маму, она поняла что от нее требуется и стала сначала неуверенно, а потом более энергично лизать и даже заглатывать встающий от ее ласк член.

Гильермо, завалив Марту на траву, несмотря на ее слабые протесты, задрал ей юбку. Но вместо того чтобы взять пейзанку, он пролез между ее раскрытых ножек и припал устами к ее, куртуазно выражаясь, цветочку. Та похоже даже не представляла что так вообще можно. Ее возмущенный писк о неправильности происходящего вскоре сменился похотливыми стонами.

Я обхватил голову Катарины и стал задавать неумехе должный темп. Затем, заметив что Джанни стоит в растерянности от того, что всех девок расхватали а ему не досталось, решил помочь наследнику. Медленно опустившись на траву, я утянул за собой сосущую мой хуй мать семейства, поставив ее тем самым на четвереньки. Приглашающим жестом я указал Джанни на ставшую теперь ему доступной корму матроны. Хер у парня уже стоял колом, и, завернув пейзанке юбки, он не замедлил ей присунуть. Та радостно подалась ему навстречу, видно традиционный способ был ей куда как привычнее минета. Одновременно подмахивать молодому синьору и отсасывать у меня было Катарине сложновато. Пришлось, сорвав с нее платок и взяв за волосы, буквально насаживать ее рот на свой хер.

Тем временем Марта завыла, прижала голову Гильермо к своей пизде и с громким стоном кончила. — Ох, синьор, хорошо то как, мне еще никогда так не было..

Мемо же, доведя ее до оргазма, навалился сверху, и, заткнув ей рот поцелуем, стал ебать молодую крестьянку, засаживая ей по самые яйца. Не отставали от них и Пьетро с Филуццей: ее похоже не впечатлили новые веяния, а может челюсть с непривычки заболела, а может просто надоело отсасывать. Как бы то ни было, девице захотелось почесать свою беременную пизденку. Выпустив член изо рта, он попросила своего любовника прилечь. Пьетро не стал кочевряжится. Филуцца же сама насадилась на его хуй и поскакала к блаженству. Вскоре она обрела желаемое, задрожав в оргазме. Галантно дав девушке кончить, Пьетро, к ее удивлению, приподнял девушку, снимая ее с себя, ужом выскользнул из под нее и приставил член к ее губам. Простушка, еще осоловелая от пережитого, непонимающе посмотрела на своего нового знакомого и тут же первая струя семени ударила ей в мордашку, заляпав левый глазик. Она ойкнула и тут же пожалела что открыла ротик — следующие струи выплеснулись прямо в него.

Тут и я последовал примеру своего верного слуги: ротик почтенной матери семейства довел меня до разрядки. Продолжая держать Мадре Кошку за волосы я залил и ее физиономию своей малафьей. Та зажмурилась, спасая глаза и рефлекторно облизала мое семя с губ. — Филуцца, поцелуй мамочку, - я похабно усмехнулся скорее даже не мало что понимающей Филуцце, а Пьетро. Тот заржал, подмигнул мне в ответ, подтолкнув беремняшку к ее мамашке.

Хлопая глазенками девица выполнила команду господ. Два измазанные в сперме личика, мамы и дочи, поцеловались.

Это зрелище довело до концовки и остальных участников наших игр на свежем воздухе. На члене юного Джанни кончила целующаяся с дочуркой Катарина, затем в ее лоно излился и мой названный наследничек. Затем второй раз захорошело скромной Марте. Я отметил что корсаж у нее при этом заметно намок. И последним из нас разрядился Мемо, залив щелку чужой жены своим семенем.

Переведя дух и приведя хоть немного в порядок одежду, я спросил старшую из сестер, показав на ее мокрый верх ее корсажа:

— Кормишь, молоко есть?

— Да, синьор, три месяца тому как нашим с Ламу, муженьком моим, первенцем разрешилась.

— В порядке все с ним?

— Си синьор, растет карапузик наш здоровеньким!

Обменявшись этими любезностями с Мартой, я неожиданно перевел потяжелевший взгляд на Филуццу.

— А ты, девка, как от батяни то своего понесла? Отвечай все без утайки, а то хуже будет!

Ужас пробежал по заляпанному семенем лицу молодухи. Ей, наверно, казалось что про нее забыли. Но молчать ей явно было еще страшнее чем говорить.

