Дневник Е.Ф. Васильевой.

Найден в парке бывшей усадьбы «Заболотье» 25 апреля 1962 года ученицей школы номер №413 Леночкой Смирновой во время субботника по очистке территории от мусора и разрушенных построек.

Субботнее утро выдалось по-весеннему тёплым и влажным. Школьный сводный отряд, включавший пионеров и комсомольцев, вместо учебных занятий занимался обустройством территории старинной усадьбы «Заболотье». Ребята разбирали завалы скопившегося за годы горы мусора, сортировали деревянные доски отправляя на костер ветхие доски и прочий хлам. Восстановленный парк усадьбы должен был стать новым местом отдыха советских людей.

Смирнова Леночка усердно собирала в кучу гнилые обломки летнего домика, пущенного под снос. Теплое весеннее солнце припекало ей затылок, пот стекал за ворот рубашки, но работать приходилось добросовестно, вожатая неуклонно следила за порядком. Нагнувшись, чтобы поднять кусок трухлявой доски и отправить его в костер, Леночка вдруг ощутила под ногами что-то твердое, скрытое под прошлогодними листьями и мусором. Она опустилась на колени и начала разгребать прелую листву. Под слоем гнилых листьев и земли обнаружилась древняя полусгнившая шкатулка, треснувшая под каблуком её ботинка. Внутри которой лежала потемневшая книга в кожаном переплете с потускневшей медной застежкой. Девочка аккуратно подняла её, отряхивая землю. Застежка поддалась не сразу – пришлось поддеть ее ногтем. Книга оказалась наполнена страницами, исписанными мелким, каллиграфическим почерком. Чернила местами выцвели, бумага истончилась от времени и сырости, некоторые листы слиплись или рассыпались от малейшего прикосновения. Однако, кое-что сохранилось поразительно хорошо. Выпрямившись, Леночка начала медленно разбирать слова старинной рукописи.

— Что там у тебя Смирнова? — неподалеку раздался голос строгой вожатой.

Леночка быстро захлопнула книжку, сунув её под свою курточку.

— Ничего, Ольга Викторовна. Щепки. Палец за занозила, но все хорошо. Вынула. — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Осторожно Смирнова! Раз всё хорошо то не стой, работай. Нам еще убирать и убирать, а время идёт.

Почему соврала вожатой? Леночка и сама не знала, почему соврала. Просто почувствовала — эта находка не для чужих глаз. Эта находка будет ее секретом для всех.

Весь остаток субботника Леночка работала машинально, то и дело касаясь локтем твёрдого угла тетради под курткой. Там точно была не просто старая тетрадь. Там была какая-то тайна.

Вернувшись домой, наскоро перекусив и сбивчиво рассказав про субботник старшей сестре и маме, Леночка заперлась в своей маленькой комнатке, зажгла настольную лампу и, сев на кровати, поджав ноги, взяла в руки свою находку. Принявшись бережно переворачивая хрупкие страницы читать.

Первое, что она разобрала, было...

Сия тетрадь принадлежит Елене Францевне Васильевой, воспитаннице Санкт-Петербургского института благородных девиц. Начата первого сентября 1899 года.

— Елена..., — прошептала Леночка. — Надо же... как и меня.

Имя на первой странице показалось Леночке почти мистическим совпадением. Она осторожно перевернула страницу и продолжила читать, разбирая текст с красивыми завитушками и непонятными буквами.

Сентябрь.

Прибытие и первые уроки 1 сентября 1899 года.

Сегодня я впервые переступила порог пансиона благородных девиц графини фон Шталь. Здание огромное, с колоннами и высокими окнами. Внутри пахнет воском, деревом и почему-то яблоками. Маменька перед отъездом долго поправляла мне воротник платья, потом поцеловала в лоб. Глаза у неё были сухие, но она часто моргала. «Терпи и учись, Лена, — сказала она мне. — Ты должна стать настоящей воспитанной барышней». Сестры и братик с интересом смотрели на меня. О том, чему меня будут учить, маменька умолчала или сама возможно не догадывалась. Мне было так празднично и так волнительно как на Рождество, когда папенька нам раздавал подарки.

Приёмная комната, в которую меня ввели оказалась небольшой, с мягкой кушеткой и столиком с графином воды. Кроме меня, там стояли ещё четыре девочки. Мы испуганно поглядывали друг на друга, разглядывая платья и причёски друг друга.

Александра — высокая, с тёмными волосами, заплетёнными в косу. Держалась прямо, как солдатик, горделиво задрав свой острый носик.

Екатерина — живая рыжеволосая девушка, с быстрыми глазами и веснушками на носу, всё время вертелась, разглядывала обстановку.

Софья — тихая, светловолосая, с голубыми глазами и румянцем во всю щёку. Скромно потупив взгляд, молилась.

Мария — полненькая, улыбчивая с мягкими кудрями и пухлыми, детскими ещё губами.

И я — Елена, худая, высокая со старым ридикюлем, перешитым из маменькиной муфты.

Мне было так стыдно.

Был бы жив мой любимый батюшка он бы непременно купил бы мне новый ридикюль.

1 сентября, позже.

Красивая женщина назвавшая себя Анна Павловна сидевшая за столом покрытым зелёным сукном опросила нас.

Кто мы, откуда, сколько нам лет из какой семьи какого сословия.

Записала всё в большую книгу после чего нас отвели в соседнюю комнату к доктору. Доктора зовут Андрей Петрович. Он высокий, с седыми висками и спокойным голосом.

Доктор велел раздеться догола!

Я сжалась, прикрываясь руками. Как это стыдно. Это недопустимо! Я всё расскажу маменьке.

А вот Екатерина, напротив, скинула платье быстро, даже как будто с вызовом. Александра тоже разделась без единого звука, глядя в стену. Софья, как и я покраснела до корней волос, но разделась. Мария — самая младшая из нас — заплакала.

Строгая дама в чёрном платье, присутствующая при нашем позоре погладила её по голове: «Ничего, дитя, это нужно». Мария успокоилась, разделась.

Доктор осматривал нас по очереди. Смотрел зубы, слушал дыхание, щупал живот. Потом велел лечь на кушетку и раздвинуть ноги. Я лежала, глядя в потолок, и считала трещинки в штукатурке. Его пальцы были холодными, когда он коснулся меня там. «Девственная плева цела, — сказал он. — Вход узкий, но с возрастом растянется. К занятиям допущена». Я не плакала, хотя хотелось. Только сжимала край кушетки, пока костяшки не побелели.

Что такое девственная плева?

Она цела у меня.

Это хорошо или плохо?

Нас поселили с девочками в одну комнату — впятером. Комната просторная светлая. Кровати железные, застелены белыми простынями. Между кроватями — тумбочки, на каждой по лампе. В углу — умывальник с кувшином и таз. Спать легли рано. Я долго не могла уснуть, прислушиваясь к дыханию других девочек. Екатерина всхлипывала во сне. Софья, кажется, молилась. Мария уже посапывала. Александра лежала неподвижно, но я чувствовала — она не спит. Ночью, когда все стихли, я пощупала рукой себя между ног — там, где утром прикасался доктор. Потрогала осторожно, через ткань ночной рубашки. Там отчего-то было тепло и влажно. Я быстро отдёрнула руку.

2 сентября 1899 года.

Нам выдали форму. Платья тёмно-синие, передники белые, чулки — тонкие, шерстяные. И нижнее бельё — рубашки, панталоны. Но самое удивительное — нам не дали корсетов. Настоятельница пансиона графиня фон Шталь сказала: «Мы здесь учим свободе. Корсеты — для светских балов, а здесь вы должны чувствовать своё тело».

В классе нас двадцать девочек. Нас рассадили по партам. Я буду сидеть с Александрой. Наша парта третья у окна. Мне нравится смотреть в окно. Как по Фонтанке плавают большие и маленькие лодки. Как по улице гуляют барышни. У нас дома из окна я видела только палисадник и цветы в нём за которыми ухаживала маменька. Она очень любит цветы. Особенно розы.

Нашей классной преподавательницей будет мадам Ирен. Красивая женщина лет тридцати, с мягкими руками и тихим голосом.

Она нам рассказала какие науки мы будем изучать:

*грамматику и произведения словесности.

*закон Божий — мы будем изучать молитвы, житие святых. Это, наверное, так интересно!

*арифметику. Фу, не люблю цифры. Это так утомительно.

*географию и историю.

*французский и итальянский языки.

А ещё мы будем изучать «Приятные искусства» — музыка, танцы, рисование, рукоделие и непонятный предмет - гигиена.

Я так люблю танцевать!

Ах, спасибо маменьке что она определила меня в этот пансион. Здесь восхитительно!

Маша плакала. Она скучает по маме и сёстрам. Мы её успокаивали.

Своевольно покидать территорию пансиона нам строго запрещено.

4 сентября 1899 года.

Начались занятия. К вечеру у меня разболелась голова.

5 сентября 1899 года.

Сегодня был первый урок «гигиены». Преподавательница — мадам Ирен вошла в класс, улыбнулась нам. «Девочки, — сказала она, — вы знаете, зачем нужна гигиена?» Мы молчали. «Чтобы ваше тело было здоровым. А чтобы оно было здоровым, вы должны его знать. Изучать». Она раздала нам маленькие ручные зеркала. — Сегодня вы познакомитесь со своей... нижней частью своего тела. Со своей вульвой. От слова вульва мне стало страшно стыдно. Моя соседка по парте лишь фыркнула — но ей, кажется, всё нипочём. Я бросила взгляд на других девочек. Екатерина улыбнулась, а вот Софья покраснела как маменькина роза. Мадам Ирэн велела нам подобрать подол платьев развязать и спустить панталоны. Затем развести колени. Мы задрали платья и раздвинули ноги. Я поднесла зеркало к своей вульве и увидела бледно-розовые складки, мягкие, как лепестки чайной розы. Они были влажными — почему? «Потрогайте себя там», — сказала мадам Ирен. Я провела пальцем по лепесткам своей вульвы. Было скользко и тепло. Когда палец коснулся маленького бугорка, я вздрогнула — всё тело словно пронзила молния. «Это клитор, — пояснила мадам на весь класс, увидев мою реакцию. — Самое чувствительное место в теле женщины. Его ласка доставляет дамам наслаждение».

— А зачем нам это знание? — спросила Александра, не поднимая глаз. Мадам Ирен помолчала, потом ответила: «Чтобы понимать своё тело. Когда вы выйдете замуж, вас будут касаться там. Вы должны знать, что вам приятно, а что нет. И уметь сказать об этом мужу».

Вечером, лёжа в кровати, я снова провела пальцем по клитору, вспоминая то странное, сладкое ощущение в классе. Трогать клитор очень приятно, но страшно вдруг кто-нибудь увидит. Мне понравилось, но я убрала руку.

6 сентября 198....

Влага безвозвратно повредила отдельные страницы дневника и, несмотря на все усилия Леночки, ей так и не удалось разобрать выцветшие от воды и времени буквы.

10 сентября 1899 года.

Сегодня был урок «искусства касания».

«Вы должны будете знать как устроены не только ваши вульвы, но и вульвы других женщин, — сказала мадам Ирэн войдя в класс. — Для этого вы должны будете потрогать, раздвинуть, заглянуть внутрь вульвы своей соседке по парте». Александра предложила быть первой. Она развернулась ко мне широко раздвинув ноги.

