Марина так и сидела на сене, чувствуя, как тело колотит мелкая, постыдная дрожь. Пизда только что выплеснулась судорогой, а на джинсах огромное, расползающееся пятно. Ткань насквозь промокла, прилипла к промежности, обтянув каждую складку, каждый бугорок её промежности. Шов врезался между растянутых, набухших губ, и они всё ещё пульсировали, отказываясь успокаиваться.

Конь за перегородкой громко фыркнул. Марина вздрогнула и повернула голову. В щели между досками блеснул его глаз, смотрящий прямо на неё. Она замерла, не в силах отвести взгляд. В глубине конского зрачка отражалась бесстыжая девушка: растрёпанные волосы, приоткрытый рот, рука, застывшая между раздвинутых бёдер.

Жеребец переступил ногами. Его тяжёлый, набухший член качнулся. Марина смотрела, не дыша, чувствуя, как пальцы, ощущают ответную пульсацию. Стенки сжимались, хлюпали, требуя заполнения.

— Боже, — выдохнула она, выдёргивая руку. Пальцы блестели, покрытые её собственной слизью. Она вытерла их о сено, но липкое чувство никуда не делось.

В голове понемногу прояснялось. Она кончила. В стойле. Тёрлась, как последняя сучка, о мокрый шов джинсов и представляла, как огромный конский член снова разрывает её изнутри, наполняя до краёв. И ей понравилось. Пизда сжалась от одного воспоминания, вытолкнув новую каплю на и без того мокрую ткань.

Марина с силой сжала бёдра, пытаясь унять дрожь. «Хватит. Прекрати».

Она с трудом поднялась. Ноги не держали, джинсы мерзко чавкнули, когда она перенесла вес. Пятно расползалось от самой промежности почти до колен. Если кто-то заметит... Внутри всё сжалось от ужаса. Она представила, как мать замечает пятно на её штанах и заставляет снять их при всех.

«Нет. Надо идти. Быстро».

Она выглянула из стойла. Двор был пуст. Из дома доносились голоса. Мать звенела посудой. Клиент что-то отвечал своим низким басом. Марина набрала в грудь воздуха и зашагала к дому.

Каждый шаг отдавался скользким, чавкающим трением. Мокрый джинсы тёрлась о распаренные губы, шов впивался в набухший клитор, и от каждого движения по позвоночнику пробегала горячая искра. Холодный ветер обдувал пятно, заставляя ткань леденеть и ещё плотнее прилипать к коже. Она чувствовала, как по внутренней стороне бедра ползёт новая тёплая струйка.

Входная дверь предательски скрипнула. Марина замерла на пороге. Из кухни доносился смех отца, звякали чашки. Обычный, мирный вечер. И она, их послушная дочка, крадётся босиком по холодным половицам, а между ног у неё мокрая тряпка вместо штанов.

Она двинулась вдоль стены, медленно, мучительно медленно. Половица под ногой жалобно скрипнула, и внутри всё оборвалось. Но разговор на кухне не стих. Отец что-то увлечённо рассказывал про породы лошадей.

До лестницы оставалось пять шагов, когда с кухни донёсся скрип стула. Тяжёлые шаги. Она метнулась к ступенькам и замерла, вжавшись в перила. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах звенело. Пизда сжалась от ледяного страха, вытолкнув новую порцию слизи прямо на ткань, и капля звонко шлёпнулась на половицу.

В прихожую вышел отец. Открыл шкаф, достал какую-то коробку. Марина стояла на две ступеньки выше и молилась, чтобы он не обернулся. Её ягодицы, обтянутые мокрыми джинсами, были как на ладони. Блестящее пятно на промежности сияло в жёлтом свете кухни. Одно движение, и он увидит. Заставит снять штаны. И тогда...

Внутренности скрутило от ужаса. Она представила его лицо, сначала непонимающее, потом искажённое отвращением. «Что это у тебя, доченька? Почему твоя киска выглядит как дыра потасканной шлюхи?» Её оголят, будут смотреть, трогать. Мать заплачет. А потом они увидят, что внутри — эта зияющая, развороченная пустота, в которую поместится кулак.

