Это утро ничем не отличалось от десятков других. Быстрый кофе натощак, серый формальный галстук, который сидит идеально, но совсем не поднимает мне настроение (мой любимый с зелёным отливом и блёстками я никогда не надевал в офис, а возможно и зря. Может быть, на работе кое-кто меня заметил бы раньше). Сегодня я выбрал рубашку цвета пыльной розы. Не знаю, почему. Просто захотелось чего-то более мягкого, чуть уязвимого, что ли. Возможно, это было предчувствие сегодняшних событий. Я провёл ладонью по ткани на груди, поправил запонки и мельком взглянул в зеркало. В тридцать лет я, кажется, впервые задумался не о том, как выгляжу, а о том, как меня видят. В офисе эту рубашку ещё никто не видел. Эта мысль подарила странное, почти забытое волнение, какое бывает перед свиданием. Впрочем, моим свиданием на ближайшие восемь-десять часов были Excel-таблицы, планерки и вязкая офисная тишина. Так мне тогда казалось.

Если бы ещё на пропускной я знал, чем закончится этот день, возможно, не стал бы так старательно поправлять нелюбимый галстук перед турникетом. Возможно, я бы пришёл в своём любимом галстуке, а ещё вероятнее совсем без галстука... а может и без рубашки. Надел бы пиджак на голое тело и наслаждался тем, как он трётся о мои затвердевающие соски.

Розовая рубашка сразу привлекла взгляд охранника. «С утра пораньше — и такой нарядный, Алексей?» — он улыбнулся и подмигнул мне, возвращая пропуск. Я лишь улыбнулся уголком губ. Мне ещё не казался день странным и необычным. Кабинет встретил привычным гулом кулеров и монотонным стуком клавиатур. Я занял своё место, погрузился в почту, натянул на лицо вежливую маску «идеального сотрудника». Тело часто знает больше, чем голова. Моя голова в то утро была занята квартальным отчётом, но кожа почему-то помнила каждое прикосновение ткани. Жёсткий воротничок под горлом, прохладный шёлк галстука, мягкий хлопок рубашки, обнимающий плечи. Я весь день чувствовал себя чуть более обнажённым, чем обычно, несмотря на деловой костюм. И, кажется, не только я это чувствовал. В лифте женщина из бухгалтерии задержала на мне взгляд чуть дольше приличного. Мужчина из отдела логистики похвалил цвет. А я ловил себя на мысли, что жду чего-то ещё. Какого-то отклика.

День катился по накатанной: созвоны, сметы, пустые разговоры с коллегами у кофемашины. Всё, как всегда. Ровно до того момента, пока позади меня не раздались чёткие, уверенные шаги Михаила Петровича, моего начальника. Все ласково называли его Босс, а однажды, один из молодых сотрудников наедине назвал его «Мой Господин». Меня это немного удивило, но я не стал придавать этому большого значения. Мало ли какой сейчас молодёжный юмор. Всё-таки я был уже не в этой «весовой категории» и не успевал за всеми молодёжными трендами. Когда тяжёлая ладонь начальника впервые легла на моё плечо, разум ещё пытался убедить меня, что это обычный дружеский жест. Но тело уже всё поняло. Ладонь была широкой, сухой и удивительно горячей даже сквозь ткань пиджака. Михаил Петрович склонился к моему монитору, якобы вглядываясь в цифры квартального отчёта, но я кожей чувствовал — смотрит он вовсе не на экран. Его пальцы чуть сжались, прощупывая мышцу плеча сквозь слои шерсти и хлопка, и я непроизвольно выпрямил спину, как по струнке.