Я непонимающе, как мой братик, когда его ругает маменька, уставилась на вульву своей соседки. Вульва Александры была совсем другой, не такой, как моя — больше! Пухлые складки, алые лепестки розы, выглядывающие из кудрявых зарослей волос, и клитор розовый и блестящий как карамелька. «Трогай смелее», — сказала Александра. Я коснулась её клитора кончиком пальца. Она вздохнула, чуть приподняла бёдра. «Трогай круговыми движениями», — вдруг подсказала она мне. Я повторила движение. Екатерина зажмурилась, её дыхание участилось. Через минуту она едва заметно вздрогнула. «Молодец», — сказала она, открывая глаза.

Потом настал мой черёд. Я спустила панталоны раздвинула ноги и зажмурилась. Мне стало жутко стыдно и жутко любопытно. Александра осторожно провела пальцем по лепесткам моей розочки. «У тебя очень узко, — заметила она». И вдруг кончик её пальчика скользнул внутрь. Я ахнула — было не больно, но странно, будто что-то чужое поселилось в моём теле.

«Запомни это чувство», — сказала мадам Ирен, наблюдая за нами. — Со временем вы привыкнете».

Мадам Ирен ходила между рядами парт подсказывая нам как лучше трогать вульвы.

Интересно, а какая вульва у мадам Ирен? Она нам покажет или будет только смотреть?

Я опять под одеялом трогала клитор. Трогала так как мне подсказала Александра. Она права, так приятнее. Даже очень. Меня наполнило новое чувство. Оно накрывало меня. Я испугалась и отдёрнула руку. Интересно откуда Александра знает, что трогать клитор по кругу приятнее?

15 сентября 1899 года.

Сегодня произошло то, чего я боялась. Нас вызвали поодиночке в кабинет графини, наставнице нашего пансиона. Я вошла, замирая от страха. Графиня сидела за столом, перед ней лежала раскрытая книга. Она жестом указала на кушетку: «Ложитесь, Елена». Я легла. Графиня подняла мою рубашку, раздвинула ноги. «Сегодня мы проверим, насколько вы готовы к дальнейшим занятиям. Я введу в вас специальный тренажёр — маленький, узкий, как мизинец. Вы должны научиться принимать его без боли». Меня бросило в жар. «Не бойтесь, — сказала графиня, заметив, как я наверное побелела. — Ваше влагалище создано природой, чтобы пропустить дитя. Оно способно растягиваться. А мы начинаем с малого». Она достала из ящика стола продолговатый предмет из слоновой кости — гладкий, блестящий, не толще моего мизинца. «Сначала я обильно смажу его маслом, — пояснила она, окуная предмет в маленькую маслёнку. — И введу очень медленно. Ваше дело — расслабиться и дышать». Я зажмурилась. Почувствовала холодок масла на коже, потом легкое давление у входа. «Дышите, Елена. Глубоко». Я сделала вдох. Предмет вошёл внутрь — не больно, но ощутимо. Было странное чувство наполненности. «Хорошо, — сказала графиня. — Теперь полежите так минутку, привыкните. Когда выйдете замуж, муж будет входить в вас каждый раз. Это не больно, если вы расслаблены и влажны. А влажными вы становитесь от возбуждения». Она вынула тренажёр, вытерла его тряпицей. «На следующем уроке вы попробуете ввести его себе сами. А после этого — друг другу».

Я вышла из кабинета графини, шатаясь. Екатерина встретила меня в коридоре. «Ну как? — спросила она. — Страшно?» Я кивнула. «Пустяки, — усмехнулась она. — Мне графиня ввела сразу два пальца. Я даже не пикнула».

20 сентября 1899 года.

Прости мой дневник я забыла о тебе. Было много занятий. Арифметика, французский, житие святых. Когда я дома читала книжки это было так увлекательно, но, когда заставляют читать и ещё учить это совсем не интересно. Мы поздно ложимся и рано встаем. И всё зубрим, зубрим, зубрим... За прошедшие дни не произошло ничего интересного. Сегодня был мой любимый урок – Гигиена! Сегодня мы учились сами вводить тренажёр. Мадам Ирэн каждой из нас раздала нам такие же маленькие предметы из слоновой кости как тогда вводила мне в вульву графиня и баночки с маслом и велели лечь на кушетки. «Сначала смочите пальцы, — говорила мадам Ирен. — Погладьте себя, чтобы стало влажно. Потом масло — на тренажёр. И медленно, под разными углами, вводите. Не торопитесь». Я смочила пальцы, провела ими по губкам. Они были уже влажными — только от одного предвкушения. Клитор набух, я провела по нему, вздрогнула, но не стала отвлекаться. Взяла тренажёр, окунула в масло, приставила ко входу. «Расслабь живот, — шепнула Александра с соседней кушетки. — Дыши». Я сделала вдох. Тренажёр вошёл легче, чем тогда, в кабинете графини. Я задвигала им туда-сюда, чувствуя, как внутри разливается тепло. Это уже не было страшно. Это... это даже нравилось. «Хорошо, Елена, — сказала мадам Ирен, проходя мимо. — У вас хорошо получается». Я покраснела, но не остановилась. Теперь тренажер должен быть постоянно с нами как кусок мыла или зубная щетка. Это предмет гигиены.

1 октября 1899 года.

Сегодня после ужина я сидела на кровати и читала «Евгения Онегина». Екатерина играла в карты с Софьей и Марией. Александра что-то писала в своём дневнике — я заметила у неё такую же тетрадь, как у меня, только в зелёном переплёте. Когда все легли спать, я снова взяла тренажёр. Теперь я делала это почти каждую ночь. Не то чтобы меня заставляли — просто я хотела понять, как работает моё тело. Что мне нравится, а что нет. Я ввела тренажёр, как учили, начала двигать им туда-сюда. Потом вынула, смазала маслом, ввела снова. Клитор я трогала только после — боялась привыкнуть к быстрому удовольствию. Графиня говорила, что важно уметь получать наслаждение разными способами.

5 октября 1899 года.

Сегодня после уроков мы остались в комнате одни. Екатерина разглядывала себя в маленькое зеркальце, которое привезла из дому. Потом позвала меня: «Лена, посмотри. У меня что-то изменилось?» Она раздвинула ноги и показала пальцем на свою вульву. Она стала темнее, чем в начале сентября, и слегка припухла. «Это от тренажёра, — сказала Екатерина спокойно. — У нас у всех так будет. Графиня говорила, это нормально». Я подошла, рассмотрела. Стыд уже не был таким острым, как в первые дни. «А у тебя?» — спросила Екатерина. Я раздвинула ноги. Мои губы были всё ещё розовыми, но тоже чуть набухли. А клитор стал больше — раньше он прятался в складочках, а теперь показывался, стоило мне только подумать о ласке. «Красивая, Лена, — сказала Екатерина. — У тебя очень красивая вульва». Я покраснела, но мне было приятно.

10 октября 1899 года.

Сегодня впервые зашла речь о мужских органах. После урока «естественной истории» графиня отозвала нас всех в малый зал и показала рисунок — анатомическое изображение мужского тела с открытым животом и половыми органами. «Вам нужно знать, как устроен мужчина, чтобы понимать свои ощущения, — сказала она. — Это не стыдно. Это наука». Она объяснила, как называются части: головка, ствол, яички, крайняя плоть, уздечка. При слове уздечка мы все рассмеялись. Удивительно, Пенис может менять размер при возбуждении, что из него выделяется смазка, а во время соития — семя. Мария спросила: «А это больно?» «Если женщина расслаблена и влажна — нет, — ответила графиня. — Если суха и напряжена — да. Поэтому будущий муж должен уметь вас возбудить, а вы должны уметь возбудить себя сами, если он окажется неумелым».

15 октября 1899 года.

Сегодня первый снег. Утром мы стояли у окна, смотрели на белые хлопья, падающие на ещё зелёную траву. В комнате было тепло, но я куталась в шерстяную шаль. Александра подошла ко мне, обняла за плечи. «Ты дрожишь, — сказала она. — Замёрзла?» Я покачала головой. На самом деле я дрожала от другого — от того, что хотела её прикосновений. Откуда это во мне? Разве девушка может влюбиться в девушку? Даже не прилично думать про это. Не хочу думать про это, но постоянно, когда по ночам трогаю вульву думаю об Александре. Или... (никогда никому про это не скажу только тебе мой дневник поведаю свою тайну) или о мадам Ирэн. Она такая восхитительная! Вечером, когда погасили свет, Александра внезапно сама подошла к моей кровати. Легла рядом, натянула одеяло. Я сжалась, наверно от неожиданности. Моё сердце замерло и заколотилось. «Не бойся, — прошептала она. — Я просто хочу тебя обнять». Мы лежали, прижавшись друг к другу. Я чувствовала тепло её тела, запах мыла и чего-то ещё. Её рука легла мне на живот, потом ниже. Я не отстранилась. Она гладила меня через рубашку, потом залезла под неё. «Какая ты тёплая, — прошептала Саша. — И мокрая». Я чуть раздвинула ноги. Её пальцы нашла клитор, начали водить кругами. Я закусила губу, чтобы не застонать. Она целовала меня в шею, в плечо, в ухо. Я достигла наслаждения быстро, вцепившись в её руку. «Спасибо», — выдохнула я. «Теперь ты меня», — сказала Саша. Она легла на спину, и я повторила всё, что она делала со мной. Её тело отзывалось на каждое моё прикосновение. Я играла с её телом как неумелый музыкант боясь разбудить наших соседок. Мы заснули в одной кровати. Утром мадам Ирэн не сказала ни слова, хотя, наверное, знала, чем мы занимались ночью. Здесь, кажется, знают про нас всё.

Александра, Саша, Шурочка... какое удивительное имя! (рядом нарисовано сердечко).

20 октября 1899 года.

Сегодня на уроке мадам Ирен сказала: «Вы должны. ......... (далее текст утерян). «Хорошо, девочки, — сказала мадам Ирен. — Вы быстро учитесь».

Несколько страниц размыты водой.

5 ноября 1899 года.

Сегодня за ужином к нашему столу подсели старшие девочки. Их было трое: Зинаида, Анфиса и Варвара. Они учились на выпускном курсе и носили голубые ленты в косах — знак старшинства. «Смотрите, какие хорошенькие, — сказала Зинаида, оглядывая нас. — Особенно эта, с косичками. Как тебя зовут, милая?» «Елена», — ответила я. «Елена. Красивое имя. Будем знакомы, Елена». Она улыбнулась, но улыбка была недоброй. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.

10 ноября 1899 года.

Сегодня после вечерней молитвы Зинаида подошла ко мне в коридоре. «Ты, Васильева, — сказала она. — Идёшь с нами». Я колебалась, но она взяла меня за руку и повела за собой. Анфиса и Варвара ждали в малой кладовой под лестницей. На них были только нижние рубашки, тонкие, почти прозрачные. Я видела, как под тканью угадываются соски, твёрдые и тёмные. «Раздевайся», — велела Зинаида. Я разделась. Меня колотила дрожь. «Ложись на лавку. Я послушно легла. Анфиса опустилась между моих ног, раздвинула их. Её пальцы были холодными, когда она коснулась моей вульвы. «Мокрая уже, — сказала Анфиса. — Это хорошо». Она начала гладить меня, медленно, круговыми движениями. Варвара села рядом, взяла мою руку, положила себе на грудь. «Сжимай», — велела она. Я сжимала, чувствуя, как под пальцами твердеют соски. Зинаида стояла в стороне, наблюдая. «Поцелуй её, — сказала она Анфисе. — В губы». Анфиса наклонилась, поцеловала меня. Её губы были мягкими, язык скользким. Я не знала, что делать, но открыла рот, и она углубила поцелуй. Я быстро достигла наслаждения — от неожиданности и стыда. Они засмеялись. «Слабая ещё, — сказала Зинаида. — Но ничего, из неё выйдет толк». Меня отпустили.