Отец захлопнул дверцу и повернулся.

— О, Мариш, ты уже вернулась?

Она не могла обернуться. Стояла, вцепившись в перила побелевшими пальцами, чувствуя, как мокрая ткань холодит кожу.

— Да, пап, — выдавила она хрипло. — Коня устроила.

— А чего ты там застыла? Иди познакомься с Николаем Петровичем. Он о тебе спрашивал.

«Нет. Нет, пожалуйста. Только не это. Не сейчас. Не с этим пятном».

— Я хотела переодеться, — голос дрожал, срывался. — Там в стойле грязно было. Я вся пропахла и испачкалась.

— Ну ладно.

Он ушёл обратно на кухню. Марина на негнущихся ногах поднялась по лестнице, с каждым шагом чувствуя, как чавкает мокрая ткань между бёдер. За дверью комнаты она привалилась спиной к стене. Сердце колотилось, как бешеное. Пизда горела.

Она сдёрнула джинсы. Мокрая ткань отделилась от кожи с громким чмоканьем. Швырнула их в угол. Подошла к зеркалу, оставшись в одной короткой рубашке, и раздвинула ноги.

Из-под ткани бесстыдно вываливались малые длинные, потемневшие и блестящие от смазки губы. Они не помещались в трусиках, свисали мясистыми лепестками. На внутренней стороне бёдер засохли мутные белые дорожки. Марина провела пальцами по краю зияющей щели. Плоть поддалась, пальцы вошли без сопротивления, один, два, три. Стенки влагалища вяло подались в стороны. В зеркале Марина увидела в глубине что-то тёмное, влажно блестящее. Шейка матки. Теперь её можно разглядеть невооружённым глазом.

«Заживёт, — сказала она себе. — Если не трогать. Несколько дней, неделя, и всё стянется обратно. Станет как раньше. Узкая, маленькая, невинная. Никто ничего не узнает».

Но пизда под её пальцами сжалась сладко и жадно, опровергая каждое слово.

Внезапно за дверью послышались тяжёлые шаги. Марина похолодела и метнулась к кровати, схватив простыню. Дверь распахнулась.

На пороге стояла бабушка с плетёной корзинкой в руках. Её глаза обвели комнату, сбитую постель, голые ноги внучки, тёмную кучу джинсов у двери.

— Мариш? Отец сказал, ты испачкалась. Давай штаны, замочу.

Старушка шагнула вперёд, и Марина почувствовала, как страх ледяной рукой сдавил горло. Запах в комнате стоял густой. Если бабушка сейчас принюхается, а она принюхается, старухи в деревне носом чуют всё, она сразу поймёт, что это не вода. Поймёт, что это пахнет из неё самой.

Бабушка наклонилась к джинсам.

— Нет! — Марина рванулась вперёд, наступив босой ногой на мокрый ком. — Я сама! Я сама постираю!

Старушка выпрямилась. Взгляд стал острым, изучающим. Он прошёлся по дрожащим коленям, по простыне, которую Марина судорожно прижимала к животу.

— Чего ты всполошилась-то? Просто штаны.

— Они грязные! Воняют! — голос сорвался на визг. — Там вода из старого ведра... тина, гниль! Не трогайте, бабуль!

Бабушка смотрела на неё долго, слишком долго. Марина чувствовала, как под этим взглядом её пизда начинает сочиться. Простыня под пальцами стала влажной. Стояла слишком близко, достаточно протянуть руку, отдёрнуть ткань, и она увидит всё. Эти вытянутые, потемневшие губки, эту зияющую дыру. А потом расскажет матери и отцу. И они вместе заставят её раздеться и будут смотреть на то, во что превратилась их невинная дочь.

— Ладно, — сказала бабушка вдруг. Порылась в корзинке, достала кусок хозяйственного мыла. — На, держи. Иди в баню, вода в котле ещё тёплая. Промой хорошенько.

