Тёмный мир госпожи Марианны. Часть 2

"Белый платок не простое украшение"

Неделя выдалась мучительной. Антон просыпался с мыслью о записке, завтракал с мыслью о записке, работал — и ловил себя на том, что перебирает в уме строчки, которые давно выучил наизусть. Три платка. Три выбора. Три двери в неизвестность. Он перечитывал письмо Нюры каждый вечер, прежде чем лечь спать, и с каждым разом его сердце колотилось всё сильнее.

«Белый платок — желание сыграть в снежки». Ну хорошо, снежки — звучит почти безобидно. Почти по-детски, не считая контекста. Антон помнил её плётку, помнил каблуки, вдавливающиеся в рёбра, помнил скользкий палец в латексе и то, как стыдное возбуждение захлёстывало его с головой. И всё же белый платок казался наименее пугающим вариантом. Входом для начинающего. Коричневый — страпон — заставлял сжиматься что-то внутри. Чёрный — фистинг — вообще не укладывался в голове, он просто отказывался туда заглядывать.

В пятницу утром Антон долго стоял перед зеркалом в ванной. Прыщи на скулах немного поблёкли от стресса, но всё ещё краснели. Он поправил очки и внимательно всмотрелся в собственное отражение. «Неужели я на это решусь?» — прошептал он. Ответа не было. Тогда он достал из шкафа белый льняной платок, купленный три дня назад в галантерейном отделе, и аккуратно обмотал вокруг левого локтя.

До вечера он успел отпроситься с работы, сославшись на головную боль, и несколько часов бродил по городу. Заходил в сквер, сидел на лавочке, смотрел на голубей и размышлял. В кармане джинсов лежали ещё два платка — коричневый и чёрный, просто на случай. Он их не доставал. Белый — сегодня только белый. Самое безопасное, самое нежное, что только можно вообразить в их странной игре.

К семи вечера он стоял у стеклянных дверей того самого продуктового магазина. Ладони взмокли. Во рту пересохло. Он поправил платок на локте и вошёл.

Она была уже там. Антон заметил её сразу — Нюра стояла в овощном ряду и с задумчивым видом крутила в руках большой, глянцевый огурец с пупырышками. Длинный, толстый, чуть изогнутый. На её лице играла лёгкая ухмылка. Антон замер с тележкой. Она подняла глаза, встретилась с ним взглядом — и вдруг подмигнула, а потом расхохоталась. Смех у неё был грудной, раскатистый, совсем не злой. Антон же, напротив, побледнел и нервно сглотнул.

— О боже, ты бы видел своё лицо! — она всё ещё посмеивалась, положив огурец обратно на полку. — Расслабься, глупый, я пошутила. Неужели ты подумал, что я засуну в тебя огурец? Хотя... — она сделала вид, что задумалась. — Нет, нет, я всё-таки предпочитаю специально предназначенные для этого предметы. Гигиена, сам понимаешь.

Она подошла ближе и заметила белый платок на его локте. Лицо Нюры на мгновенье омрачилось лёгким разочарованием, но она быстро вернула улыбку.

— Ах, снежки... — она вздохнула театрально. — Жаль. Я, честно говоря, рассчитывала на большее. Чёрный платок тебе бы очень пошёл. Но ладно, начало — оно и есть начало. Разминка прежде игры.

— Я... — начал Антон.

— Тш-ш-ш. Хозяйка тебя понимает. Но надо как-то разнообразить, чтобы мне не было скучно, верно? В конце концов, я тоже живой человек. — Она прошлась вдоль стеллажа с бытовыми мелочами и остановилась. — О, смотри! — Нюра схватила с полки чёрную маску для сна, бархатную, плотную. — Пригодится. Хороший раб должен иногда ничего не видеть. — Она подмигнула.

Затем, пройдя ещё немного, она заметила пластиковую воронку для переливания жидкостей. Дешёвую, белую, с широким раструбом. Нюра взяла её в руки, повертела и вдруг тихо, почти интимно рассмеялась:

— А это вообще прелесть. Просто обязана купить.

Она бросила воронку в корзину Антона. Тот уставился на неё, чувствуя, как взмокшие ладони прилипают к ручке тележки. Воронка лежала среди его покупок, как инопланетный предмет. Нюра направилась к кассе, даже не обернувшись.

— Идём! У нас сегодня много дел, Антоша. Не отставай.

По дороге к её дому Нюра без умолку рассказывала анекдоты. Один за другим — про любовников, про тёщу, про блондинок. Антон механически улыбался, но его мысли были заняты воронкой, маской для сна и тем, что она имела в виду под «разнообразить, чтобы не было скучно». Анекдоты пролетали мимо ушей. Он слышал только отдельные фразы: «...и тогда любовник выпрыгнул в окно...», «...а доктор говорит — так это же не ваша нога...». У подъезда он нервно рассмеялся с опозданием в три секунды. Нюра хмыкнула и ничего не сказала.