Александра расспрашивала что со мной делали старшие девочки. Я всё честно ей рассказала. Она просит в следующий раз взять её с собой.

15 ноября 1899 года.

Сегодня после вечерней молитвы Зинаида снова встретила меня в коридоре. Я упомянула Александру. Зинаида дала свое согласие, но с одним условием: Александра должна держать язык за зубами. Я не совсем поняла, что это значит, ведь язык и так находится за зубами. Однако, похоже, Александра в курсе этого выражения. Мне стоит расспросить её об этом позже.

Нас посадили на скамейку в кладовой под лестницей и заставили смотреть как в лунном сиянии, пробивающемся сквозь небольшое окошко, Зинаида, Анфиса и Варвара переплелись телами. Я видела, как их языки скользят по влажным складкам, как пальцы проникают внутрь, как они стонут и наслаждаются. Я смотрела, и у самой между ног стало влажно. Анфиса, оказавшаяся рядом, взяла меня за руку, сжала. «Хочешь попробовать?» — шепнула она. Я кивнула.

Ничего подобного я не испытывала ранее. Я не могу описать что творилось со мной. Это был сон. Великолепный сон. Сладкий сон. Анфиса оказалась очень умелой. Я как на качелях то взлетала, но проваливалась в пропасть. Я качалась на качелях наслаждения всю ночь стараясь не умело отплатить Анфисе тем же. Только под утро Анфиса сжалилась над моей измученной вульвой. Я разбита.

16 ноября 1899 года.

Я провела ночь без сна. Состояние мое было разбитым. Я получила плохую оценку. Молитву я не запомнила. Мадам Ирен была недовольна мной. Меня наказали. Мадам Ирен произнесла: "Ваше общение с старшими девочками по вечерам не должно сказываться на успеваемости. В противном случае, я буду вынуждена это прекратить."

Мне не хотелось бы, чтобы она это запретила. Мне было приятно, когда Анфиса раскачивала меня на качелях.

Мадам Ирен осведомлена обо всем. Откуда ей это известно? Но, по какой-то причине, я впервые не испытала чувства стыда. Наоборот, мне захотелось, чтобы она знала абсолютно все...

19 ноября 1899 года.

Был воскресный день. Мы корпели над учебниками, когда к нам наведалась Зинаида. Она увела меня и Александру в свою комнату. По воскресеньям старшим воспитанницам разрешалось выходить за ворота пансиона. В комнате, кроме нас, никого не было. Зинаида заперла дверь. «Делайте, что я велю», — произнесла она, не удосужившись спросить нашего согласия. Мы молча кивнули. «Укладывайтесь на кровать. Александра, ляг на спину. Елена, ложись сверху, к её ногам». Мы подчинились. Я оказалась лицом между ног Саши. «А теперь, Елена, ласкай её. А ты, Александра, делай то же самое с ней». Я наклонилась и коснулась языком её вульвы. Саша издала тихий вздох. Её язык тоже нашёл меня, и мы начали двигаться в унисон. Зинаида, смотрела на нас, задрав платье, под которым не оказалось панталон гладила себе вульву. Потом она ставила нас с Сашей в другие позы, и мы ласкали друг друга.

Прежде мне не доводилось заниматься этим днём, под лучами солнца. Это было совершенно новое, удивительное ощущение. Во мне боролись стыд и страстное желание, которое я выплёскивала на вульву Саши.

Зинаида наблюдала, как мы достигали пика наслаждения, и сама нагоняла себя в этот момент. «Недурно, — сказала она, отпуская нас».

1 декабря 1899 года.

Сегодня в институт приехала гостить младшая сестра графини. Её зовут баронесса Елена Владимировна. Она высокая, с чёрными волосами и яркими губами. Носит платья с глубоким вырезом и держится очень свободно. Нас представили ей на вечернем чаепитии. «Какие хорошенькие, — сказала она, разглядывая меня. — Особенно эта. Как тебя зовут?» «Елена», — ответила я. «Тёзка, — улыбнулась она. — Будем знакомы, маленькая Елена».

5 декабря 1899 года.

Сегодня ночью баронесса пришла в нашу спальню. Все спали, но она неслышно подошла к моей кровати, зажала мне рот рукой. «Тише, — прошептала она. — Идём со мной». Я пошла. Она привела меня в свою комнату — с низкой кроватью, зеркалами в резных рамах и запахом фиалок. На туалетном столике стоял хрустальный флакон с маслом. «Раздевайся», — сказала она. Я разделась, дрожа. Она уложила меня на кровать, легла рядом. Её тело было мягким, с полными бёдрами и приятным, округлым животом. Она взяла мою руку, положила себе на грудь. «Сжимай», — велела она. Я сжимала, чувствуя, как под пальцами твердеют соски. Она целовала меня в губы, в шею, в ключицы. Потом спустилась ниже. Её язык был умелым, скользким. Она лизала меня долго, пока я не достигла пика наслаждения, вцепившись в простыню. «Теперь ты», — сказала она и раскинулась на подушках. Я повторила всё, что она делала со мной. Она пахла духами и чем-то ещё — терпким, чуть сладковатым. Её клитор был большим, как вишня. Я обводила его языком, и она стонала, запрокинув голову. У неё роскошные кудри в низу живота. Пока я лизала они щекотали мне носик. Хи-хи... «Умница, — прошептала она, когда пика наслаждения прошёл по её телу.

15 декабря 1899 года.

Баронесса научила меня новому. Сегодня она велела мне лечь на живот, раздвинуть ноги. «Я сейчас буду гладить тебя там, где нежная кожа, — сказала она. — Расслабься». Она нанесла масло на мои ягодицы, потом между ними. Её палец скользнул внутрь — туда, куда никто никогда не касался. Я замерла, боясь дышать. «Не бойся, — прошептала она. — Это не больно». Её палец двигался медленно, потом быстрее. Другой рукой она гладила мою промежность. Я кончила неожиданно, выгнувшись, и закричала в подушку. «Молодец, — сказала она. — Теперь ты знаешь ещё один способ получать удовольствие».

20 декабря 1899 года.

Сегодня нас, младших, собрали в малом зале. Графиня объявила, что перед Рождеством мы должны пройти «экзамен» — ритуал, который проводится в институте много лет.

Дальше запись в дневнике отсутствует. Сохранилось лишь несколько разрозненных листов, на которых Елена пыталась описать произошедшее.

...декабрь 1899 года (точная дата утрачена, лист повреждён по краям)

Нас разбудили за полночь. Свеча в руке молчаливой воспитательницы плясала, бросая тени на стены. «Вставайте, — сказала она. — Сегодня ваша ночь». Мы не знали, что это значит. Я, Катя, Соня, Маша, Саша — все младшие, кто пробыл здесь первый семестр. Нас не спрашивали, боимся ли мы. Просто повели длинным коридором, в ту часть института, куда нам прежде запрещалось входить. Зал был большим, круглым. Посредине горели свечи, расставленные на полу в замысловатый узор. Вдоль стен стояли старшие девицы в чёрных масках, закрывавших верхнюю половину лица. На них были только прозрачные белые рубашки, почти не скрывающие соски и тёмные треугольники лобков.

...далее вырван кусок страницы.

...меня поставили в центр круга. Руки развели в стороны, ноги чуть раздвинули. Я стояла голая перед всеми — перед воспитательницами, перед старшими, перед подругами. Меня трясло от страха и возбуждения, но графиня, сидевшая на возвышении в длинном бархатном платье, кивнула, и музыка заиграла. Странная, тягучая, без слов. Одна из старших, вышла вперёд. В руках у неё была чаша, из которой пахло мёдом и травами. Она опустилась передо мной на колени, окунула пальцы в чашу и провела ими по моему лобку — медленно, нежно... (несколько слов неразборчиво).

Её язык скользнул по моей коже, слизывая мёд. Я зажмурилась от стыда, но она взяла меня за подбородок: «Смотри». Я смотрела, как её язык выписывает круги вокруг моего клитора, как она спускается ниже, к складочкам, как её губы касаются моих губ. Она не входила внутрь — только гладила снаружи, только ласкала. Я кончила почти сразу — от страха и неожиданности. Мои бёдра дрожали. Зинаида поднялась, улыбнулась. «Очищена», — сказала она громко.

...дальнейшие строки залиты чем-то тёмным.

Потом был круг. Меня поставили на колени перед алтарём — простым каменным камнем, покрытым белой тканью. Графиня взяла мою правую руку, поднесла к свече. Я испугалась, что будет больно, но она только подержала мои пальцы над пламенем, чтобы я чувствовала жар. «Клянёшься ли ты хранить тайны пансиона, — спросила она, — быть покорной наставницам, учиться искусству любви и не предавать сестёр своих?» «Клянусь», — прошептала я. «Клянёшься ли ты, что тело твоё отныне принадлежит не только тебе, но и тем, кто будет направлять тебя к наслаждению?» Я запнулась. Но за моей спиной стояла Катя, она взяла меня за руку, сжала. «Клянусь», — сказала я громче.

...здесь несколько строк неразборчивы.

В финале ритуала все младшие девочки встали в круг, а старшие подходили к каждой, целовали в губы, в живот, в низ живота. Это было похоже на благословение. Или на прощание с детством. Потом на белое покрывало алтаря вылили чашу с красным вином. Вино растеклось, как кровь. «Вы теперь дочери пансиона, — сказала графиня.». Нам дали по глотку сладкого вина и велели идти спать. В спальне мы плакали. Не от боли — её не было. От странного, щемящего чувства, что что-то кончилось. Что мы уже не те, какими были. Я не могу больше писать об этой ночи. Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу свечи, слышу ту музыку и чувствую прикосновение языка на своей коже. Мне стыдно и... я хочу ещё.

Что со мной сделали?

25 декабря 1899 года.