— Молодец, Алексей. Ты хорошо сегодня поработал, — его голос прозвучал почти над самым ухом, и тёплое дыхание скользнуло по мочке, оседая где-то в районе шеи мурашками. Он хлопнул меня — раз, другой, — и ушёл, оставив после себя шлейф дорогого парфюма с горьковатой нотой сандала. Я сидел, глядя в монитор невидящим взглядом, и ловил это странное, покалывающее послевкусие в том месте, где только что лежала его ладонь. Кожа под рубашкой будто ожила, стала отдельным, чувствующим органом. Сердце отбивало где-то в горле. Я заставил себя вернуться к работе. Пальцы забегали по клавиатуре механически, но в висках стучало: «Что это, чёрт возьми, было?»

До обеда он подходил ещё дважды. Каждый раз — будто бы по делу: уточнить цифры, спросить про логистику. И каждый раз его рука возвращалась на моё плечо. На третий раз он задержал её дольше. Намного дольше, чем позволяют любые корпоративные приличия. Большой палец Михаила Петровича медленно, почти задумчиво огладил выступ ключицы, а затем ладонь невзначай скользнула вверх. Жёсткая, чуть шершавая кожа коснулась моей шеи — открытого, незащищённого участка над крахмальным воротничком. Ловки пальцы скользнули вдоль позвонков, от основания черепа вниз, заставляя вжать голову в плечи от резкого, парализующего разряда, прошившего позвоночник.

Дыхание перехватило. Я замер. Это было совершенно новое, незнакомое ощущение — смесь животного страха, глубокого смущения и чего-то ещё, чему я даже мысленно боялся подобрать название. Жар, прихлынувший к лицу, выдал меня с головой, и я торопливо уткнулся в монитор, сделав вид, что чрезвычайно занят выбором шрифта в сноске.

Начальник убрал руку и, не сказав больше ни слова, ушёл. А я ещё несколько минут сидел, боясь пошевелиться. Казалось, что воздух вокруг меня загустел, стал плотным и сладковатым.

Потом была кофе-машина. Я стоял, глядя, как в пластиковый стаканчик льётся тонкая струйка, и прокручивал в голове произошедшее. Что это? Проверка на стрессоустойчивость? Странная манера общения? Или... Я сделал глоток чёрного, горького, без сахара, пытаясь смыть им вязкое, липкое чувство. В мои тридцать лет у меня были женщины, были короткие интрижки, но ничего подобного я не испытывал никогда. Это ощущение чужой власти над моим телом. И пугающее, стыдное, подспудное желание, чтобы его ладонь вернулась.

На обед я не пошёл с коллегами. Сослался на срочный отчёт, отмахнулся от приглашения Сергея в столовую. Раньше я никогда так не делал — обед был ритуалом, частью офисной социализации. Но сегодня мне требовалось одиночество. Я заказал лапшу в картонном боксе и ел прямо за рабочим столом, безвкусно пережёвывая лапшу и глядя в одну точку на стене.

К концу рабочего дня я принял решение. Даже не решение — скорее, какое-то наваждение. Когда коллеги стали собираться, я громко, чуть более бодро, чем следовало, объявил: «Я ещё посижу, добью отчёт». Сергей удивлённо поднял бровь, но спорить не стал. Офис постепенно опустел, стихли голоса, погасли лампы над соседними столами. Я дождался, пока перестанут хлопать двери, пока клацнет замок на входе, и остался один в звенящей тишине.

Сердце бухало где-то в висках. Ворот рубашки стал влажным и душным. Я ослабил галстук, рывком стянул его и сунул в карман пиджака. Затем, подумав, следом снял пиджак и повесил его на спинку стула. И ноги сами понесли меня к кабинету Михаила Петровича. Я шёл по тёмному коридору, и каждый шаг отдавался глухим эхом. Дверь была приоткрыта. Я постучал и, не дождавшись ответа, заглянул внутрь. Пусто. Кожаное кресло сиротливо откатилось к окну, на столе — погасший монитор. Никого.

