Я потянула свитер вверх, стягивая через голову. Волосы рассыпались по плечам, и я осталась в одном лифчике — простом, хлопковом, бежевом, который я выбрала сегодня утром, не думая, что кто-то будет его снимать.

Он смотрел на меня.

Я чувствовала его взгляд на своей коже — на плечах, на груди, на животе, на том месте, где лифчик приподнимал и собирал грудь, делая ложбину между ними глубже. Я чувствовала, как под его взглядом соски становятся еще тверже, проступая сквозь тонкую ткань.

— Красивая, — сказал он.

И это слово — такое простое, такое обычное — прозвучало как поцелуй.

Он потянулся к застежке лифчика. Я затаила дыхание. Его пальцы справились с крючками за секунду — ловко, привычно, и я на секунду подумала, сколько же лифчиков он расстегивал до моего.

Ткань упала.

Моя грудь оказалась открытой — для него, для темноты, для воздуха, который был горячим и душным.

Он смотрел.

Я смотрела на его лицо — на то, как расширились его зрачки, как дернулась щека, как он облизал губы, прежде чем сказать:

— Иди ко мне.

Я подалась вперед, и он поймал меня, притягивая к себе. Его руки легли на мою спину — горячие, шершавые, и я выгнулась, прижимаясь грудью к его груди. Ткань его футболки была мягкой, но под ней я чувствовала твердость мышц, и это сводило с ума.

Он поцеловал меня снова — глубоко, жадно, и я отвечала, уже не думая о том, правильно ли я двигаю языком, слишком ли мокро, слишком ли громко я дышу. Я просто чувствовала.

Его руки скользнули по спине вниз, к талии, к бедрам. Он сжал мою задницу — резко, сильно, и я вскрикнула ему в рот.

— Тише, — сказал он, и в голосе прозвучала усмешка.

— Я не могу... — прошептала я. — Я не могу быть тихой.

— Придется.

Он сжал снова, и я закусила губу, чтобы не закричать. Его пальцы вминались в мягкую плоть, разминали ее, и я чувствовала, как между ног становится мокро — так мокро, что джинсы промокли насквозь.

Он почувствовал это.

Его рука скользнула с задницы на бедро, потом — между ног. Я замерла. Его пальцы надавили на то место, где джинсы были влажными и горячими.

— Лера, — сказал он, и в голосе появилась хрипотца, которой не было раньше. — Ты мокрая.

Это не было вопросом.

Я закрыла лицо руками, чувствуя, как кровь приливает к щекам.

— Не прячься, — сказал он.

— Мне стыдно.

— Зачем?

— Я не знаю... Я не должна так реагировать... Мы же только...

— Только что?

— Познакомились.

Он тихо засмеялся — низко, раскатисто, и я почувствовала вибрацию его груди у своей щеки.

— Лера, — сказал он, — тело не спрашивает, сколько времени прошло. Оно просто чувствует.

— А что оно чувствует сейчас?

Он отстранился, заглядывая мне в глаза.

— Оно чувствует, что хочет тебя. — Его пальцы снова надавили на промежность, и я дернулась. — А твое?

— Мое... — я не могла дышать. — Мое хочет того же.

Он смотрел на меня несколько секунд. Потом его руки взялись за пуговицу моих джинсов.

— Можно?

Я кивнула, не в силах говорить.

Он расстегнул пуговицу. Молнию. Джинсы ослабли на бедрах, и я почувствовала, как холодный воздух касается горячей, влажной кожи.

— Приподнимись, — сказал он.

Я оперлась руками о его плечи и приподняла бедра. Он стянул джинсы вместе с трусиками — одним движением, быстро, и я осталась полностью обнаженной ниже пояса.

Я сидела на нем, на его бедрах, чувствуя ткань его брюк своей голой кожей. И чувствуя, как там, под тканью, пульсирует что-то твердое и горячее.

Он смотрел на меня.

Я знала, что он видит все — мои бедра, раздвинутые по бокам от его ног, мои влажные, блестящие в аварийном свете половые губы, маленький холмик лобка с редкими светлыми волосками. Я хотела закрыться, сжать бедра, спрятаться, но его руки лежали на моих коленях, удерживая их разведенными.

— Не надо, — сказал он, будто прочитав мои мысли. — Не надо прятаться. Ты прекрасна.

— Я никогда... — начала я и запнулась.

— Никогда что?

— Никто меня не видел так.

Он замолчал. Его пальцы скользнули по внутренней стороне бедра — медленно, от колена к паху. Я задержала дыхание.

— А ты себя видела? — спросил он.

— Что?

— Ты себя видела? Трогала?

Я покраснела так сильно, что мне показалось, я сейчас загорюсь.

— Да, — прошептала я.

— И как?

— Что?

— Как ты себя трогала?

Я не могла говорить. Его пальцы были уже в миллиметре от того места, которое пульсировало и ныло.