Рождество. Утром нам объявили, что в пансион приехал попечитель — барон фон Рихтер. Его ждали к обеду, но приехал он рано. Нас, младших, не пускали в большую столовую, велели сидеть в спальне. — Только тихо, — сказала воспитательница. — Ни звука. Мы сидели, прижавшись друг к другу на моей кровати. Екатерина крутила пуговицу на рубашке. Софья молилась. Мария дремала, положив голову мне на колени. Александра сидела у окна, глядя на заснеженный сад. В дверь постучали. Вошла старшая девица, Анфиса. На ней была голубая лента в косе и строгое платье с высоким воротом, но подол почему-то был мокрый — или мне показалось. — Елена и Екатерина, — сказала она. — Следуйте за мной. Мы переглянулись. Я взяла Катю за руку, она сжала мои пальцы. — Зачем? — спросила Катя. — Не задавай лишних вопросов. Кабинет графини был освещён ярче обычного. В камине горели дрова, пахло деревом и дорогими духами. У стола в большом кресле сидел мужчина — высокий, полный, с бакенбардами и маленькими, блестящими глазами. На нём был тёмный сюртук, но галстук ослаблен, ворот расстёгнут. — Подойдите ближе, — сказала графиня. Она стояла у камина, в руке держала бокал с красным вином. Мы подошли. Барон оглядел нас с ног до головы. Взгляд его был тяжёлым, липким. Мне захотелось прикрыться, но я сдержалась. — Хороши, — сказал он. — Очень хороши. Графиня кивнула, и Анфиса, стоявшая у двери, подошла к нам. — Раздевайтесь, — велела она. Я посмотрела на Катю. Она побледнела, но руки её уже тянулись к пуговицам платья. Я сделала то же самое. Мы разделись догола, стоя перед бароном, и я чувствовала, как его глаза скользят по моей груди, по животу, по тому месту, которое ещё недавно было только моим секретом. — Повернитесь, — сказал барон. Мы повернулись. Я смотрела на стену, на которой висел портрет какой-то старинной дамы. Она казалась мне единственной, кто не видел моего стыда. — Наклонитесь. Мы наклонились. Барон подошёл сзади. Я почувствовала его пальцы на своей пояснице, потом они скользнули ниже, между ягодиц. Я вздрогнула, но не отстранилась. — Узкие, — сказал он. — Нерастянутые. — Они только начали обучение, — ответила графиня. — У них всё впереди. Барон выпрямился. Я облегчённо выдохнула. — Покажите, чему вы их уже научили, — сказал он, возвращаясь в кресло. Графиня кивнула Анфисе. Та скинула платье — быстро, без стеснения. Под ним ничего не было. Её тело было взрослым, с полной грудью и широкими бёдрами. Лобок покрыт тёмными, густыми волосами. Она подошла к барону, опустилась на колени. Я не понимала, что происходит, пока Анфиса не расстегнула ему брюки. Я увидела Пенис — впервые в жизни. Он был большим, твёрдым, с блестящей головкой. Я замерла, не в силах отвести взгляд. Барон сидел, откинувшись в кресле, положив руки на подлокотники. Анфиса взяла его Пенис в рот и начала двигать головой. Я видела, как её губы скользят по стволу, как она закрывает глаза, как слюна течёт по подбородку. — Вы тоже, — сказала графиня нам. — Ласкайте друг друга. Пусть барон видит. Я посмотрела на Катю. Она смотрела на меня. Мы обнялись. Наши губы встретились, и я почувствовала, что её язык ищет мой. Мы целовались, стоя голыми перед бароном, перед графиней, перед Анфисой, которая сосала Пенис. Руки Кати скользнули по моей спине, опустились на ягодицы. Я гладила её грудь, её соски — они были твёрдыми, как маленькие камешки. Я застонала. Катя застонала в ответ. Её рука спустилась ниже, залезла мне между ног. Я раздвинула ноги, позволяя ей гладить. Её пальцы нашли клитор, и я достигла пика — быстро, почти сразу, выгнувшись и вцепившись в её плечи. Барон засмеялся. — Хорошо обучены, — сказал он. Графиня разделась сама. Я не знала, что у неё такое тело — под строгим платьем скрывалась высокая грудь, плоский живот, густые светлые волосы на лобке. Она подошла к барону, отодвинула Анфису, и сама взяла его Пенис в рот. Анфиса села рядом, прижалась к графине, целовала её шею, плечи, грудь. Потом опустилась ниже, раздвинула графине ноги и начала лизать её промежность. Я смотрела и не могла оторваться. Графиня, строгая графиня, стояла на коленях перед бароном, сосала его Пенис, и её тело вздрагивало от ласк Анфисы. Катя прижалась ко мне сзади, обняла. Её дыхание было горячим у моего уха. Барон застонал, из напряженного Пениса в рот графине ударила струйка белой жидкости. Она проглотила, не поморщившись, облизала губы и встала.

...дальше идут страницы, но чернила размыты.

Графиня подошла. Барон усадил её к себе на колени. Она сама насадилась на его Пенис — я видела, как он вошёл в неё. Графиня застонала, запрокинула голову. Анфиса опустилась на пол и начала гладить себя, глядя на них. Её пальцы двигались быстро, ритмично. Барон двигал бёдрами, графиня стонала всё громче. Я слышала влажные, хлюпающие звуки. Катя гладила меня по животу, не отрывая глаз от этой сцены. Графиня внезапно закричала, выгнулась, вцепившись в плечи барона. Барон, замер, потом откинулся на спинку кресла. Графиня слезла с него, обтерев платком себя между ног. — Ну что, — спросила она, обращаясь к барону. — Довольны? — Вполне, — ответил он, застёгивая брюки. Нам разрешили одеваться. Пальцы дрожали, пуговицы не слушались. Катя помогала мне, я ей. — Можете идти, — сказала графиня. Мы вышли. В коридоре я прислонилась к стене и зажмурилась. Катя взяла меня за руку. — Ты как? — спросила она. — Не знаю, — ответила я. — Я никогда не видела такого. — Я тоже. Она долго молчала, потом сказала: — Но это было красиво. Ведь правда?

Я не ответила. Может быть, да. Может быть, очень красиво. И очень страшно.

Дату следующей записи не разобрать.

Ура каникулы. На Новый год нас отпустили домой. Я дома! Мама сказала, что я повзрослела. Папа не отпускает меня от себя. Я красавица. Младшие сестры и братик ходят за мной просят рассказать про пансион. Рассказываю, но о главном молчу. Я же дала клятву. Очень скучаю по пансиону особенно по ночам. Как там моя Саша?

...опять все испорчено водой.

10 января 1900 года.

У нас новый преподаватель. Графиня объявила нам за завтраком: «С этого семестра анатомию и физиологию мужского тела будет вести специально приглашённый лектор. Относитесь к нему с уважением. Он — доктор медицины и профессор университета. Зовут его Владимир Сергеевич». Мы переглянулись. Никто из нас никогда не видел мужчин-учителей.

Доктор Владимир Сергеевич вошёл в класс ровно в девять, он педант во всем. Высокий, с рыжеватой бородкой и умными, спокойными глазами. Одет в сюртук, но без галстука. Пахло от него табаком и чем-то ещё — наверное, одеколоном. «Барышни, — сказал он, оглядывая нас. — Сегодня мы начинаем курс «Анатомия и физиология мужской половой системы». Многие из вас выйдут замуж, не имея ни малейшего представления о том, как устроен мужчина. Это приводит к страхам, разочарованиям, а иногда и к болезням. Моя задача — сделать так, чтобы вы не боялись. Чтобы вы знали, как обращаться с мужским телом и как получать удовольствие от близости». Я покраснела. Саша опустила глаза и закусила губу. «Сегодня — теория. Рисунки. Завтра — практика на учебном пособии». Он развернул большой плакат с изображением мужского тела — в разрезе. Я увидела странный орган между ног, похожий на трубочку. Доктор объяснял: головка, ствол, яички, крайняя плоть. Процесс эрекции. Семяизвержение. Оказывается, мужской половой орган называется – пенис. «Запомните, — сказал он. — Пенис — это не орудие насилия. Это инструмент наслаждения для вас. Для вашего будущего мужа. Относитесь к нему без страха». Я с увлечением разглядывала изображение на плакате ощущая как нежное тепло, разливающееся в нижней части моего тела. Это странное чувство! Мне приятно смотреть на пенис. Пенис!

Что со мной происходит?

15 января 1900 года.

Сегодня — практические занятия, которые назначил Владимир Сергеевич. Мы вошли в класс и замерли. Доктор Владимир Сергеевич стоял у стола. На нём был только длинный белый халат, распахнутый настежь. Под халатом — ничего. Мы увидели его тело — волосатую грудь, плоский живот, бёдра. И между ног — то, о чём нам рассказывали на плакатах. Пенис. Живой, настоящий, мужской пенис. Доктор улыбнулся, заметив наши испуганные взгляды. «Не бойтесь, — сказал он. — Сегодня я сам буду вашим учебным пособием. Подходите по очереди, рассмотрите, потрогайте. Задавайте вопросы». Первая подошла Катя. Она медленно приблизилась, остановилась в шаге. Пенис был в покое — мягкий, с розовой головкой, почти спрятанной в складках кожи. «Потрогайте», — разрешил доктор. Катя протянула руку, коснулась кончиками пальцев. Пенис дёрнулся, и Катя отдёрнула руку. «Не пугайтесь, — сказал доктор. — Это рефлекс. Он реагирует на прикосновение». Катя снова взяла Пенис в руку, сжала. Я видела, как он начал твердеть, увеличиваться, подниматься. «Он растёт», — вскрикнула Катя удивлённо. «Да, — кивнул доктор. — Это эрекция. Кровь приливает к половому органу, и он становится твёрдым, готовым к соитию». Пенис стал большим, твёрдым, с блестящей головкой, из которой выступила прозрачная капелька. Катя гладила его, и он пульсировал у неё в руке. «Теперь вы, Елена», — сказал доктор, глядя на меня. Я подошла. Пенис был совсем близко — тёплый, с бархатистой кожей. Я провела по нему пальцем, потом всей ладонью. Он был живым — дышал, двигался. Я сжала его — он был твёрдым, как камень, но кожа оставалась нежной. «Как интересно он устроен» — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Доктор взял мою руку, провёл ею по стволу. «Вот ствол, основная часть. Вот головка — самая чувствительная, покрытая тонкой кожей. Вот отверстие — уретра, через которую выходит моча и семя. Вот здесь, под головкой, уздечка — очень чувствительное место». Он показал на каждую часть, и я трогала их, запоминая. Потом он велел мне отойти и подозвал остальных.

22 января 1900 года.

Сегодня доктор показывал, как правильно дрочить мужчине. «Слово "дрочить" звучит грубо, — сказал он, стоя перед нами. Его Пенис уже был твёрдым — он сам привёл его в такое состояние, поглаживая, пока мы рассаживались. — Назовём это — рукоделием». Он взял свой Пенис в руку, сжал у основания и начал двигать ладонью вверх-вниз. «Не надо сильно сжимать, — говорил он. — Достаточно плотно, но не грубо. Главное — ритмичность. Спросите мужчину, как ему нравится: быстро или медленно. Каждый любит по-своему». Он показал несколько движений: медленных, быстрых, со скольжением по головке, с задержкой у основания. Я смотрела на его руку, на Пенис, который пульсировал и блестел от выступившей смазки. Потом он велел нам подходить по очереди и пробовать на нём. Я была третьей. Катя справилась ловко — доктор даже застонал, когда она нажала на головку. Софья растерялась, заплакала, и доктор отправил её в угол — смотреть. Подошла моя очередь. Я встала рядом с доктором, взяла его Пенис в руку. Он был горячим, живым, пульсировал. Я начала двигать рукой, как учили, стараясь не сжимать слишком сильно. «Свободнее, — сказал он. — Не бойся сделать больно. Мужские органы прочнее, чем кажутся». Я ускорилась. Доктор дышал тяжелее, его Пенис стал ещё твёрже. Я чувствовала, как под пальцами набухают вены. Через несколько минут он достиг пика — из головки выплеснулась густая белая жидкость, и я успела отвести руку, чтобы не испачкаться. «Молодец, — сказал он, вытираясь платком. — Для первого раза очень хорошо». Я вытерла пальцы о тряпицу и отошла к стене. Внутри было странное чувство — будто я сделала что-то запретное, но правильное.

Я теперь знаю новое слово – молофья!

25 января 1900 года.

Сегодня Владимир Сергеевич рассказывал на о том о том, как доставить мужчине удовольствие ртом. «Это называется фелляция, — сказал он. — Или как это называют в Париже - минет. Мне понравилось слово – минет. Звучит красиво, как-то по-французски. Оказывается, многие мужчины очень любят, когда женщина ласкает их Пенис губами и языком. Интересно, неужели для них это действительно приятнее чем в вульву? Брать Пенис в рот... Фу... это моветон.