Странно. Я стоял посреди тёмного кабинета начальника, вдыхая всё тот же запах сандала, и чувствовал, как возбуждение уступает место тревоге и какому-то иррациональному разочарованию. А потом вспомнил. Сегодня ведь должны были привезти новые компьютерные платы, серверные стойки и периферию. Михаил Петрович лично контролировал поставки оборудования. Значит, он может быть в подсобке. Той самой, что в подвале офисного здания.

Я развернулся и почти бегом направился к лестнице пройдя мимо литфа. Решил, что сейчас мне нужна физическая разминка. Дойдя по лестнице до нижнего этажа, я толкнул дверь и пошёл по плохо освещённому коридору. Уже две недели никто не мог починить перегоревшие люминесцентные лампы. Подходя к подсобке, я услышал какие-то странные звуки из неё, я замедлил шаг и пошёл тише, подкрадываясь к небольшому узкому окошку, которое располагалось почти под потолком. Найди неподалёку старый офисный стул я осторожно пододвинул его к самому окну и осторожно поднялся, пытаясь не выдать себя ни одним лишним звуком. Заглянув в него, я увидел то, чего не ожидал. Мой босс, Михаил Петрович, держал за подбородок молодого парня Матвея и отчитывал его нарочито приторным голосом. Будто они играли спектакль. Матвей смотрел на него глазами кролика, смотрящего на удава. Рубашки на нём не было, а руки сзади были связаны чем-то навроде строительного хомута. Я замер у пыльного стекла. Сердце колотилось где-то в горле, а перед глазами всё расплывалось, но я не мог отвести взгляд.

Михаил Петрович не тратил время на слова. Его движения вдруг стали резкими, хозяйскими. Он грубо, без церемоний, ухватился за пояс брюк Матвея, рванул вниз вместе с тёмными трусами с белой лентой, на которой гордо красовалась надпись «Кельвин Кляйн» — ткань с тихим шелестом сползла по бледным бёдрам и скомкалась у щиколоток. Матвей тихо всхлипнул, но не сопротивлялся. Начальник пододвинул тяжёлый деревянный стол, стоявший у стены, — ножки противно скрипнули по бетонному полу. Затем он подхватил парня под поясницу, легко, будто тот ничего не весил, и уложил его на столешницу.

Матвей оказался полностью обнажённым. Худое тело на тёмном дереве, рёбра проступают под кожей, колени беспомощно подтянуты к груди, а связанные руки заведены за спину так, что лопатки выпирают острыми углами. Михаил Петрович перехватил его за лодыжки, широко развёл ноги в стороны, фиксируя парня в унизительной, беззащитной позе. На лице Матвея застыла гримаса — не боли, но какого-то отстранённого, почти религиозного подчинения. Он смотрел в потолок невидящими глазами, влажными, как у загнанного зверька.

Начальник расстегнул брюки — сухо клацнула пряжка ремня. В его руках мелькнул флакон со смазкой, который предусмотрительно был кем-то оставлен на одной из полок. Два ловких движения вдоль члена, быстрое движение у заднего прохода парня и босс одним уверенным движением он вошёл в него. Матвей выгнул спину и издал сдавленный, гортанный звук — не то стон, не то всхлип. Михаил Петрович держал его за щиколотки, словно за ручки тачки, двигаясь размеренно, мощно, с какой-то почти механической неотвратимостью. Стол ритмично поскрипывал. В тусклом свете подвальной лампочки блестела испарина на его лбу, желваки ходили ходуном. Это было грубо, лишено всякой нежности, но именно в этом — в этом животном обладании — пульсировало что-то завораживающее.

Я не видел ничего, кроме их тел. Мир сузился до этого запылённого стекла, до сплетения конечностей, до глухих ударов плоти о плоть. Внутри меня что-то надломилось. Мне стало страшновато — не от увиденного, а от того, что проснулось в глубине моего разума. Тёмное, липкое, жадное любопытство. Запретное желание, которое я всегда пытался не замечать. Оно поднималось из самых недр, горячей волной затапливая низ живота.