— Покажи, — сказал он.

Я посмотрела на него, не понимая.

— Покажи, как ты себя трогаешь, — повторил он. — Я хочу посмотреть.

Я смотрела на него и не могла поверить, что он сказал.

— Покажи? — переспросила я, и голос прозвучал тонко, почти по-детски.

— Да.

Он откинулся спиной к стене, руки опустил на колени. Смотрел на меня в упор — спокойно, выжидающе. Как будто мы обсуждали погоду, а не то, что я сейчас должна сделать самое сокровенное из того, что делала только в одиночестве, в темноте, под одеялом, быстро и почти без фантазий.

— Я не могу, — прошептала я.

— Можешь.

— Я никогда при ком-то...

— Тем лучше. Я буду первым.

Он сказал это так просто, будто речь шла о том, чтобы показать ему, как я завязываю шнурки. И от этой простоты у меня внутри что-то перевернулось.

Я закрыла глаза. Может быть, если я не буду на него смотреть, я смогу.

Моя рука дрожала, когда я опустила ее между ног.

Я была мокрой — так мокрой, как никогда в жизни. Пальцы скользнули по влажным складкам, и я вздрогнула от собственного прикосновения. Обычно я трогала себя быстро, почти механически — несколько движений, короткая судорога, и все. Но сейчас, чувствуя на себе его взгляд, каждое прикосновение отзывалось в теле так остро, что у меня перехватывало дыхание.

— Открой глаза, — сказал он.

Я открыла.

Он смотрел на мою руку между ног. На его лице не было насмешки — только сосредоточенное, почти хищное внимание. Как будто он запоминал каждое движение, каждый вздох.

— Медленнее, — сказал он. — Не торопись.

Я замедлилась. Пальцы двигались по кругу, и я чувствовала, как внутри нарастает напряжение — то самое, знакомое, которое обычно означало, что скоро конец.

— Не спеши, — повторил он. — Растягивай удовольствие.

— Я не умею, — выдохнула я.

— Учись.

Я смотрела на него, водя пальцами по клитору, и чувствовала, как его взгляд разжигает во мне что-то, чего я никогда не испытывала одна. Я хотела, чтобы он смотрел. Я хотела, чтобы он видел, как я мокрая, как мои пальцы скользят по моим же сокам, как мое тело выгибается навстречу собственной руке.

— Быстрее, — вдруг сказал он, и я повиновалась.

Дыхание сбилось. Я чувствовала, как приближается оргазм — волна, которая вот-вот накроет.

— Смотри на меня, — приказал он. — Когда кончишь — смотри на меня.

Я смотрела. В его глазах горело что-то темное, тяжелое, и этот взгляд толкнул меня через край.

Я кончила с его именем на губах — тихо, сквозь стиснутые зубы, содрогаясь всем телом. Мои пальцы замерли между ног, и я сидела, тяжело дыша, чувствуя, как последние спазмы проходят по животу, по бедрам.

Он молчал.

Когда я открыла глаза (я не помнила, когда закрыла), он расстегивал ремень.

Я смотрела, как его пальцы — такие уверенные, такие спокойные — справляются с пряжкой, с пуговицей, с молнией брюк. Он приподнял бедра, стягивая ткань вместе с нижним бельем, и я увидела.

Я не видела мужских членов раньше. Ну, то есть на картинках, в порно, которое подруги показывали в телефоне, делая вид, что смеются, но на самом деле жадно разглядывая. Но вживую — никогда.

Он был большим. Я не знала, считаются ли такие большими, но мне он показался огромным. Толстым, длинным, с темной головкой, которая блестела в аварийном свете. У основания темнели жесткие волосы, и вся эта картина — его член, стоящий вертикально, пульсирующий в такт сердцу — заставила меня забыть, как дышать.

— Нравится? — спросил он, и в голосе прозвучала та самая легкая насмешка.

Я не могла ответить. Я смотрела, как его рука обхватывает ствол, как большой палец проводит по головке, собирая прозрачную каплю, выступившую на самом кончике.

И тут я вспомнила.

— Придется подождать.

Я услышала это снова — так отчетливо, будто он только что сказал это. И я вспомнила, как в тот момент, в самом начале, мой больной мозг превратил «подождать» в «сосать».

Я хихикнула.

Звук вырвался неожиданно — глупый, нервный, совсем не вовремя. Алексей поднял бровь.

— Что?

— Ничего, — я закусила губу, пытаясь сдержать смех. — Просто... я вспомнила, как в начале ты сказал «придется подождать», а я...

Я замолчала, чувствуя, как лицо заливается краской.

— А ты что?

— А я... ослышалась.

— На что?

Я не могла сказать. Но он смотрел выжидающе, и я понимала, что он не отпустит.

— На «придется сосать», — выдохнула я.