В квартире всё было по-прежнему. Тот же приторный запах, те же книжные полки, та же тишина. Но теперь Антон видел детали, которых не замечал в первый раз: кольца в стене скрывались за картинами, какие-то рычажки в прихожей при ближайшем рассмотрении оказывались зажимами.

— Раздевайся, — скомандовала Нюра.

Он послушно снял куртку, стащил джемпер.

— Кстати, — она повернулась через плечо, — мне повесить цепи на дверь? Ну, чтобы ты не сбежал, а? — её голос дрогнул смехом.

Антон застыл с наполовину расстёгнутой рубашкой. Нюра прыснула:

— Господи, ты опять побледнел. Да шучу я! Цепи на двери — это для опытных. Ты ещё даже не разогрелся. — Она подошла ближе и положила обе ладони ему на грудь. Тёплые, сухие, спокойные. — Расслабься, Антош. Ты весь дрожишь. Давай-ка выпей.

Она сунула ему в руки стакан тёмного, терпкого вина. Антон сделал глоток, потом ещё один. Спиртное обожгло горло и мягко растеклось по жилам. Плечи опустились. Дышать стало легче.

— Вот так. Умница. А теперь оставь одежду здесь и проходи в знакомую комнату. Я скоро. Без любимой БДСМ-амуниции я себя чувствую неуютно. Привыкай к своей новой роли.

Он вошёл в спальню. Кровать, шёлковое покрывало, стена, из которой в прошлый раз выехал станок. В этот раз Антон сам нажал на кнопку — панель бесшумно сдвинулась, и наружу выдвинулась знакомая дуга с креплениями. Он подошёл ближе и стал ощупывать её со всех сторон. Металл был ледяным, а деревянные вставки — тёплыми и шершавыми. Пальцы скользили по рельефу, запоминали изгибы. «Привыкай», — сказала она. И он привыкал.

— Хороший мальчик, — раздался голос за спиной. Антон обернулся.

Нюра стояла в дверях, сияя лицом, точно как в первый раз — глаза блестели, на губах играла предвкушающая улыбка. Кожаный костюм облегал бёдра, сапоги на платформе делали её выше. Плётка была при ней. В руке она держала ту самую чёрную маску для сна, а на запястье болталось что-то кожаное с металлическими вставками — намордник, как он понял через секунду.

— А теперь, раб, — её голос вдруг стал холодным и повелительным, — займи свою позу.

Антон сглотнул. Слово «раб» обожгло не хуже плётки. Но он послушно встал лицом к станку, протянул руки к креплениям. Наручники защёлкнулись легко — они были устроены так, чтобы закрываться с помощью одной руки. Щелчок — и запястья зафиксированы. Пути назад больше не было.

Нюра подошла сзади. Он почувствовал её запах — кожа, табак, мускус. Она надела ему на голову маску для рта — та не давала сомкнуть челюсти, фиксируя рот в приоткрытом положении. Губы растянулись, челюсть сразу заныла. Слюна начала скапливаться во рту. Потом на глаза легла бархатная темнота — маска для сна обхватила голову плотно, не оставляя ни единого просвета.

— Не бойся, — прошептала она. — Сегодня в твой зад не будут входить... по крайней мере не глубоко.

И засмеялась.

Началось всё, как в прошлый раз — с порки. Плётка хлестала по ягодицам, бёдрам, лопаткам. Вспышки боли перемежались с волнами тепла. Он стонал, не сдерживаясь — маска для рта превращала стоны в какие-то сдавленные, влажные хрипы. Слюна капала на грудь.

Вдруг что-то острое надавило на мошонку. Каблук. Антон заорал сквозь маску, но Нюра лишь чуть усилила нажим, не пробивая кожу, просто фиксируя его беспомощность.

— Тише, тише, — промурлыкала она. — Тебя забавляют твои же стоны, правда? Ну-ка, ответь.

Он смог лишь промычать что-то нечленораздельное.

— Вот и хорошо. А теперь вопрос к моему послушному рабу, — она наклонилась ближе. — Хочешь ли ты, чтобы твоя госпожа немного поиграла с тобой? Скажи это.

— Х-хочу... — дрожащим голосом, с трудом выталкивая воздух сквозь раздвинутые челюсти, просипел он.

— «Хочу, чтобы госпожа поиграла со мной». Повторяй.

— Хочу... чтобы госпожа... поиграла со мной...

Она довольно хмыкнула и отступила. Послышался хлопок латексных перчаток. Через секунду Антон почувствовал, как обтянутые латексом пальцы обхватили его член. Тот, несмотря ни на что, был твёрдым, как камень. Экстремальная обстановка, страх, боль — всё это только усиливало эрекцию. Нюра растёрла уздечку, провела пальцем по головке. Он глухо застонал. Потом она вдруг наклонилась, и он ощутил горячее, влажное прикосновение языка. Облизнула головку — медленно, по кругу. Провела кончиком языка по уздечке. Антон затаил дыхание в ожидании, что она возьмёт его в рот...

Но нет. Она отстранилась.

— Не сегодня, — сказала она с усмешкой в голосе.