Я почти бессознательно сунул руку в штаны. Пальцы сами нашли напряжённую, ноющую плоть, сжали сквозь ткань боксеров. Я закусил губу, чтобы не застонать. Перед глазами — методичные, властные движения начальника. Уши наполняет влажное, частое дыхание Матвея, переходящее в ритмичное поскуливание. Моя ладонь задвигалась синхронно, бесстыдно, отчаянно. В висках стучало: это неправильно, это грязно, нельзя... Но тело меня не слушалось. Я мастурбировал, упираясь лбом в холодное запылённое окно, и не мог заставить себя оторваться от этого зрелища. В тот момент я сам себе казался чужим — и это было самым пугающим из всего, что произошло за этот день.

Матвей стонал — сдавленно, надрывно, закусывая губу, но звук всё равно вырывался наружу влажным, жалобным всхлипом. Его пальцы, скованные хомутом, беспомощно скребли деревянную столешницу. Михаил Петрович наращивал темп, жёстко, глубоко, и каждый толчок сопровождался глухим шлепком бёдер о бёдра.

А потом босс вдруг запрокинул голову назад, остановился и задрожал всем телом. Матвей замер, тяжело дыша, грудь его вздымалась часто-часто. А потом босс вдруг запрокинул голову назад, остановился и задрожал всем телом. Он с глубоким стоном кончал в задницу парня. Его тело содрогалось от спазмов наслаждения так сильно, что казалось вот-вот переломится пополам. Наконец он затих, вынул член из его задницы и стал возле стола, руки бессильно повисли вдоль туловища. Его член оказался рядом с лицом молодого разнорабочего, чем тот сразу же воспользовался. Он пододвинул свою голов поближе и стал облизывать головку члена, с которой струйкой стекала густая горячая сперма. Начальник увидел это, улыбнулся и, взяв его голову в свои руки стал нежно гладить волосы и лицо парня, придвинувшись так, чтобы тот мог заглатывать член практически целиком. Через минуту начальник достал наконец-то член изо рта юноши и спросил: «Ну как, мальчик мой? Тебе понравилось?» Тот кивнул головой; на лице у него было блаженное выражение человека только начавшего жить заново после долгой болезни или долгого сна без сновидений – такое бывает иногда при долгом отсутствии половой жизни, и непрекращающемся желании реализовать своё либидо. Это было знакомо и мне. В подсобке повисла ватная, звенящая тишина.

У меня пересохло в горле. Язык прилип к нёбу, шершавый, как наждак. Я смотрел на обнажённого Михаила Петровича, на влажную, раскрасневшуюся плоть, на капли пота, стекающие по его животу, и особенно на его красивый член, совсем недавно покрытый слоем густой спермы — и меня накрыло острое, почти непереносимое желание. Мне вдруг до дрожи тоже захотелось ощутить его на вкус. Попробовать языком эту солёную кожу и ожигающую терпкую жидкость, почувствовать тепло и податливость, познать то, о чём раньше даже думать себе не позволял.

Я качнулся вперёд, забывшись, теряя себя в этом наваждении, — и вдруг потерял равновесие. Стул подо мной предательски скрипнул и поехал назад. Я инстинктивно выбросил левую руку в сторону, пытаясь схватиться за стену, но промахнулся — и костяшки пальцев со всего размаху ударили в пыльное стекло окна. Звук вышел глухим, но оглушительным в этой подвальной тишине. Будто в колокол ударили. Движение внутри подсобки стихло мгновенно. Голова Михаила Петровича медленно, по-совиному, повернулась к окну. Глаза — тёмные, острые, совсем не испуганные — впились в меня сквозь мутное стекло. Матвей тоже обернулся, и в его взгляде читалось что-то странное: ни стыда, ни паники, лишь усталое любопытство. Они вдвоём уставились в окно, через которое увидели меня.