Марина дрожащей рукой взяла мыло. Бабушка повернулась к двери, но задержалась на пороге.

— И трусы не забудь надеть, а то гостя смутишь.

Дверь закрылась. Марина выдохнула, но облегчения не почувствовала. Её трясло. Она схватила старые треники и выскользнула из комнаты, прижимая к груди мокрый ком джинсов.

***

В бане было душно и пахло сырым деревом. Марина бросила джинсы в таз, залила горячей водой. Пар ударил в лицо, многократно усилив запах её собственных выделений. Она тёрла ткань мылом с остервенением.

Когда вода наконец стала чистой, она повесила джинсы на верёвку и разделась. Села на корточки над сливным отверстием. Вытянутые, потемневшие губы безвольно повисли над тёмной дырой. Зачерпнула ковшом тёплую воду, вылила между ног. Вода окатила воспалённую плоть, заставляя измятые складки трепетать. Взяла мыло, провела по отёчным, раздражённым тканям.

Мыло щипало, разъедало нежную кожу, но каждое прикосновение отдавалось тупой пульсацией в клиторе. Пальцы скользнули внутрь, чтобы смыть пену, и замерли. Внутри было горячо, мокро, стенки сжимались вокруг пальцев, затягивая их глубже, к самой матке. Дыхание сбилось. Перед глазами всплыли картины: конюшня, Гром, его огромный, набухший член, запах мускуса и сена.

Пальцы двигались быстрее. Пизда чавкала, заглатывая их целиком, до костяшек. Нащупала твёрдый бугорок шейки матки, до которого теперь можно было дотянуться без труда. Представила, как туда упирается головка конского члена. Как она растягивается ещё шире. Как сперма заливает всё внутри, горячая, густая, наполняющая до краёв.

Она резко выдернула пальцы. Сжала бёдра. «Нет. Не сегодня. Ты должна дать себе зажить. Хотя бы несколько дней».

Окатила себя холодной водой. Ещё раз. И ещё. Кожа покраснела от холода, но в голове прояснилось. Марина натянула свободные треники и вышла из бани, стараясь не думать о том, что между ног всё ещё мокро и горячо, а мышцы влагалища продолжают сжиматься вокруг пустоты.

***

Марина вернулась в дом через заднее крыльцо. Солнце уже клонилось к горизонту, по коридорам тянулись длинные тени. Из кухни пахло жареной картошкой и луком, слышался смех отца.

— А, Марина! — отец махнул рукой, приглашая за стол. — Садись, сейчас ужинать будем. Николай Петрович переночует у нас, на рассвете поедет.

Она опустилась на свободный стул. Треники были свободными, тёмными, они не обтягивали тело и не выдавали ни одной складки. Но Марина всё равно ощущала себя голой. Ткань касалась внутренней стороны бёдер, и каждый раз, когда она переносила вес, раздражённые малые губы чуть раздвигались, липко прижимаясь друг к другу.

Николай Петрович сидел напротив. Его глаза скользнули по её лицу, по влажным, слипшимся после мытья волосам, по треникам, под которыми угадывались бёдра. Марина почувствовала, как его взгляд задержался на её промежности дольше, чем нужно.

Разговор крутился вокруг фермы, цен на сено и породистых лошадей. Марина молчала, кивая в нужных местах. Её мысли были далеко в стойле, в том тёмном углу, где она снова и снова погружала пальцы в своё горячие, податливое отверстие.

— Марина, — голос матери вывел её из оцепенения. — Покажи Николаю Петровичу комнату для гостей, будь добра.

— Да, конечно, — она поспешно встала.

Коридор был узким и тёмным. Марина шла впереди, чувствуя спиной его взгляд. Он прожигал ткань треников, безошибочно находя то самое место, где под материей угадывались влажные, припухшие очертания её ненасытной щели. Она представила, что треники вдруг исчезли, и он видит две бледные половинки, между которыми свисают вытянутые, потемневшие лепестки её малых губ, и как она идёт, чуть расставляя ноги, потому что эти губы теперь трутся друг о друга при каждом шаге.