Вместо этого она отстегнула его от станка, но лишь для того, чтобы пересадить. Голой задницей он опустился на что-то твёрдое, пирамидальное, усеянное мелкими выпуклостями. По ощущениям — средневековое устройство для пыток.

— Это для стимуляции, — пояснила Нюра, всё ещё невидимая под маской. — Такая стимуляция очень полезна для увеличения «надоев». Ты же хочешь порадовать свою хозяйку хорошим надоем?

Он не успел ответить, как пирамида завибрировала. Основание её было устроено так, что верхушка давила аккурат на промежность, а вибрация заставляла задний проход слегка раскрываться. Антон насадился на неё самую малость — но достаточно, чтобы почувствовать внутри себя эту пульсацию. Он замычал сквозь маску.

А в следующий миг на его член опустилось что-то новое — помпа. Прозрачный цилиндр, плотно обхвативший плоть. Помпа задрожала, и по члену пошли поступательные движения вперёд-назад — механические, равномерные, неумолимые. Пирамида под ним вибрировала, помпа долбила, и всё это одновременно, на грани переносимости.

Он кончил быстро — не успел даже осознать приближение оргазма, как тело содрогнулось, и тёплая волна выплеснулась из него. Помпа продолжала работать, высасывая всё до капли. Антон слышал, как она довольно потирает руки.

— Прекрасные надои, — сказала Нюра. — Просто замечательные. А знаешь, что полагается хорошему рабу за отличную работу? Первый бокал.

Он почувствовал у губ холодный пластик. Воронка. Та самая, из супермаркета.

В голове у Антона пронеслась сотня мыслей одновременно. Тело обдало жаром, выступила испарина. Воронка вошла в приоткрытый рот, упираясь краями в растянутые губы, надёжно зафиксированная маской. Отступать было некуда. Он слышал, как жидкость булькает в стеклянной ёмкости. А потом она потекла вниз. Горячая, мутная, беловатая. Запах спермы ударил в нос и заполонил всё сознание. Инстинкт глотания сработал сам — он чуть было не сглотнул, но Нюра вовремя прикрикнула: «Не глотать! Держать!» — и он послушался. Сперма обжигала слизистую, тяжёлым комком лежала на языке, её запах, вкус, консистенция — всё это сводило с ума.

А потом она поцеловала его в щёку и тихо сказала:

— Хороший раб должен делиться со своей хозяйкой.

Она сняла с него маску, и их губы слились. Нюра целовала его глубоко, жадно, и языком умело высасывала всё семя из его рта. Затем отстранилась, перекатила жидкость во рту, довольно улыбнулась — он чувствовал её улыбку кожей. Она довольно хмыкнула и влепила ему смачную пощёчину! Но не успел он опомниться, как они снова слились в поцелуе, возвращая ему его же семя, смешанное с её слюной. Она наклонила его голову и сплюнула остатки в рот, крепко зафиксированный маской. Так несколько раз — туда-сюда, туда-сюда, обмен тягучей, тёплой жидкостью.

Всё это время она ласкала его грудь, теребила соски, заставляя постанывать, прижимала его яйца ровно настолько, чтобы вырвать сдавленный вскрик, не переходя грань боли. Она поднесла свою грудь к его рту, и он попробовал на вкус её соски — смуглая кожа, солоноватая, податливая. Он сосал жадно, как ребёнок, а она гладила его по голове и довольно мурлыкала.

А в конце — когда всё это сладкое, вязкое безумие достигло пика — она вновь стала холодной и повелительной:

— Всё. Съешь! Полностью!

Он послушно сглотнул остатки.

И тут же последовал удар — смачный, точный, мыском сапога прямо по яйцам. Антон закричал. Боль, смешанная с возбуждением, страхом, унижением и эйфорией, взорвалась в теле белой вспышкой. Он кончил ещё раз — прямо на лакированный сапог Нюры.

Она рассмеялась и, не торопясь, вытерла семя носком сапога по его лицу. А затем наклонилась и облизала его лицо, покрытое свежим семенем. Медленно и методично, затем поцеловала Антона и языком передала ему остатки. На этот раз — нежно.

Как и в прошлый раз он провалился в глубокий, тяжёлый сон, полный странных образов: лошадиные дилдо, доберман с эрегированным членом, стоящий над ним, белые платки, покрытые кровью, поцелуи с воронками, огурец, превращающийся в плётку...

Очнулся он, как всегда, в одиночестве. Солнце заливало комнату. Знакомый поднос с завтраком стоял у кровати. Омлет, тосты, сок. И записка.

«Доброе утро, мой хороший мальчик.

Ты быстро постигаешь навыки настоящего раба. Я довольна.

Дверь закроется сама.

Твоя Госпожа, Марианна».

Антон прочитал записку.

Марианна.

Так она называла себя, когда перевоплощалась в жестокую и ненасытную госпожу.

Он упал на кровать, раскинув руки, и тихо рассмеялся в потолок. Потом провёл кончиком языка по нёбу и облизал губы. Вкус всё ещё был там.

Продолжение следует