Доктор встал перед нами, его Пенис был уже твёрдым. После практического занятия Владимир Сергеевич всегда доставал Пенис из брюк во время урока. Он сказал, что мы должны привыкать к его виду и не прятать глаза. Наверное, преподавателю просто нравится показывать Пенис нам. «Смотрите внимательно», — сказал он, достав из красивой коробочки искусно вырезанный Пенис из черного дерева. Дальше доктор начал показывать нам как ласкать Пенис ртом, как наклонить голову, как обхватить губами головку, как водить языком. «Главное — не касаться зубами. И не давиться. Глубина придёт с опытом». Потом он спросил нас хотим ли мы попробовать взять в рот его Пенис. Кто- из девочек не сдержавшись фыркнул, но Катя, подняв руку вызвалась первой. Она подошла, встала на колени и взяла Пенис в рот. Я видела, как двигается её голова, как её губы скользят по стволу. Доктор застонал, положил руку ей на голову. «Хорошо, Катя. Очень хорошо». Софья снова отказалась. Её отправили в угол. Доктор подошел к нашей парте. Его пенис был напротив моего лица. Доктор не заставлял он предложил попробовать. Мне было противно взять в рот, но ужасно любопытно попробовать его на вкус. Пенис был совсем близко — я видела каждую венку, каждую складочку кожи. Пахло от него мылом и чем-то ещё — острым, возбуждающим. Решившись, я взяла его в рот. Ах, это оказалось совсем не страшно. Пенис оказался как леденец на палочке которые мне привозил мне папенька с ярмарки, только запретнее, приятнее, слаще. Интересное чувство охватило меня. Я трогала Пенис ртом, а приятное чувство разливалось по моей вульве.

Я двигала головой, стараясь не касаться зубами как говорил доктор, водила языком по головке. Начала лизать уздечку. Доктор застонал. Неужели это так действительно приятно мужчинам?

Внезапно доктор выдернул Пенис из моих губ. Резво обежав нашу парту, он сунул Пенис в рот Саши. Он даже не предложил, не спросил её желания. Доктор просто взял и сунул член в рот Саше, положив свою руку ей на голову. К моему удивлению, Саша не воспротивилась такому обхождению с собой. Она с готовностью приняла Пенис в рот. Она так старательно делала минет, что мне показалась что она уже делала минет и ранее. Я смотрела на свою подругу и буквально чувствовала, как Пенис пульсирует у неё во рту. Внезапно доктор дёрнулся напрягся. Вцепился руками в волосы Саши, так что мне даже страшно стало. Его тело задрожало, и я увидела, как Пенис выплёскивает в рот Саше густую жидкость — молофью. Саша дернулась, но старательно проглотила, не подавившись, как учили на прошлых занятиях. Доктор выдохнул, убрал руку. «Хорошо, Александра. Ты быстро учишься». Саша улыбнулась мне. «Мне понравилось», — прошептала она. Мне было стыдно, но почему-то и радостно.

30 января 1900 года.

Сегодня на уроке мы повторяли технику минета. Доктор ходил между партами, и все девочки по очереди практиковались делать минет. Я попробовала молофью. Когда доктор подошел ко мне его Пенис был уже слишком напряжен. Мне даже не пришлось практиковаться. Пенис дернулся и мой рот наполнился вязкой тёплой жидкостью. От неожиданности я все проглотила только потом подумав, что я проглотила молофью доктора. Молофья на вкус как те скользкие ракушки, которыми нас угощали на приеме у папенькино начальника. Молофья не сладкая, но и не противная. Я видела, как некоторые девочки кривятся проглатывая её, некоторые проглатывают с удовольствием, как по мне то мне всё равно. Мне больше понравилось ощущать пенис во рту. Леденчик!

Доктор похвалил меня: «У тебя природный дар, Елена». Я покраснела, но мне было приятно. Софья так и не решилась делать минет. Доктор сказал, что она может просто смотреть до конца семестра.

Минет мне нравится.

*****

Май 1962 года.

Комната Леночки Смирновой, поздний вечер.

Леночка закрыла дневник, и ее взгляд, полный задумчивости, остановился на облупившейся стене. В голове кружились неведомые ей слова: «клитор», «влагалище», «Пенис», «минет». Слова, которые она раньше слышала от мальчишек во дворе только как ругательства, теперь для нее обрели странный, почти волшебный смысл. Она встала, подошла к комоду, где мама хранила свои вещи. В верхнем ящике лежало маленькое ручное зеркальце в дешевой пластмассовой оправе. Леночка взяла его, вернулась на кровать, задернула ситцевую занавеску. Разделась. Сначала стянула пижамные штаны, потом трусы. От предчувствия что она сейчас прикасается к запретному задрожали ноги. Она легла на спину, раздвинула колени, поднесла зеркало. То, что она увидела, было и знакомым, и совсем новым. Бледно-розовые складки, влажные, блестящие. Маленькая щёлочка, из которой сочилось что-то липкое — она не замечала этого раньше. Леночка провела пальцем по складочке — тело отозвалось теплом, расслаблением. «Это большие и малые половые губы вульвы», — прошептала она, вспоминая уроки Елены. Она раздвинула складки, заглянула внутрь. Там было тесно, розово, таинственно. Потом нашла маленький бугорок — твёрдый, набухший, выглядывающий из своего укрытия. «Клитор», — выдохнула она. Она коснулась его кончиком пальца. Всё тело словно пронзила молния — сладкая, острая, тревожная. Леночка отдёрнула руку, замерла, прислушиваясь к себе. Сердце колотилось. Снова коснулась, смелее. Провела пальцем круговыми движениями. Тело само выгнулось, бёдра раздвинулись шире. Она гладила себя и чувствовала, как внутри нарастает что-то огромное, горячее... готовое взорваться.

******

5 февраля 1900 года.

Сегодня доктор Владимир Сергеевич объявил, что мы переходим к самой главной теме — соитию. «Вы изучили анатомию, научились доставлять удовольствие руками и ртом, — сказал он, оглядывая нас. — Теперь настало время увидеть, как мужчина и женщина соединяются по-настоящему. Не на рисунках, не на муляжах. Вживую». Мы переглянулись. Катя побледнела, Софья закусила губу. У меня самой внутри всё сжалось — от страха и от странного, щекочущего любопытства. Доктор открыл дверь, и в класс вошли двое. Он — высокий, с тёмными волосами и большими руками в тёмном костюме. Она — рыжая, в ярко-алом платье, с глубоким вырезом, открывавшим высокую полную грудь. Я никогда не видела таких красивых, таких... взрослых что ли женщин. «Это наши помощники на сегодня, — сказал доктор. — Они любезно согласились показать вам всё, что нужно знать о соитии». Мужчина и женщина улыбнулись нам — спокойно, без тени смущения. Потом начали раздеваться. Я смотрела, не в силах отвести взгляд. Платье упало на пол. Корсет. Чулки. Женщина осталась совсем голой — с большой грудью, широкими бёдрами и густыми рыжими волосами на лобке. Мужчина скинул пиджак, потом рубашку, потом брюки. Его тело было мускулистым, с чёрными волосами на груди. Пенис — уже твёрдый, крупный, с блестящей головкой. «Подойдите ближе, — велел нам доктор. — Не бойтесь. Смотрите внимательно». Мы приблизились. Я встала за спиной Кати, сжимая её руку. Женщина легла на кушетку, раздвинула ноги. Мужчина навис над ней, опёрся на руки. Я видела, как головка его Пениса коснулась влажных складок её промежности. Женщина чуть слышно вздохнула. «Сначала важно убедиться, что женщина достаточно возбуждена, — комментировал доктор. — Она должна быть влажной. Тогда проникновение не причинит боли». Мужчина двинул вперёд пенисом, и он медленно вошёл в вульву женщины, как будто в банку с маслом. Мы стояли и смотрели, как пенис скользит, как раздвигаются её половые губы, как они сжимаются вокруг него. Женщина застонала — негромко, но от этого стона у меня всё внутри перевернулось. «Вот это и есть соитие, — сказал доктор. — Мужской орган проникает в женский. Через влагалище, которое способно растягиваться, пропустить дитя, а сейчас пропускает мужчину». Он заставил мужчину выйти, потом войти снова — медленно. Мы видели всё: как пенис появляется, блестящий от влаги, как снова исчезает в глубине вульвы женщины. «Запомните, — говорил доктор. — Это не насилие. Это танец. Женщина принимает мужчину, мужчина дарит ей наслаждение. Оба должны хотеть этого». Мужчина и женщина меняли позы. Доктор подходил к ним, поправлял, показывал нам. «Вот так лучше видно», — говорил он. В какой-то момент женщина встала на четвереньки, и мужчина вошёл сзади. Мы увидели, как Пенис исчезает в ней, как её груди раскачиваются в такт движениям. Я смотрела, и у самой между ног стало влажно. Катя дышала тяжело, её пальцы впились мне в руку. Софья, кажется, плакала — но не от страха, не знаю от чего. В дверь постучали. Все замерли. Вошедшей оказалась графиня. Я испугалась — сейчас будет скандал, нас накажут, женщину и мужчину выгонят. Но графиня спокойно оглядела комнату, взяла стул, поставила его в угол и села. «Продолжайте, — сказала она. — Я тоже посмотрю». Доктор кивнул и сделал знак паре продолжать. Мужчина ускорился. Женщина стонала всё громче. Я видела, как её тело покрылось испариной, как она изгибается ему навстречу. И вдруг она закричала — громко, выгнувшись дугой. Мужчина замер, потом тоже застонал и кончил. Я увидела, как его Пенис пульсирует, как из него вытекает молофья — прямо внутрь тела красивой женщины. Доктор подошёл, взял женщину за руку, помог ей сесть. «Посмотрите, — сказал он нам. — Это семя. Оно должно попасть внутрь, чтобы зачать ребёнка. Но мужчины могут кончать и снаружи — на живот, на грудь, в рот. Это тоже искусство». Женщина раздвинула ноги, и мы увидели, как из её вульвы вытекает белая, густая жидкость. «Семя, — прошептала Катя. — Я никогда не видела». «А теперь — последнее, — сказал доктор. — Наглядный пример того, о чём мы говорили на прошлых занятиях». Женщина опустилась на колени, открыла рот и взяла Пенис доктора в рот. Она сосала умело, глубоко, не отрываясь. Я смотрела на её затылок, на его лицо, на то, как он запрокинул голову и застонал. Через минуту он кончил ей в рот. Женщина проглотила, показала нам язык — чистый. Графиня кивнула, поднялась. «Хороший урок, — сказала она. — Девочки, запомните этот день. Вы видели то, что большинство женщин узнают только после свадьбы, да и то в темноте, под одеялом. Вы теперь знаете больше. Используйте эти знания с умом». Она вышла. Женщина и мужчина оделись, поклонились нам и тоже ушли. Мы остались в классе одни. Долго молчали. Потом Катя сказала: «Я хочу замуж. Сейчас, немедленно». Софья рассмеялась — нервно, надрывно. Маша сидела, задумчиво закусив губу. Александра вышла, не сказав ни слова. Я села на своё место, положила руки на парту. Ладони дрожали. В голове крутились картины — Пенис, входящий в женщину, их лица, их стоны. Моя собственная промежность была влажной, как у той женщины. Вечером, лёжа в кровати, я долго гладила себя, представляя, что это не мои пальцы, а чей-то Пенис, большой, твёрдый, горячий. А потом ко мне под одеяло забралась Саша и мы уснули только под утро. Наши соседки тоже не спали, шурша как тараканы под одеялами.

*****

Май 1962 года.

Комната Леночки.

Дождавшись, когда мама, взяв сумки, ушла в магазин, а старшая сестра убежала с подругами в кино, Леночка достала дневник, спрятанный в коридоре под древним шкафом, открыв его на закладке.