Я оцепенел. Ноги приросли к полу. В висках стучало: «Беги. Беги сейчас же». Но тело не слушалось. Михаил Петрович молча достал из кармана складной нож, щёлкнул лезвием и одним движением перерезал строительный хомут на запястьях парня. Пластиковая полоска с сухим треском упала на бетонный пол. Матвей неспешно, даже грациозно, сполз со стола и размял затёкшие кисти, покрутил запястьями. Его движения были плавными, лишёнными стыда, как у человека, который давно перестал стесняться своей наготы. Он неспешно вытер сперму и слюну с припухших губ тыльной стороной ладони, глядя на меня с каким-то оценивающим прищуром. Потом босиком, по холодному полу, подошёл к тяжёлой металлической двери. Засов лязгнул. Дверь распахнулась.

Он стоял в проёме — голый, спокойный, всё ещё тяжело дышащий после прерванного акта. Так он застал меня — с расстёгнутыми брюками, с взъерошенными волосами, всё ещё возбуждённого, пойманного с поличным. И жестом — простым, плавным движением руки — пригласил меня внутрь. Почти не чувствуя ног я спустился со стула и пошёл за ним. Я перешагнул порог и вошёл внутрь, встал между ними. Справа — Матвей, юный, обнажённый, пахнущий потом и чем-то сладковатым, в чём я не мог дать себе отчёта. Слева — Михаил Петрович, всё ещё возбуждённый, с расстёгнутым ремнём, с этим его тяжёлым, изучающим взглядом, от которого у меня подкашивались колени. Дверь за моей спиной глухо закрылась сама собой. Засов снова лязгнул. Сработал автоматический замок. Я оказался в ловушке. В клетке с двумя хищниками. И самым ужасающим было то, что я не хотел бежать.

Мы посмотрели друг другу в глаза — сначала я Михаилу Петровичу, потом Матвею, потом снова боссу. И в этот миг что-то щёлкнуло. Невидимый тумблер в моём сознании переключился, и всё вдруг стало простым, ясным, почти неизбежным. Мы стали действовать так, будто давно готовили этот спектакль и репетировали его каждый день — слаженно, без единого лишнего слова, повинуясь беззвучному ритму, который мы все трое слышали одинаково отчётливо.

Босс развернулся первым. Его тяжёлые шаги отдались в бетонном полу. Он обошёл меня, и я почувствовал его за спиной — жар чужого тела, запах разгорячённой мужской плоти. Две широкие ладони легли на мои плечи, скользнули вниз по предплечьям, затем обняли — крепко, властно. Я ощутил спиной его грудную клетку, твёрдую, словно каменную стену. Он наклонился ниже, к самому уху, и прижался горячими, сухими губами к моей шее — туда, где под кожей суматошно бился пульс. Я задрожал от предвкушения. Губы начальника двигались медленно, пробуя, изучая, опаляя. Он целовал мою шею, чуть прикусывал кожу, проводил языком по линии воротника — там, где сегодня утром ещё лежал шёлк галстука. Я закрыл глаза и издал тихий, беспомощный выдох.

Его пальцы тем временем переместились вперёд и ловкими, отточенными движениями стали расстёгивать пуговицы на моей рубашке. Одну за другой. Не спеша, с какой-то почти ритуальной тщательностью. Пластинки пуговиц выскальзывали из петель с тихим шорохом, и с каждым рывком я чувствовал, как освобождаюсь — от ткани, от брони, от прежнего себя. Розовая рубашка, которую я сегодня выбрал с утра с таким смутным, неоформленным предчувствием, сползла с моих плеч. Михаил Петрович снял её бережно, почти нежно, и аккуратно сложил на спинку стула, стоявшего рядом. Я остался с голым торсом, беззащитный и до жути возбуждённый.