Комната для гостей была маленькой, в самом конце коридора. Николай остановился на пороге, оглядывая скромное убранство.

— Уютно, — произнёс он негромко. Его взгляд снова вернулся к Марине, медленно скользнув по её фигуре. — Спасибо.

— Если что-то понадобится, скажите. Моя комната наверху, вторая дверь по коридору.

Он кивнул, не сводя с неё глаз. Марина выскользнула за дверь, ощущая его взгляд между лопаток и ниже, туда, где под свободной тканью скрывалась её мокрая пизда.

***

Вечер прошёл тихо. Бабушка, склонившись над столом в гостиной, перебирала бумажки. Родители с дедушкой устроились перед телевизором. Николай вышел на крыльцо, выкурил сигарету, глядя в темноту, и рано ушёл к себе в комнату.

Марина поднялась наверх, когда за окном уже сгустилась непроглядная деревенская ночь. Раздевалась она торопливо, стараясь не смотреть в зеркало. Натянула длинную ночную рубашку из тонкого белого хлопка и забралась под одеяло.

Сон не шёл.

Она лежала на спине, глядя в темноту. Грудь тяжело вздымалась, соски затвердели и торчали под тканью двумя маленькими бугорками. Даже мимолётное прикосновение простыни к ним вызывало дрожь. Между ног ныло настойчиво, требуя внимания.

Ладонь сама скользнула под подол. Пальцы нашли маленькую грудь, умещающуюся в ладони целиком. Сосок был горячим и жёстким. Марина провела по нему подушечкой большого пальца, и горячая волна мурашек прокатилась от шеи вниз, к животу, к бёдрам, и дальше.

Вторая рука присоединилась, теребя и покручивая соски. Каждое движение посылало разряд тепла прямо в промежность. Закрыв глаза, она представила Николая Петровича.

Она вообразила, как дверь тихо открывается. Он стоит на пороге, глядя на неё, лежащую в кровати. Она притворяется спящей, не шевелится, дышит ровно. Он подходит ближе. Осторожно откидывает одеяло. Видит тонкую рубашку, задравшуюся до пояса, голые бёдра, между которыми что-то влажно блестит в лунном свете.

Он опускается на колени у кровати. Раздвигает её ноги, а она не сопротивляется, притворяется спящей, но внутри всё дрожит от стыда и возбуждения. Он смотрит. Смотрит на её малые вытянутые и потемневшие губы, свисающие как высушенные лозы винограда. Смотрит на зияющую дыру между ними, такую широкую, что видно шейку матки в глубине.

Пальцы погрузились в жар. Малые губы, тяжёлые и набухшие, раскрылись при первом же прикосновении. Внутри было мокро, скользко и невыносимо горячо.

Средний палец лёг в ложбинку и нашёл набухший до предела клитор, вздрагивающий под кожей. Марина провела по нему круговым движением, и бёдра дрогнули, сами раздвигаясь шире.

В фантазии Николай протягивает руку. Трогает. Его пальцы раздвигают её складки, заглядывают внутрь. «Какая грязная девочка, — говорит он шёпотом. — Прилежная дочка, а пизда, как у потасканной шлюхи. Сколько коней тебя отодрало, чтобы так растянуть?»

Она стонет в подушку. Стыд обжигает щёки, но пальцы двигаются быстрее, глубже, раздвигая влажные, вялые стенки. Два пальца входят без сопротивления. Три. Четыре. Пизда чавкает, заглатывая их до костяшек, до самой матки.

Он уже не просто смотрит. Расстёгивает ширинку. Достаёт твёрдый, набухший член. И она, всё ещё притворяясь спящей, не шевелится, когда он приставляет его к её зияющему входу.