Едва глаза коснулись расплывчатых строк, как её тело вновь охватило неизвестное ранее чувство приятной тревожности. Голова сладко закружилась, и события, происходящие в дневнике, поплыли перед глазами Леночки: соитие между мужчиной и красивой рыжеволосой женщиной, семя, вытекающее из тела женщины, женщина, стоящая на коленях, делающая минет преподавателю.

Леночка даже не заметила, когда и как засунула ладошку себе между ног под трусики, и теперь пальцы плавали в том же ритме, что и строчки у нее перед глазами: «медленно, потом быстрее, круговыми движениями». Внезапно Леночка застыла, прикусив губу, чтобы подавить крик. Её тело напряглось, затем расслабилось, и тёплая волна прошла от нижней части живота до кончиков пальцев. Она лежала на родительской кровати, тяжело дыша и устремив взгляд в потолок.

«Что это было?» — испуганно прошептала девочка. «Больше никогда в жизни не прикоснусь к этому дневнику».

Леночка откинулась на мягкие подушки, подтянув спустившиеся трусики под подолом платья. Некоторое время она лежала, переворачиваясь с боку на бок, пытаясь отвлечься от недавних событий. Однако мысли, словно навязчивые мухи, снова и снова возвращались к дневнику.

Ей хотелось узнать продолжение истории. Что произойдет с Еленой, с другими девушками? И, что было самым неожиданным, Лена вновь почувствовала желание ласкать себя, но на этот раз более нежно, без спешки. Она протянула руку к дневнику, лежавшему рядом, открыла его и перевернула очередную страницу...

*****

К сожалению, следующее несколько страниц слиплись от влаги и утрачены. Сохранились лишь отдельные фрагменты, разрозненные и недатированные...

Фрагмент первый.

...Анфиса пришла за нами после вечерней молитвы. «Тише, — шепнула она, приложив палец к губам. — Идёмте. Я покажу вам то, о чём младшим знать не положено». Саша и я переглянулись, но пошли. Анфиса провела нас через пустые классы, потом вниз по каменной лестнице, которая вела в подвал. Там пахло сыростью и мышами. В конце коридора была тяжёлая дубовая дверь. «Здесь подземный ход, — сказала Анфиса. — В кадетский корпус.». Она открыла дверь, за которой оказался заколоченный досками ход, в которых были проделаны круглые отверстия — десятки, на разной высоте. Из некоторых торчали... ПЕНИСЫ. Живые, тёплые, пульсирующие. Я замерла, не в силах отвести взгляд. «Кадеты знают об этой двери, — пояснила Анфиса. — Это наша с ними тайна. Каждую ночь с пятницы на субботу они приходят, просовывают свои... инструменты. А мы играем с ними». (несколько строк повреждены, одно слово угадывается: «сосать»). ..Анфиса подвела Сашу к отверстию с длинным, тонким пенисом. «Попробуй, — сказала она. — Не бойся. Он тебя не видит. Ты его не видишь. Только губы и язык». Саша опустилась на колени, взяла пенис в рот. Я смотрела, как двигается её голова, слыша, как кадет с той стороны. Саша сосала долго, потом отстранилась. «Кончил», — сказала она, вытирая губы. Потом подошла моя очередь. Я выбрала отверстие пониже — пенис был толстым, с вздутыми венами и крупной головкой. Я облизала головку, взяла в рот, начала двигаться, как учил доктор. Через несколько минут он кончил мне в рот — я чуть не подавилась, но проглотила. «Умница, — похвалила меня Анфиса, опускаясь на колени перед третьим отверстием и беря в руку пенис, торчащий рядом». Потом Саша...

Фрагмент второй.

Сегодня воскресенье и я хотела подготовится к занятиям, но графиня вызвала меня в кабинет после завтрака. Я думала, что провинилась. Но она улыбнулась: «Не бойся, Елена. Сегодня к нам приехали гости. Наши друзья. Им нужна... разрядка». В кабинете сидели двое: полковник с седыми усами и молодой поручик с бакенбардами. Они были в мундирах, при орденах. «Елена разденься, — велела мне графиня, усаживаясь в кресло рядом с военными. — Покажи нашим друзьям, чему ты научилась».

Я разделась до гола, но удивительно никакого стыда или трепета при этом я уже не испытывала. Показывая себя, я встала перед офицерами, раздвинула ноги, раздвинула пальцами половые губы. Полковник крякнул. Поручик покраснел. «Мастурбируй», — велела мне графиня. Я легла на ковёр и начала гладить себя. Сначала медленно, потом быстрее. Я смотрела на офицеров, они смотрели на меня. Поручик расстегнул ширинку, достал пенис. Я достигла пика, глядя на его пенис, и закричала. «Хорошо, — сказала графиня. — А теперь вы, поручик, покажи ей, как кончают мужчины». Он подошёл, встал надо мной, взял в руку пенис и занялся рукоделием, глядя на мою мокрую вульву. Молофья брызнула мне на живот, на грудь на лицо. Мне нечем было обтереться и я... Графиня... Пенис... (дальнейшая часть записи утеряна).

Фрагмент третий.

...Сегодня к нам приезжал отец Василий, духовник пансиона. Он исповедовал старших девиц по отдельности. Я думала, что меня не позовут — я же младшая. Но после ужина за мной пришла Варвара. «Исповедь, — сказала она. — Отец Василий хочет тебя видеть. Я рассказала ему про тебя».

В маленькой комнате, где стоял аналой, горели свечи. Отец Василий был не молод, с рыжей бородкой и ласковыми хитрыми глазами. Он велел мне встать на колени. «В чём грешна, дочь моя?» — спросил он. Я не знала, что ответить. Он вздохнул и подошел ко мне. «Так, так, — сказал он, заглядывая на меня сверху. — Елена, ты уже не девственница?». «Нет, — прошептала я. — Но меня не... меня тренажёрами». «Понимаю, — он погладил меня по голове. — Это не грех, дочь моя. Это обучение. Но ты должна очиститься». Он расстегнул рясу и из-под неё выскочил пенис оказавшийся неожиданно большим, с блестящей головкой. «Причастись дочь моя, — сказал он. — И я помолюсь за тебя». Я взяла его пенис в рот. Отец Василий кончил быстро, я проглотила — да, проглотила. Я всегда теперь глотаю. Отец Василий перекрестил меня: «Прощаю». После исповеди я вышла в коридор встретив там Катю... (страница оборвана).

Фрагмент четвёртый.

Опять приехала баронесса. Она попросила графиню, чтобы я помогала ей по вечерам. Я помогала — раздевалась, ложилась на её кровать, позволяла делать со мной всё. На этот раз она привезла с собой странный предмет — длинный, из чёрного дерева, с двумя шариками на конце и ремнями... (дальнейшие страницы отсутствуют)

Фрагмент пятый.

...подвал. Мы с Сашей снова ходили в подвал. Анфиса велела нам спуститься по каменной лестнице, но на этот раз рядом с тайным ходом уже были старшие девочки. Я узнала Варвару и ещё двоих, чьих имён не знала. Они сидели на корточках перед отверстиями в стене и сосали пенисы, которые торчали с той стороны. Анфиса подвела меня к отверстию, где пенис был длинным, с тугой, подвижной кожицей. «Смотри», — сказала она и плюнув на ладонь обхватила ею пенис. Её рука задвигалась вверх-вниз, и кожица заскользила по пенису — я видела, как головка забавно то открывается, то прячется. «Попробуй», — велела она. Я повторила. Мне понравилось чувствовать под пальцами эту живую, бархатистую кожу, которая двигалась так легко, будто была смазана маслом. Пенис пульсировал, твёрдый, горячий. Анфиса руководила моей рукой, пока молофья не брызнула мне на руку. Я облизала пальцы. Потом подошла Саша и взяла пенисы сразу в обе руки. Почему я сама не догадалась до такого? Мне понравилось смотреть как два фонтанчика брызгают малофьёй на ладошки Саши. Старшим девочкам это тоже понравилось смотреть.

«А теперь награда, — сказала Анфиса. — Вы должны отблагодарить меня за науку». Она уселась на скамейку, раздвинула ноги. Саша опустилась перед ней на колени, взяла в рот её клитор. Я смотрела, как двигается её голова. Старшая девочка, которую я раньше не замечала, подошла ко мне. «Ты тоже получишь награду», — сказала она и встала на колени передо мной. Я раздвинула ноги, и её язык нашёл мой клитор. Она лизала умело, глубоко и очень сладко. Я достигла пика наслаждения быстрее Анфисы, вцепившись руками в волосы старшей девочки...

(несколько строк повреждены, одно слово: грузинка)

Её зовут Тамара. Она грузинка, с чёрными волосами и огромными, влажными глазами. Графиня отбирает только красивых девочек и здесь красивы все. А Тамара — особенно. У неё необычное тело. Когда она раздвинула ноги, я увидела, что её клитор — большой, толстый, почти как мизинец. Он торчал из складок, твёрдый, розовый, блестящий. «Потрогай», — сказала она. Я коснулась пальцем. Клитор был горячим, пульсировал, как маленький пенис. «Соси», — велела она. Я взяла его в рот. Клитор был похож на мужской пенис — только меньше и нежнее. Я двигала языком, сосала, и Тамара стонала, запрокинув голову. Потом она легла на спину, раздвинула ноги, приглашая Сашу и меня. «Садитесь на меня», — сказала она. Мы сели — я на её лицо, Саша на её клитор. Тамара лизала меня, а её клитор входил в Сашу. Приятно не было — тесно, неудобно. Но было очень возбуждающе оттого, что это делает Тамара. Я достигла пика от её языка, Саша — от её клитора. Мы сосали ей ещё долго. Мне очень понравилось делать фелляцию девочке. Она пахла иначе, чем мужчина, — слаще, нежнее. Я могла бы делать Тамаре это часами. Анфиса стоя на коленях....

Фрагмент шестой.

... Графиня опять пригласила нас с Катей к себе. В кабинете, кроме неё, сидел незнакомый господин в дорогом сюртуке, с бакенбардами и маленькими, блестящими глазами. Они пили чай из тонких чашек. «Раздевайтесь», — велела нам графиня. Мы разделись. Господин смотрел на нас, не отрываясь, прихлёбывая чай. «Покажите ему, как вы умеете», — сказала графиня. Мы легли на ковёр, раздвинули ноги, раздвинули половые губы пальцами. Господин крякнул, отодвинув от себя чашку. «Теперь сядьте на стол, — велела графиня. — Ноги шире». Мы уселись на край стола. Графиня подала господину кисточку — мягкую, с длинной ручкой. Он встал между нами и начал водить кисточкой по нашим промежностям — сперва по моим губам, потом по губкам Кати. Было приятно, но очень щекотно. Я смеялась, Катя хихикала. Господин улыбался. Потом он снял брюки. Я увидела его Пенис — огромный, толстый, с тёмной головкой. Я таких ещё не видела. Графиня опустилась на колени, взяла его Пенис в рот. Мы смотрели, как она сосёт, как её голова двигается. «Трогайте себя», — велел господин. Мы трогали. Я гладила клитор, глядя, как графиня глотает его Пенис...

(несколько слов неразборчиво, далее новый фрагмент)

Фрагмент седьмой.