В это время Матвей, не проронив ни звука, опустился передо мной на корточки. Худые пальцы деловито расстегнули ремень, клацнула пряжка, затем пуговица на брюках. Он расстегнул мои штаны и потянул их вниз — вместе с тёмными боксерами, одним движением. Ткань зашуршала, сползая по бёдрам, коленям, щиколоткам, и тяжело осела на бетонный пол. Я выскользнул из неё, переступая босыми ногами, и холод подвального пола обжёг ступни. Теперь я стоял полностью нагим между ними — двое в одной одежде, один без всего. Мой член стоял и пульсировал, каждый удар сердца отзывался подрагиванием пунцовой головки. Дальнейшее было неминуемо.

Я медленно, словно во сне, опустился на колени. Холодный бетон впился в коленные чашечки, но этот дискомфорт лишь обострил ощущения, сделал их ярче, реальнее. Они встали вдвоём передо мной, возвышаясь, как две колонны. Я поднял глаза — они смотрели сверху вниз, и в их взглядах читалось не презрение, а какое-то мрачное удовлетворение моей покорностью. Словно они ждали когда я наконец займу своё место.

Я взял их члены в свои руки. Ладони обхватили горячую, напряжённую плоть — одновременно чужую и уже странно знакомую. Я разглядывал их, это нечто сокровенное, что ещё несколько часов назад было скрыто от меня за тканью офисных брюк, за масками начальника и коллеги. Гладкая кожа, проступающие вены, влажные от смазки головки. Они были разные — один тяжелее и толще, другой чуть длиннее и изящнее, — но оба одинаково пульсировали в моих пальцах, одинаково требовали внимания. Мои новые хозяева смотрели сверху вниз, и под этими взглядами я чувствовал себя не униженным, а нужным и даже желаемым. Это открытие ошеломило меня сильнее всего.

Дальнейшее я помню, как во сне. Я по очереди сосал их. Сначала — Матвея, приблизившись к нему первым. Я обхватил головку губами, пробуя на вкус его возбуждение — солёное, терпкое, живое. Мой язык скользнул по уздечке, и парень глухо, утробно застонал, запрокинув голову. Затем я повернулся к боссу. Его член был тяжелее на языке, заполнял рот целиком, давился о нёбо. Михаил Петрович тяжело дышал, запустил пальцы в мои волосы и слегка надавил на затылок, задавая ритм. Я послушно принял его глубже, чувствуя, как слёзы выступают на глазах, но не останавливаясь. Где-то сбоку Матвей наблюдал за нами, и его частое, влажное дыхание было единственным звуком, помимо моих собственных сдавленных всхлипов.

Я переводил рот с одного члена на другой, лаская рукой того, кого в данный момент не мог взять в губы, и оба отвечали мне тихими стонами, тяжёлым дыханием, подрагиванием бёдер. Я терял счёт времени. Был только этот подвал, этот тусклый свет, этот сладкий, горьковатый, запретный вкус на языке — и ощущение, что я наконец делаю то, для чего был рождён.

Матвей, всё ещё тяжело дыша, отстранился от моих губ и, пошатываясь, сделал пару шагов назад. Он ловко запрыгнул на край того самого деревянного стола, на котором пару минут назад босс трахал его. Я видел, как ягодицы парня коснулись всё ещё тёплого, чуть влажного дерева. Столешница тихо скрипнула под его весом. Он развёл бёдра в стороны, приглашая. Я нагнулся к нему, не разрывая зрительного контакта, и вновь обхватил губами его напряжённую, истекающую смазкой плоть. Голова заскользила вверх-вниз, и с каждым движением я чувствовал, как пульсирует вена на его члене. Матвей закинул голову и тихо заскулил.

Но теперь моё тело говорило громче. Я намеренно прогнул спину глубже, шире развёл собственные колени на холодном бетоне, выставляя напоказ самые уязвимые и сокровенные части себя. Это был безмолвный, откровенный жест — приглашение к главному блюду.

И босс принял его без колебаний.