Марина выдернула пальцы из влажного плена с тихим, непристойным хлюпаньем. Влагалище вяло сжалось вокруг пустоты, выпуская новую порцию слизи на простыню. Она перевернулась на бок, поджала колени и зажмурилась.

«Нет. Нет, нет, нет».

Она легла на спину. Закрыла глаза. Пролежала минуту. Две. Потом резко села на кровати. Решение пришло само. Она знала, куда пойдёт. Знала, что не сможет больше сдерживаться.

***

Николай проснулся от резкого скрипа половиц в коридоре. Открыл глаза, глядя в тёмный потолок. Часы на тумбочке показывали 2:47.

Он сел на кровати, провёл ладонью по лицу. Спать больше не хотелось. Натянул джинсы, нашарил ботинки и вышел на крыльцо.

Ночной воздух был прохладным и влажным. Он достал сигарету, щёлкнул зажигалкой. Огонёк на секунду осветил его лицо. Он затянулся, выпуская дым в звёздное небо.

Шорох. Затем мягкий, приглушённый стук со стороны конюшни. Ворота были приоткрыты, и в щели мелькнуло что-то светлое.

Николай затушил сигарету о перила и бесшумно спустился с крыльца. Шёл, держась в тени забора, стараясь не хрустнуть веткой.

Светлая фигура девушки в ночной рубашке, проскользнула внутрь и прикрыла за собой ворота.

Он подошёл ближе, нашёл широкую щель между досками и заглянул.

Внутри было светлее, чем снаружи. Луна пробивалась сквозь прореху в крыше, бросая на сено длинный серебристый прямоугольник. В этом свете стояла Марина. Тонкая белая рубашка казалась светящейся. Волосы распущены, падали тёмными волнами на плечи. Она стояла перед жеребцом — тем самым, который утром должен был стать его собственностью.

Лошадь стояла смирно, лишь изредка переступая мощными ногами. Марина подошла ближе, её маленькая ладонь легла на шею животного.

— Тише, мальчик, — прошептала она. — Тише.

Николай почувствовал, как перехватило дыхание. Он ожидал чего угодно, но не этого.

Марина опустилась на колени прямо в сено. Руки скользнули под живот лошади, нащупывая то, за чем она пришла.

Член жеребца, тёмный, массивный и в складках кожи, свисал вниз. Даже в расслабленном состоянии он был непропорционально огромным в её маленьких ладонях. Марина взяла его обеими руками, прижала к своему лицу и глубоко, жадно втянула ноздрями запах.

Николай видел, как её плечи дрогнули, как глаза закатились от наслаждения. Она втягивала этот мускусный, животный, густой запах, задерживала дыхание, а потом выдыхала с дрожью, граничащей с экстазом.

— Какой ты красивый... — прошептала она, и розовый язычок высунулся, скользнув по тёмной, блестящей головке.

Николай не мог отвести взгляд. Хрупкая девочка с тонкими, почти детскими чертами лица стояла на коленях в грязном сене и лизала член жеребца. Её узкие, бледные губы растянулись вокруг тёмной грибообразной головки, и контраст был таким разительным, что у Николая пересохло во рту. Он чувствовал, мускусный, животный, смешанный с чем-то сладким запах даже через щель. Её запах. Запах её возбуждения, который он уловил вечером.

Член коня начал наливаться кровью, медленно удлиняясь и толстея. Марина не отстранилась. Открыла рот шире и вобрала головку целиком.

Губы натянулись до предела, побелев. Щёки ввалились. Она начала сосать, медленно, глубоко, двигая головой вперёд-назад. Николаю было видно, как её горло выпячивается с каждым движением, пытаясь принять немыслимую толщину. Руки работали по стволу, который она не могла охватить ртом.

Слюна стекала по подбородку, капала на рубашку, оставляя на белом хлопке тёмные, расползающиеся пятна.

Николай почувствовал, как его собственный член напрягся, упираясь в ширинку. Рука сама скользнула вниз, нажала на твёрдую, ноющую плоть.