— Не губите, синьор! И меня и батьку моего, Микеле, бесы попутали. Выпил он, а матушка сталобыть, на поле за работниками следила, как сеют они, справно или абы как. А я курям корм задавала. Наклонилась, а батька то подошел и как за зад ухватил. — Какой ты у меня красавицей выросла! Прямо как мамка твоя в молодости! — Вот так сталобыть говорит. А я не поняла, засмеялась, а тут он меня вдруг и завалил, подол задрал. Я заверещала, что мол папка делаешь, а он только бормочет пьяно что дети слушаться родителей должны, как в Библии сказано. И что я небось уже согрешила с парнем каким, он проверить должен. Я испугалась, хоть и отбивалась, говорила что девица невинная еще, но папку-то не даром Микеле-бык прозвали. Взял он меня силой прям там в курятнике, опозорил мое девство. Я проплакала весь вечер сталобыть, стыд-то какой. А наутро папка-то меня в амбаре зажал, подарил гребешок, платочек льняной, прелесть какой красивый и ленточку. Сказал что мол пьян был, и чтоб я на него обиды не держала. Я разрыдалась, понимаю что сама дура виновата, что в искус бесовской отца родного ввела, так он меня успокаивать стал, обнял, поцеловал и я сама не поняла как очутилась на сене опять с задранным подолом. И еще раз меня батька опозорил. Но в этот раз мне так захорошело, никогда еще так приятно в жизни не было. Так и пошло, день-другой пройдет, опять с папой схожусь. Грех-то великий, но мне, дуре, нравится стало, да и вниманием и подарочками меня отец не обделял. Мамка только что-то подозревать стала, выследила, поймала и отходила оглоблей и меня и папку. Хорошо что он мне лежал, ему больше досталось. А успокоившись, мамка то, недаром ее мудрой женщиной зовут, рассудила что негоже грязь из семьи на люди выносить, если и папа и останется капо, люди будут ему подати приносить без уважения. А как узнала она что лунной крови у меня уже второй месяц как нет, сказала чтобы немедля спуталась с Наннино. Он, дурень, давно за мной ухлестывал. Я мамку послушала, в день Санта Пьетро-Пауло пошла на танцы с ним. Как он рукам волю давать стал, молчала, только крепче обнимала. Завел он меня за амбар, ну там все и произошло. Как мамка велела, принесла чуток куриной крови в овечьей кишке с собой и плеснула незаметно когда Наннино млел от счастья. Дальше все повторилось, потом мамка с папкой застали нас, как договорено было, и теперь свадебку сыграем.

Вот так, синьор, все стряслось, так душу я погубила свою, не знаю, отмолю или нет, помоги мне все святые угодники!

— Совет да любовь вам с Наннино, - рассмеялся я рассказу дурехи. — Молодец что душу излила, а теперь вытри кончину с лица и поехали к папашке твоему.

Увидев страх на лице крестьянки, я все-таки ее успокоил — Не бойся, дура, поговорим с ним о делах, об урожае. Если дурить не будет, даже капо останется и у вас и дальше всегда будет хлеб на столе.

Женщины умылись как могли в мелком ручейке, вытерлись травой и листьями, и мы продолжили свой путь. Мы верхом, а крестьянки ножками. Я даже куртуазно изволил разрешить им прицепить корзины с наворованными оливками к седлам. Пришлось бы им их нести самим - мы телепались бы куда дольше. Марта молчала, лишь порой кидая пораженные взгляды на младшую сестричку. Проехав рощу и перевалив через холм мы наконец достигли Кастаннеты. Дом капо было видно еще с холма — двухэтажный, сложенный из местного известняка, он стоял на склоне выше остальных. Осадив лошадей перед дверьми, я спрыгнул с седла, слуги-братья последовали моему примеру. Дав поводья Пьетро я указал ему стеречь снаружи. Глупышка Филуцца направилась было прямо в родные двери, но Мемо, поймав ее за плечо, развернул и отправил обратно. Наши новые любовницы оказались понятливыми и прыснули в стороны, как бы по делам, оставив нас одних. Хотя, конечно, не далеко они ушли, следят из-за угла что будет. Мемо, расстегнув бронзовые пряжки, вынул притороченное к седлу короткое копье. Я на секунду задумался брать ли полэкс. Решил оставить, а то будет выглядеть так, что я считаю что Микеле что-то может против меня.

Распахнув с ноги дверь, я, Гильермо и Джанни вошли в гостеприимное жилище капо. Здоровенный мужик сидел в углу и жрал лепешку с сыром. Увидев нас он вскочил, глаза его расширились.

— Что, мерзавец, не приветствуешь барона, своего синьора?

— Что вы, синьор, как можно! Я к вам со всем уважением! Ежели предупредили бы, что счастье такое, вы приедете, то подготовились бы. А так, синьор, не серчайте, сейчас жену свою глупую кликну, она подаст вам что ни на есть наилучшего.

— Врешь, собака! Воровать на пару с ди Ризо у господина своего, это тоже со всем уважением ты делал?!