Краем глаза я заметил, как Михаил Петрович взял со стеллажа знакомый нам обоим белый тюбик со смазкой. Этот звук откручивающегося колпачка я уже слышал сегодня — когда подсматривал в окно. Теперь он предназначался мне. Холодная вязкая жидкость заструилась по его пальцам. Он подошёл сзади, заслонив собой тусклую лампочку. Одна ладонь легла мне на крестец, придерживая, успокаивая. Пальцы другой руки коснулись моего заднего прохода — сначала невесомо, едва ощутимо, будто спрашивая разрешения. Затем надавили сильнее, проталкивая прохладную смазку внутрь. Он был ласков, почти педантичен, и эта неожиданная забота на контрасте со всем произошедшим вызвала у меня судорожный, благодарный выдох.

— Готов, — прошептал он утвердительно, и это было последнее слово перед тем, как время для меня остановилось.

Михаил Петрович пристроился сзади. Я почувствовал прикосновение горячей, скользкой головки к растянутому, жаждущему отверстию. Одно короткое, плавное движение — и он вошёл. Я замычал сквозь сжатые губы, не выпуская члена Матвея изо рта. Чувство наполненности было ошеломляющим. Сначала боль, острая, на грани, вспыхнула и тут же растворилась в волне жара, когда он начал двигаться внутри меня. Босс взял медленный, но глубокий ритм. Каждый его толчок проходил сквозь всё моё тело, как электрический заряд, заставляя меня насаживаться ртом глубже на плоть Матвея.

Они взяли меня с двух сторон. Матвей наматывал мои волосы на кулак и подавался бёдрами вперёд, босс держал меня за талию и вбивался глубже и глубже. Я растворился между ними, став сосудом, инструментом, идеальным проводником их желания. И это было самым эротичным ощущением в моей жизни.

Вскоре ритм сбился. Дыхание у всех троих стало рваным, отчаянным. Я почувствовал, как член Матвея во рту запульсировал чаще, набух ещё сильнее. Босс за моей спиной глухо зарычал сквозь стиснутые зубы. Через некоторое время они одновременно финишировали в меня. Мой зад наполнился приятным пульсирующим теплом, растекающимся внутри и заполняющим до краёв. В тот же миг рот оказался забит терпкой, горячей, сладко солёной жидкостью — такой концентрированной, такой живой, что я рефлекторно сглотнул, чувствуя, как она обжигает горло и приятно растекается по пищеводу.

Я сам кончил через пару секунд — без рук, без единого прикосновения к моему члену. Оргазм обрушился на меня, как лавина, сметая остатки сознания. Голову затуманило от неги и эйфории. Перед глазами всё поплыло: тусклая лампочка, пыльные стеллажи, бледное тело Матвея, тёмный силуэт босса. Звуки стихли, мир сжался в точку и погас.

Не помню, как я оказался дома. Кто меня вёл, кто одевал, как я доехал, было ли такси или метро — стёрлось из памяти начисто. Я очнулся у себя в кровати. Солнце пробивалось сквозь тонкие занавески, заливая спальню мягким янтарным светом. На мне не было ничего, кроме скомканной простыни, влажной от пота. Я дотронулся до припухших губ и почувствовал остаточную горечь на корне языка.

Я лежал неподвижно и улыбался потолку, потому что в груди всё ещё горело угольком то самое эйфорическое послевкусие. Утренний свет казался нереальным. Я попытался восстановить вчерашний день, но он рассыпался фрагментами: ладонь на плече, пыльное стекло, вкус двух мужчин, жар в животе. Нет, это не могло быть правдой. Слишком остро, слишком идеально, слишком правильно.

С ощущением, что я увидел самый долгий и самый приятный сон в моей жизни, я перевернулся на бок и вновь провалился в сон. И где-то на грани забытья мне показалось, что рядом на подушке лежит чужой запах — горьковатый, тёплый, с ноткой сандала.