Жеребец фыркнул, переступил задними ногами. Его огромный, тёмный, блестящий от слюны, с набухшими венами под кожей член стоял теперь полностью.

Марина отстранилась, хватая ртом воздух. По губам и подбородку тянулись блестящие нити слюны. Глаза были мутными, расфокусированными, с расширенными зрачками.

— Ты такой большой... — прошептала она хрипло.

Николай расстегнул пуговицу на джинсах, молния поползла вниз. Просунул руку внутрь, обхватив свой член твёрдый и горячий в ладони. Начал медленно двигать, не отрывая взгляда от происходящего.

Марина снова взяла член в рот, на этот раз глубже. Горло сокращалось судорожно, пытаясь протолкнуть непомерную толщину. Она давилась, в уголках глаз выступили слёзы, но не останавливалась. Николай видел, как напряглась её шея, как вздулись вены от усилия.

— Ммм... — простонала она, и звук вибрацией прошёл по конскому члену.

Её свободная рука скользнула под задравшийся подол рубашки. Николай увидел, как ткань натянулась на коленях, как рука начала двигаться в характерном, рваном ритме. Она касалась себя там, внизу, где всё было мокрым.

Бёдра начали покачиваться, сначала едва заметно, потом всё сильнее. Она насаживалась на собственные пальцы, не выпуская член изо рта. Рубашка задралась до талии, обнажая бледные ягодицы, между которыми что-то влажно блестело в лунном свете.

— Да... — выдохнула она, и слово получилось сдавленным, мокрым. — О да...

Николай стиснул зубы, рука двигалась быстрее. Смотрел, как плечи девушки дрожат, как спина выгибается дугой.

В следующий миг её тело напряглось, бёдра раздвинулись шире. Он увидел, как в серебристом свете блеснула жидкость. Первая струя ударила в сено с отчётливым влажным шлепком. Затем вторая. Третья. Марина кончала, сквиртируя прямо на пол стойла, и тёмные пятна расползались по соломе между её коленями.

— Мммм! — стон был приглушён набитым ртом.

Её тело билось в конвульсиях. Ещё одна струя брызнула из-под рубашки, капли разлетелись по бёдрам, сверкая в лунном свете.

Николай едва сдержал собственный стон. Член пульсировал в руке, готовый излиться. Он стиснул его у основания, но было поздно. Горячая струя ударила в доски забора, затем ещё одна. Он дрочил быстро, жёстко, выдавливая последние капли, не отрывая глаз от щели.

Жеребец заржал. Его массивное тело напряглось, задние копыта затоптали. Марина почувствовала приближение развязки, член запульсировал у неё во рту. И плотнее обхватила губами головку, втянула щёки.

Первая струя ударила мощно, заполнив рот в одно мгновение. Она судорожно сглотнула. Николай видел, как горло дрогнуло, глаза расширились от объёма. Вторая хлынула прежде, чем она успела вдохнуть. Щёки раздулись, белая густая жидкость выступила в уголках губ, но она не отстранилась, а наоборот, прижалась ближе, жадно работая горлом.

— Гллп... гллл... — влажные, гортанные звуки разносились по стойлу.

Сперма продолжала литься потоком. Девушка глотала, захлёбываясь, но тёплая густая масса была повсюду. Белые потёки потекли из уголков рта по подбородку, дальше по шее, на грудь. Тонкая рубашка промокла насквозь, прилипла к коже, и сквозь мокрый хлопок проступили маленькие груди с тёмными, напряжёнными сосками.

Густые струйки стекали ниже, по животу, к пупку, затем дальше, к промежности, смешиваясь с её собственными соками, капая на сено.

Она подавилась, кашлянула, и белая слизь брызнула из носа тонкой струйкой. Но продолжала сосать, продолжала глотать. Лицо покраснело от натуги, слёзы текли по щекам, но она не останавливалась, работая ртом и руками, пока жеребец не перестал дёргаться.