Сегодня на уроке Владимир Сергеевич рассказывал нам как женщина может принимать мужчину не только спереди, но и сзади. «Заднее отверстие называется анус, — пояснил он. — Оно тоже способно дарить наслаждение». Мне очень понравилось это слово. Анус! Я повторяла его про себя, пока он объяснял. «Встаньте, задерите платья и спустите панталоны», — велел он. Мы послушались. Я стояла, придерживая подол, чувствуя, как воздух касается моей голой попы. Доктор обходил нас по очереди, трогал анусы, надавливал пальцем. Софья, наша серая мышка, которая всегда боялась и плакала, вдруг попросила: «Владимир Сергеевич, потрогайте меня ещё. Пожалуйста». Он подошёл к ней, надавил снова. Софья застонала — я впервые слышала у неё такой стон. «Хотите, я введу палец глубже?» — спросил доктор. «Да», — выдохнула Софья. Он смазал палец маслом из скляницы и медленно ввёл его в её анус. Софья выгнулась, вцепившись в парту. «Ещё», — прошептала она. Доктор двигал пальцем туда-сюда, и Софья стонала всё громче. Я смотрела, и у самой между ног стало влажно. «Подойдите, посмотрите, — позвал он нас. — Видите, как ей приятно?» Мы стояли, не отрывая глаз. Софья достигла пика от его пальца в анусе громко, с криком, упав грудью на парту. «Это тоже способ получать наслаждение», — сказал доктор. Ночью я лежала в кровати и гладила себя. Клитор трогать приятнее, чем анус. Но я всё равно сунула палец в зад — было странно, тесно, не больно, но и не сладко. Я быстро вернулась к клитору и достигла пика.

Фрагмент восьмой.

(страница повреждена).

...Графиня позвала Софью к себе в кабинет после ужина. Софья вернулась через час. Она шла странной походкой — как будто между ног у неё что-то было. Но лицо её сияло блаженством. Мы не решились спросить, что там было. Софья легла на кровать, не раздеваясь, и уснула с улыбкой.

Фрагмент девятый.

...урок с парой. Доктор снова пригласил ту женщину и мужчину. На этот раз на урок пришла и графиня — села в углу на стул со стаканом воды. «Сегодня мы покажем вам анальное соитие», — сказал Владимир Сергеевич.

...мужчина лёг на спину, женщина села на его Пенис влагалищем. Потом подошёл сам доктор, встал сзади и ввёл свой Пенис в анус женщины. Мы открыли рты. Так можно? Два Пениса одновременно? Женщина стонала, двигалась, принимала их обоих. Потом они менялись — мужчина входил в её анус, доктор — во влагалище. Женщина кричала от удовольствия. «Видите, — сказал доктор, тяжело дыша, — анус может принимать мужчину. И женщина может получать наслаждение от этого». После этого красивая женщина встала на колени и мужчины по очереди вводили свои пенисы в её анус...

... графиня встала. «Владимир Сергеевич, после урока зайдите ко мне», — сказала она и вышла.

... Мы с девочками всю ночь обсуждали увиденное. Лежали в темноте, шептались. «А давайте попробуем сами?» — вдруг предложила Софья. Никто не отказался. Софья подошла к моей кровати, легла рядом. Её рука скользнула мне вниз, нашла клитор. Я отвечала тем же. Катя и Маша делали то же самое на соседних кроватях. Александра сначала отвернулась, но потом тоже спустила руку вниз — я слышала её прерывистое дыхание. «Софья, ты сладкая», — прошептала я. «А у Маши солёная», — удивилась Катя. Мы трогали и лизали друг друга до утра. Я попробовала и анус — на вкус он был другим, не таким приятным. Но мне нравилось всё, что связано с этим новым, запретным миром. Утром нас отругали. Графиня, видимо, знала всё. Мы стояли перед ней, опустив головы. Но я не жалела. Ни капли. Я сильно изменилась за время своего пребывания в пансионе.

2 апреля 1900 года.

Сегодня у нас два новых урока. Графиня объявила утром: «Отныне вы будете изучать гимнастику и танцы. Это вам потребуется не только для балов. Это для вашего будущего. Это необходимо для умения владеть своим телом во время любви». Мы переглянулись. Я почувствовала, как у меня загорелись щёки. Гимнастику ведёт женщина с восточными чертами лица — маленькая, стройная, как тростинка. Она вошла в класс в обтягивающем трико, и я сразу заметила, что на нём сделан аккуратный вырез — там, где у неё вульва. Мы всё увидели. У неё не было волос — гладкая бледная кожа и розовые складочки, аккуратные, как на кукле. «Меня зовут Лейла, — сказала она. — Я научу вас делать ваше тело гибким. Вы сможете принимать любые позы в любви — и получать от этого удовольствие, и дарить его мужчине». Нам раздали такие же трико, как у неё. С такими же вырезами. Я надела его перед зеркалом. Моя вульва оказалась открытой — я видела свои розовые губы, выглядывающие из трико. Мне было стыдно, но и ново, и почему-то весело...

«А теперь — растяжка», — сказала Лейла. Мы пытались садиться на шпагаты, наклонялись, изгибались. Получалось плохо. Я никогда не думала, что ноги могут раздвигаться так широко. Лейла ходила, между нами, поправляла, нажимала на спины. «Вы должны чувствовать каждую мышцу, — говорила она. — Когда вы будете принимать мужчину, ваше тело должно быть расслаблено, открыто. Без напряжения». В конце урока она показала нам, на что способно её тело. Это было невероятно. Она встала на одну ногу, вторую закинула за голову. Потом легла на живот и выгнулась так, что ступни коснулись затылка. Мы раскрыли рты. Потом она взяла стержень из красивого камня — гладкий, блестящий, похожий на нефрит — и начала вводить его в себя, продолжая изгибаться. Стержень исчезал внутри, она двигалась, извивалась, и камень ходил в ней. «Это упражнение для влагалища, — сказала она. — Вы должны учиться сжимать и разжимать мышцы, принимать предметы разной толщины и длины. Когда выйдете замуж, муж будет благодарен». Я смотрела, не моргая. Я видела в цирке акробаток, но то, что вытворяла наша учительница, было не просто акробатикой. Это было что-то невероятное. «Я хочу так!», — прошептала Катя. Я кивнула. Я хочу тоже так уметь и быть такой гибкой.

3 апреля 1900 года.

Второй новый урок — танцы. Их ведут муж и жена из Парижа. Месье Антуан и мадам Жанетт. Они вошли в класс — оба в белых трико, а мадам в балетной пачке. Когда они сняли накидки, мы увидели, что трико у них, как у нас на гимнастике, — с вырезом. И из выреза торчал Пенис месье. Он был возбуждён — большой, твёрдый, с блестящей головкой. Месье Антуан совершенно не стеснялся показывать нам свой пенис. Мадам Жанетт улыбалась. «Сегодня вы увидите танец страсти, — сказала она. — Мы научим вас соединять движения и любовь». У неё в трико тоже был вырез и из-под пачки выглядывал щель вульвы. Я заметила, что у неё нет волос между ног. Гладкая, розовая кожа. Я слышала про такое — женщины бреют, чтобы мужчинам было приятнее. Но увидела впервые. Это было красиво. Буду брить и я! Заиграла музыка — медленная, тягучая, со странными, щемящими нотами. Месье и мадам начали танец. Они двигались плавно, обнимая друг друга. Его руки скользили по её спине, по ягодицам. Её пальцы гладили его грудь, спускались к животу. А потом — я не поверила глазам — он приподнял её, она обвила ногами его талию, и его Пенис вошёл в неё. Они продолжали танцевать. Он кружил её, держа на пуках, а она двигала бёдрами. Пенис нырял в её тело — то выходил, то снова исчезал. Это было красиво. Элегантно. Не пошло — прекрасно. Мы смотрели, затаив дыхание. Я чувствовала, как у самой между ног становится влажно. «Вот что такое танец любви, — сказала мадам, когда музыка стихла. — Мы обучим вас этому».

7 апреля 1900 года.

После вечерней молитвы мы остались в комнате одни. Зажгли свечу и решили дурачиться — повторять то, что видели на уроках. Александра — гордая, сильная Александра — попробовала встать в позу, которую показывала Лейла. Закинуть ногу за голову, выгнуть спину. Мы услышали хруст. Она охнула, побледнела и упала на кровать. «Что с тобой?» — испугалась Маша. «Поясница... что-то щёлкнуло», — простонала Александра. Мы позвали доктора. Доктор осмотрел её, велел лежать. Графиня была недовольна. «Торопитесь, — сказала она. — Всему своё время».

10 апреля 1900 года.

Сегодня мы репетировали танец без учителей. Катя сказала: «Давай попробуем». Я была «мужчиной», она — «женщиной». Мы обнялись, как месье и мадам. Я изображала Пенис — просто терлась лобком о её лобок, двигая бёдрами. Стоя было неудобно — ноги скользили, мы теряли равновесие. «Давай ляжем», — предложила Катя. Мы легли на её кровать. Я сверху, она снизу. Тёрлись письками — я двигалась, она подмахивала. Было влажно, скользко. Я чувствовала её клитор своим. «Я кончаю», — прошептала Катя. Я кончила следом. Софья и Маша смотрели, потом тоже легли рядом, повторяя. Александра лежала на своей кровати, отвернувшись к стене. Но я заметила, что её рука спустилась под одеяло. «Как ты себя чувствуешь?» — спросила я, глядя на неё. «Терпимо», — ответила она. Но я видела, что ей больно — не только в спине, но и оттого, что она не может быть с нами.

14 апреля 1900 года.

Сегодня ночью мы с Сашей лежали в одной кровати, гладили друг друга, целовались. Она плакала, говорила, что боится выпуска, что не хочет замуж. «Я не оставлю тебя», — сказала я, хотя знала, что это неправда. До выпуска нам ещё очень далеко.

20 апреля 1900 года.

Утром я проснулась от странного, тянущего ощущения внизу живота. Сначала подумала — вчера на гимнастике перестаралась. Мы учились «берёзке», и Лейла хвалила меня за ровную спину. Но когда я села на кровати, то почувствовала, что между ног что-то теплое, влажное. Я опустила руку под простыню. Пальцы стали липкими. Посмотрела — кровь. Я не испугалась. Мадам Ирен многократно объясняла нам, что это естественно. Что месячные — знак того, что тело созрело для любви и материнства. Я улыбнулась. Тихонько встала, взяла из шкафа чистые тряпицы — они лежали в специальной коробке, подписанной «Для гигиены», — и пошла в уборную. Горничная, встретившаяся в коридоре, понимающе кивнула. Ни стыда, ни смущения. Здесь всё просто, как в учебнике. В класс я пришла чуть позже, но графиня только спросила: «Всё в порядке, Елена?» Я ответила: «Да». Она кивнула и начала урок.

22 апреля 1900 года.

На гимнастике Лейла сразу заметила, что я двигаюсь осторожнее обычного. Она подошла, положила руку мне на плечо: «Твои дни?» Я кивнула. «Садись на скамейку, — сказала она. — Наблюдай. Учиться можно даже глазами». Я сидела, и смотрела, как девочки выделывают немыслимые па. Катя уже почти садилась на шпагат, Софья училась стоять на руках, Маша крутилась в каком-то странном, но красивом вращении. Александра, наконец, выписалась из лазарета — её поясница прошла, и она догоняла нас с упорством, которому я завидовала. «У тебя будет время наверстать, — сказала мне Лейла. — Не торопись. Женское здоровье важнее». Я кивнула. Мне было приятно, что здесь заботятся не только о наших успехах, но и о нас самих.

25 апреля 1900 года.