— Да вы что, синьор! Напраслину на меня кто-то навел, я ж никогда бы...

Тут его голос вдруг оборвался: Мемо ловко ударил капо древком копья под ноги, толкнул, крутанул и Микеле-бык полетел на каменный пол, с грохотом врезавшись в него. Тут же последовало два быстрых и сильных удара по ребрам. Достаточно сильных чтобы мужик захлопал ртом, жадно ловя воздух, но недостаточно сильных чтобы все-таки сломать эти самые ребра. И тут же наконечник копья уперся ему в кадык, пресекая всякие попытки встать.

— Не ври, мошенник. Дочку, свою, Филипу, прозванную Филуццей, ты тоже со всем уважением к законам божеским и человеческим снасильничал и обрюхатил?

Кровь отлила от лица почтенного отца семейства при этих словах. Он побледнел, мне даже показалось на мгновение, что он прямо сейчас и здесь отдаст Христу-богу душу. Я продолжил, куя железо пока горячо:

— Крыса, ты понимаешь что я могу тебя за это вздернуть на ближайшем дереве прямо сейчас?

— Синьор, не губите, умоляю! — здоровенный мужик содрогнулся от рыданий, ужас его был неподдельным. — Я все скажу, все сделаю!

Сбивчивый рассказ Микеле подтвердил в общих чертах то, о чем я и так догадывался уже. После внезапной смерти старого барона, мажордом предложил ему учесть меньше урожая, чем собрали на самом деле. Отказался бы — Джироламо нашел бы другого желающего стать капо, посговорчивее. А так — хоть большая часть неучтенного все равно отправилась куда-то, куда именно он не знал, доля капо за молчание была не столь уж мала, по его меркам. Да и всего податей собрали немножко меньше, что он расписал односельчанам как результат своего таланта красноречия, укрепив собственный авторитет. Приезд нового барона, тоесть меня, застал всех врасплох, Микеле был свято уверен что синьора Изабелла так и останется вдовствовать, ничего не понимая в хозяйстве и всецело полагаясь на верного мессира ди Ризо.

Бедняга Джанни по ходу рассказа все больше наливался краской, слушая как его с матушкой обворовывали. Наконец юный барончик не утерпел и полез было за спадой, так, что мне пришлось удержать его горячую на расправу руку.

— Подожди, дорогой Джанни. Теперь, когда Микеле покаялся и облегчил душеньку, он может захотеть искупить свою вину. Полностью, конечно, такую подлость искупить будет трудновато, но ведь Иисус учит нас давать шанс даже самым закоренелым грешникам. А если нет, его всегда можно будет повесить по закону. Это не дело, обагрять благородную сталь кровью быдла, достойного только веревки. Мемо, будь так добр, дай встать дорогому хозяину, а то что он лежит на холодном полу. Ему же небось неудобно, бедняжке.

Острый наконечник отпрянул от шеи Микеле и тот, на четвереньках, обмочив портки, пополз зачем-то в угол.

— Микеле, негоже так бояться своего господина. Я добр и отходчив. Давай, успокойся и выслушай что ты должен делать. И чего не должен.

Я сел на деревянную лавку, на которой прежде сидел Микеле. Ничего лучше в этой халупе не было. Хозяин смотрел на меня из угла затравленными глазами. Дождавшись чтобы тот хоть чуток успокоился и пришел в себя, я продолжил:

— Значит так, когда придет пора собирать оливы и давить масло, а это уже скоро, веди себя с мессиром ди Ризо как обычно. Скажешь что кому, хоть ему, хоть брату, хоть свату о том что я все знаю и что ты со мной сговорился — будешь висеть. За воровство и кровосмешение. И домашним своим строго настрого накажи. А тем временем пошли мне кого, хотя бы Марту, дочку свою, предупредить. Мессир будет много деревень объезжать в дни сбора олив, не буду же я за ним следить. Поймаем его на горячем, а ты будешь честно все делать, то останешься капо. Не поймаем — тут не обессудь. Кто мог ему шепнуть? Ты. Так что не поймаем — будешь висеть. Понятно? А, еще, завтра к тебе заедут двое моих слуг, Лука и Пьетро. Повторишь им все, что мне сказал, Лука запишет. Соврешь или утаишь что — будешь висеть! Раскаяние должно быть полным и искренним, как учит нас мать наша, Святая Церковь!

Бедняга Микеле тут уже не утерпел и кинулся мне в ноги, целуя сапоги, причитая, прося пощадить и уверяя что все сделает. Потрепав верного пополанина по лохматой головушке я встал, развернулся и отправился ко входу. Теперь мне оставалось ждать и заниматься замком. Вернее, его обитателями.