Когда всё закончилось, она медленно отстранилась. Губы опухли, были покрыты белой плёнкой. Она облизнулась, медленно, смакуя, собирая остатки спермы с губ, и сглотнула.

Николай отшатнулся от щели. Спина прижалась к грубой стене сарая, смотря на свою руку, влажную и липкую. На доске забора белели потёки.

Он быстро застегнул джинсы, вытер руку о траву. Нужно уходить. Сейчас же.

Но прежде, чем двинуться с места, он снова заглянул в щель. Марина медленно поднималась на ноги. Сперма капала с подбородка, с кончиков волос. Рубашка, насквозь мокрая, прилипла к телу, не скрывая ничего. Ни маленьких грудей с торчащими сосками, ни округлившегося живота, ни бёдер в белых потёках. На лице не было ни стыда, ни ужаса.

Николай облизал пересохшие губы. Он представил, каково это — стоять на коленях перед этим зверем, чувствовать, как горячая, солоноватая сперма заполняет рот, горло, желудок. Представил, как её живот медленно тяжелеет, растягивается изнутри.

А потом другая мысль, острая и грязная. «А если бы она использовала не рот? Если бы легла на спину, раздвинула стройные ноги, и это животное вошло бы в неё? В её маленькую щёлку, которая, возможно, ещё не знала мужского тела — и растянуло бы её до разрыва, до крика...»

Член под джинсами снова дёрнулся, тяжелея. Николай развернулся и пошёл обратно к дому, стараясь ступать бесшумно. Но образ Марины, покрытой спермой, с пустыми глазами и раздутым животом, врезался в память намертво.

Он вернулся в комнату, лёг на кровать с трудом пытаясь заснуть.

***

Николай проснулся рано, в висках стучало, а во рту всё пересохло. Он долго лежал, глядя в потолок, пока перед глазами проплывали обрывки ночного видения: лунный свет, конюшня, девушка в белой рубашке на коленях, её губы, растянутые вокруг немыслимой толщины, и белые потёки на подбородке. Он потёр лицо ладонями. «Приснится же...» — пробормотал он вслух. Слишком яркое, слишком невозможное, чтобы быть правдой. Тихая, скромная дочка хозяев, краснеющая от любого взгляда. Нет, это определённо был сон.

Он оделся и спустился к завтраку.

На кухне уже собралась вся семья. Мать хлопотала у плиты, отец сидел с газетой, бабушка раскладывала приборы. Марина появилась последней, в просторном светлом платье, с заспанным лицом и тёмными кругами под глазами. Она скользнула на свободный стул напротив Николая и едва слышно поздоровалась, не поднимая глаз.

— Угощайтесь, — мать пододвинула тарелку с блинами. — Марина, ты что такая бледная? Не выспалась?

— Всё хорошо, мам, — тихо ответила девушка.

Николай краем глаза наблюдал за ней. Она взяла блин, потянулась к банке со сгущёнкой, зачерпнула ложкой густую белую массу. Жидкость медленно стекала с ложки, тянулась нитями. Марина намазала блин, свернула его и поднесла ко рту. Откусила, и на нижней губе осталась белая капля, которая тут же поползла к подбородку.

Розовый язычок высунулся и лениво, почти машинально слизнул каплю.

Николай замер. В памяти вспыхнула та же картина из сна: точно такое же движение языка, собирающего с губ гораздо более вязкую и густую белизну. У него перехватило дыхание.

Марина тем временем откусила ещё и вдруг поперхнулась. Из горла вырвался сдавленный звук, и следом глубокая, гулкая отрыжка. Она зажала рот рукой, щёки залились краской. По кухне поплыл запах, не сгущёнки, а чего-то плотного, с кисловато-мускусной нотой. Николай узнал его мгновенно. Именно этот запах висел в конюшне, когда жеребец излился ей в рот.

— Марина! — мать всплеснула руками. — Что за манеры! При госте такое вытворять.

Девушка закашлялась, схватила стакан воды, жадно выпила.