Сегодня после обеда к нам в спальню зашла графиня. Мы сидели на кроватях — я читала, Катя переписывала ноты, Маша штопала чулок, Софья рисовала в альбоме. — Девочки, — сказала графиня, — вы уже второй семестр в институте. Скоро лето, но это не значит, что вы будете бездельничать. У нас запланированы летние практики. В том числе — визиты к семейным парам, где вы сможете наблюдать семейную жизнь изнутри. Мы переглянулись с любопытством. — Это очень важно для вашего образования, — продолжила она. — Вы учитесь не только танцам и языкам, но и искусству быть женщиной, женой, хозяйкой дома. Не всё в учебниках написано. Она улыбнулась и вышла. — Интересно, что за визиты? — спросила Маша. — Увидим, — ответила Катя. — Думаю, нас ждёт что-то новое. Я почувствовала приятное волнение. Учиться здесь — одно удовольствие. Каждый день открывает что-то, о чём я раньше и не догадывалась.

29 апреля 1900 года.

Воскресенье. Утро началось с воскресной службы. Мы стояли рядами, стройные, в белых передниках, и бубнили «Отче наш». Я смотрела на икону Богородицы и думала, какая она красивая — спокойная, мудрая. Я попросила у неё сил и терпения. После службы — завтрак в общей столовой. Сегодня давали овсяную кашу с маслом, свежие булочки и горячий шоколад. Я обожала шоколад. Потом мы гуляли в саду. В воздухе пахло весной и чем-то сладким. — Скоро экзамены, — сказала Катя, взяв меня под руку. — Ты боишься? — Немного. Но я хочу показать всё, чему научилась. Мы прошли по аллее, потом сели на скамейку. Девочки играли в серсо или степенно парами гуляли по дорожкам. Жизнь в пансионе очень насыщенная, интересная. Иногда я скучаю по дому, но ненадолго. Здесь было моё место. Здесь я становлюсь той, кем должна стать.

30 апреля 1900 года последний день апреля.

Сегодня был французский. Мадам Жанетт похвалила моё произношение. «У вас хороший слух, Елена», — сказала она. Я покраснела от удовольствия. Вечером мы писали письма домой. Я написала маменьке: «Дорогая маменька! У меня всё хорошо. Я очень много учусь и чувствую, как становлюсь лучше. Мои подруги замечательные, учителя — лучшие в Петербурге. Я рада, что попала сюда. Вы не представляете, сколько интересного мы узнаём! Целую Вас, Ваша Елена». Я не стала писать о ни о чём другом. Маменька и сама поймёт, когда я приеду летом. А может, и не поймёт — меняется не только моё тело, но и мои взгляды. Я ложусь спать с лёгким сердцем. Завтра новый месяц, новые уроки, новые открытия. Я люблю этот пансион. Люблю свою новую жизнь.

... мая 1900 года.

Многие страницы повреждены, даты утрачены. Сохранились лишь отдельные фрагменты – словно осколки зеркала, в которых отражается тот безумный, сладкий, последний месяц учебного года.

... мая 190..

Сегодня Зинаида мерила бальное платье. Лиф был таким низким, что соски то и дело выскакивали из кружев. Варвара засмеялась: «Кадеты будут в восторге». Зинаида покраснела, но глаз не отвела. Она уже не девочка – она женщина. Я смотрела на её грудь и думала: вырастет ли у меня такая же? После примерки мы с Катей остались в спальне. Она разделась, встала перед зеркалом. «Потрогай меня», – попросила. Я провела пальцами по её соскам. Они затвердели. «Я хочу, чтобы на балу меня целовали в грудь», – сказала она. Я поцеловала её. Потом опустилась ниже. Пахло от неё мылом и чем-то сладким. Я лизнула её между ног, и она застонала...

(несколько строк вырваны)

...месье Антуан и мадам Жанетт репетировали с нами вальс. Мадам Жанетт в платье невероятно красива. Хотя без платья она тоже красива. Мы тоже в платьях танцевали с кадетами – их пригласили на репетицию. Мой партнёр был высоким, с рыжими бакенбардами. Когда танец кончился, он взял мою руку и поцеловал. «Вы прекрасны, мадемуазель». Я покраснела, но не опустила голову.

(дальнейшая запись испорчены, угадываются слова: «видела», «руку», «ей под юбку»)

20 мая 1900 года.

...ночью я долго гладила себя, представляя, что это не мои пальцы, а чьи-то чужие, большие, твёрдые. Я кончила, думая о выпускном бале, о музыке, о свете свечей, о мужских руках на талии. Я хочу танцевать. Хочу, чтобы меня целовали. Я хочу всего. (страница повреждена, угол обгорел)

22 мая 1900 года.

Сегодня старшие девочки не спали до утра. Мы, младшие, тоже не могли уснуть. В коридорах пахло духами и воском. Катя принесла украденный из буфета графин с наливкой. Мы пили по глотку, сидя на подоконнике. Софья читала стихи, Маша мечтала вслух. «Я хочу поцеловать кадета. Прямо в губы», – сказала она. «А я больше», – усмехнулась Катя. Я молчала. Я хотела не просто поцелуя. Я хотела того, о чём шептались в тёмных углах, что видела в щёлку, о чём писал доктор на уроках. Я хотела чувствовать Пенис во рту и внутри своей вульвы. Я хотела кричать от наслаждения, как та женщина, которую приводили в класс. Я хочу...

(неразборчиво, несколько строк стёрты)

23 мая 1900...

...хрустальные подвески люстр переливались, музыка лилась рекой. Кадеты в мундирах, старшие девочки – в платьях с открытыми плечами. Графиня сидела на возвышении и улыбалась. Я стояла у колонны, сжимая в руке бокал с шампанским. Катя танцевала с молоденьким кадетом. Её лицо раскраснелось, глаза блестели.. .....после третьего танца я потеряла Катю из виду. Пошла искать. За портьерой в малой гостиной наткнулась на Варвару – она стояла на коленях перед мужчиной в штатском костюме, его Пенис был у неё во рту. Мужчина, увидев меня, но не смутился, только улыбнулся. «Хочешь присоединиться?» – спросил он. Я покачала головой и выбежала.

(здесь большой фрагмент утрачен – вырвано несколько листов)

...нашла Катю в зимнем саду. Она сидела на скамейке, задрав юбку. Между её ног стоял на коленях тот молоденький. Он лизал её. Катя увидела меня и поманила пальцем. Я подошла. «Садись рядом», – сказала она. Кадет оторвался от неё, взял мою руку, поцеловал. Потом его губы перешли на запястье, на локоть. Я замерла. Его руки нырнули мне под юбки. «Раздвинь ноги», – прошептал кадет. Я раздвинула. Его язык коснулся клитора, и я забыла, где нахожусь. Я достигла пика под звёздами, под музыку, доносящуюся из зала в объятиях Кати. Катя. ..

(слова почти неразличимы, страница в кляксах)

24 мая 1900 года.

Утро после бала Я проснулась от того, что Катя целовала меня в плечо. Её губы были тёплыми, сонными. «Вчера было хорошо», – сказала она. Я кивнула. Между ног всё ещё ныло. В голове кружились обрывки вальса, смех, стоны. В коридоре я встретила мадам Ирен. Её платье было распахнуто на груди. На шее у неё краснели следы поцелуев.

...она улыбнулась. – Но он умеет доставлять удовольствие».

(страница заканчивается)

31 мая1900 года.

Последний день учебного года. Дневник мой подходит к концу. Страницы кончились, как кончился этот год. Я перечитывала свои записи – и не узнаю себя. Та робкая девочка, которая боялась раздеться перед доктором, теперь пишет о том, как сосала Пенис кадету и лизала клитор подруге. Пансион изменил меня. Графиня, доктор, Лейла, мадам Жанетт, мои подруги... и Катя. Я не знаю, что ждёт меня летом дома. Маменька спросит, чему я научилась. Я улыбнусь и промолчу. Завтра мы разъезжаемся. Катя уезжает в своё имение, Софья – в Псков, Маша – в Москву, Александра – в Киев. А я остаюсь в пансионе. Но через два месяца мы снова встретимся и у нас будут практические занятия как нам рассказывала графиня. Я не боюсь. Я хочу учиться дальше. Через два месяца я открою новый дневник и напишу в нём всё, что со мной случится дальше. А этот пусть лежит. Может быть, через много лет его найдёт какая-нибудь девочка и поймёт, что она не одна. Прощай, мой первый дневник.

Елена Васильева. С.-Петербург. Пансион графини фон Шталь.

Дневник Елены. Обрамление. Окончание

*****

Лето 1962 года.

Комната Леночки Смирновой. Глубокая ночь.

Леночка захлопнула дневник Е. Ф. Васильевой. Последняя страница кончилась, и в комнате стало тихо — только дождь за окном шуршал по листьям и где-то вдалеке лаяла собака. Она сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела на облупившуюся стену. В голове кружились совсем ещё недавно не знакомые слова: «пенис», «клитор», «сосать», «вульва». Слова, которые ещё месяц назад были для неё пустым звуком, теперь обрели плоть, тепло, вкус.

Она встала. Разделась. Сначала сняла пижамную куртку — та упала на пол белым облачком. Потом стянула штаны. Осталась совсем голой, если не считать трусиков — тонких, хлопковых, с рисунком из ромашек. Она сняла и их. Подошла к старому трюмо. В зеркале отразилась красивая девушка только очень худая, с острыми ключицами и едва наметившейся грудью. Леночка провела ладонями по соскам — они затвердели от прикосновения. Опустила руки ниже, на живот, на бёдра. Потом села на краешек стула, раздвинула ноги, поднесла к лобку, покрытому пушистыми завитками ручное зеркальце. Помогая пальцами, раздвинула бледно-розовые складки половых губ. Клитор (из дневника Елены она теперь знала его название) — он был твёрдым, набухшим, выглядывал из своего убежища. Провела по нему пальцем — тело отозвалось сладкой дрожью. Внезапно Леночке захотелось того же самого что и ой далёкой Елене — пенисов во рту, пальцев подруги, поцелуев в темноте. Но пока у неё были только дневник, зеркало и собственная рука. Леночка легла на кровать, раздвинула ноги. Она гладила себя медленно, повторяя движения, описанные на выцветших страницах древнего дневника. Круговые, потом вверх-вниз, потом снова круговые. Закрыла глаза и представила, что это не её пальцы, а чей-то язык — может быть, Кати, может быть, самой Елены, такой далёкой и такой близкой. Внезапно, с резким звоном в ушах, напряжение, столь сладостно скопившееся у нее между ног, оборвалось. Леночка, до боли прикусив нижнюю губу и зажмурившись, издала протяжный стон. Ее тело изогнулось в неудержимом порыве, и теплая волна, постепенно утихая, пробежала по её ногам. Это был пик блаженства, новый, неизведанный о котором так часто писала Елена в своём дневнике. Леночка лежала, устремив взгляд в потолок, ощущая пульсацию между ног, медленно затихающую в её вульве (теперь она знала это слово). Ощущения, которые она сейчас испытала были запретны, но так невероятно сладки.

Потом она встала, достала из стола толстую тетрадь в клетку — новую, и села писать. Обмакнула перьевую ручку в чернильницу она старательно вывела на первой странице:

Дневник Леночки Смирновой.

Начат первого июня 1962 года.

Я хочу быть как Елена. Я хочу знать всё, что знала она. Я хочу чувствовать то, что чувствовала она. Я хочу, чтобы однажды кто-нибудь прочитал мой дневник и тоже захотел. А пока — я буду писать. Обо всём. О том, как трогаю себя ночью. О том, как представляю чужие руки, чужие губы. О том, как учусь любить своё тело. Моя жизнь только начинается...

Леночка закрыла тетрадь, спрятала её под матрас — рядом с дневником Елены. Погасила свет. В темноте она снова провела рукой между ног — просто так, чтобы почувствовать, что клитор всё ещё твёрдый. Улыбнулась и уснула. За окном всё так же шумел дождь и где-то далеко лаяла собака.