— Извините... само вырвалось, — проговорила она сдавленно, вставая из-за стола.

Когда она поднялась, платье натянулось на животе, обрисовывая заметную округлость. Тугую и плотную, будто внутри что-то распирало её изнутри. Марина инстинктивно прижала к животу ладонь.

— Ох, Мариночка, — покачала головой мать. — Бабушка тебя совсем закормила. Смотри, животик какой стал, раньше-то плоский был.

— Я... наверное, просто плотно поела, — пробормотала девушка, отводя глаза.

Николай смотрел на её руки, прижатые к низу живота, и в голове у него окончательно всё сцепилось. Это был не сон. Прошлой ночью она стояла на коленях в стойле, набирала полный рот горячей спермы и глотала, глотала, пока живот не наполнился до отказа. И сейчас она сидела за одним столом со своей семьёй, а в желудке у неё всё ещё плескалась та самая белая, густая масса.

Он почувствовал, как собственный член тяжелеет, наливаясь кровью. Пришлось незаметно поправить брюки под столом. Мысль о том, что скромная девочка, краснеющая от окрика матери, несколько часов назад жадно сосала конский член и пила сперму, вызывала дикое, почти болезненное возбуждение.

Он представил, как эта белая жидкость, которую он видел на её губах в лунном свете, сейчас плещется внутри неё. Как она заполнила желудок, растянула его стенки, как давит при каждом вдохе. Ему казалось, он слышит тихое бульканье, когда она двигается. Марина сидела напротив, опустив глаза, и её бледное лицо с тёмными кругами казалось ему теперь лицом не невинной девушки, а порочного ангела, наказанного за свою тайную похоть.

— Ладно, — мать махнула рукой, — иди переоденься, а то гость уже уезжает.

Марина кивнула и выскользнула из кухни.

Девушка вышла из дома. Она переоделась в новые джинсы и простую футболку. Джинсы сидели плотно, обтягивая бёдра и ягодицы. Николай заметил, как она шла, осторожно, чуть шире расставляя ноги, будто что-то мешало между ними.

Она подошла к коню, погладила его по шее. Жеребец зафыркал, узнавая запах.

— Хорошего пути, — сказала она, не глядя Николаю в глаза.

Он взял поводья, вскочил в седло. Сверху ему было видно, как она стоит, прижимая ладонь к низу живота, туда, где джинсы давили на наполненный желудок. Ветер чуть колыхал подол лёгкой рубашки, натягивая ткань на груди.

Николай тронул коня и медленно поехал прочь. Он не оборачивался, но спиной чувствовал её взгляд. В голове проносились картины одна грязнее другой. Вот она стоит на коленях перед жеребцом, открыв рот, а струя спермы хлещет ей в горло. Вот она, уже у себя в комнате, стягивает с себя эти узкие джинсы и запускает пальцы между ног, где, возможно, зияет такая же развороченная дыра, как у заправской шлюхи. Может, её уже драли кони. Может, она принимала их члены не только ртом. От этой мысли член под ним напрягся до боли, вжимаясь в седло.

Он дал шпоры коню, ускоряя шаг. В ушах всё ещё звенел её тихий голос: «Хорошего пути». А перед глазами стояла картина: её округлившийся живот, туго набитый спермой, и пальцы, прижатые к нему, словно пытающиеся удержать внутри всё то, что она так жадно проглотила.

***

Марина смотрела вслед всаднику, пока гость не исчезает в облаке пыли. Ладонь легла на живот, и она почувствовала, как внутри тяжело перекатывается густая, тёплая масса. Джинсы давили на низ живота. Каждый вдох натягивал ткань, натирая воспалённый клитор и вытянутые, вечно влажные губы.

Отпуск подходил к завершению. Скоро ей нужно будет возвращаться к обычной жизни скромной дочери, которая краснеет от одного вида мужчин.

P.S. К сожалению, из-за возросшего объёма, мне пришлось разбить работу на ещё одну часть, поэтому окончание переносится на 5 часть. :)