Тишина. Я боялась поднять глаза, думая, что он рассмеется — или, хуже, посмотрит на меня как на идиотку.

Но он не рассмеялся.

— И что? — спросил он, и в голосе появилась хрипотца. — Хотела?

Я подняла глаза. Он смотрел на меня — и в его взгляде не было насмешки. Было только темное, жаркое ожидание.

— Не знаю, — честно сказала я. — Я никогда не...

— Никогда не сосала?

Я покачала головой.

Он замолчал. Потом его рука легла на мой затылок, пальцы запутались в волосах.

— Хочешь попробовать?

Сердце забилось где-то в горле. Я смотрела на его член — большой, твердый, пульсирующий — и чувствовала, как между ног снова становится влажно.

— А если у меня не получится? — прошептала я.

— Получится.

— Откуда ты знаешь?

— Я помогу.

Он потянул меня за волосы — мягко, но настойчиво, направляя к своему члену. Я опустилась на колени между его ног. Пол был холодным, но я не чувствовала холода. Я чувствовала только его — его запах, его тепло, его член перед моим лицом.

— Открой рот, — сказал он.

Я открыла.

Он направил головку члена к моим губам. Я почувствовала вкус — солоноватый, немного горьковатый, живой. Кожа была горячей и гладкой, и я облизала губы, пробуя.

— Языком, — сказал он. — Медленно. Не торопись.

Я провела языком по головке — круговым движением, как он делал. Он выдохнул сквозь зубы, и этот звук придал мне смелости.

Я открыла рот шире и взяла его в рот.

Он был большим. Мои губы сомкнулись вокруг ствола, и я поняла, что не могу взять глубоко — язык упирался, челюсть начинала болеть. Я попробовала двигаться, скользя ртом вверх-вниз, и услышала, как он тихо застонал.

— Рукой, — сказал он. — Дрочи рукой.

Я обхватила основание рукой — мои пальцы едва смыкались — и начала двигаться в ритме. Рот — вниз, рука — следом. Потом обратно. Головка касалась нёба, и я чувствовала, как по подбородку течет слюна.

— Глубже, — попросил он.

Я попробовала взять больше. Член уперся в горло, и меня чуть не вырвало. Я отстранилась, кашляя, чувствуя, как слезы выступают на глазах.

— Прости, — прошептала я.

— Не извиняйся. — Его голос был низким, сбивчивым. — Дыши. Расслабь горло. И попробуй еще.

Я выдохнула, вытерла губы тыльной стороной ладони и снова взяла его в рот. На этот раз я двигалась медленнее, слушая его дыхание, чувствуя, когда ему нравится. Он сжимал мои волосы, направляя, но не толкая — только подсказывая.

— Вот так, — выдохнул он. — Да. Медленно. Языком работай.

Я обводила языком головку каждый раз, когда выходила, и чувствовала, как он становится тверже, как пульсирует на языке. Его бедра напряглись, и я поняла, что он сдерживается.

— Хватит, — сказал он вдруг.

Он потянул меня за волосы, поднимая с колен. Я смотрела на него, чувствуя, как слюна смешивается с его вкусом у меня на губах.

— Хочу тебя, — сказал он.

Он смотрел на мое тело — на грудь, на живот, на мокрые бедра — и его глаза стали почти черными.

— Иди сюда, — сказал он, раскрывая объятия.

Я села на него сверху, чувствуя его член между своими ногами. Он был горячим, твердым, и когда он коснулся моего клитора, я вздрогнула.

— Лера, — сказал он, глядя мне в глаза. — Ты девственница?

Я кивнула.

Он замолчал. Его руки лежали на моих бедрах, и я чувствовала, как его пальцы сжимаются и разжимаются.

— Ты уверена? — спросил он. — Мы можем не...

— Я уверена, — перебила я. — Я хочу. С тобой.

Он смотрел на меня долго. Потом кивнул.

— Тогда слушай меня, — сказал он. — Если будет больно — скажи. Мы остановимся.

— Хорошо.

Он приподнял меня за бедра, направляя. Я чувствовала, как головка упирается в мое влажное, пульсирующее отверстие.

— Садись медленно, — сказал он. — Сама. Так ты контролируешь.

Я опустилась.

Головка вошла — и я почувствовала давление, растяжение. Это не было больно, но было странно — чужеродно, тесно. Я замерла, привыкая.

— Еще? — спросил он.

Я кивнула и опустилась ниже.

Член входил в меня медленно, миллиметр за миллиметром. Я чувствовала, как стенки растягиваются, принимая его, как внутри становится горячо и полно. Где-то на середине я почувствовала легкое сопротивление — и он остановился.

— Дальше? — спросил он.

— Да.

Я опустилась до конца.

Он был во мне. Весь. Я сидела на нем, чувствуя, как его член заполняет меня полностью, как пульсирует внутри. Было тесно, почти до боли, но боль не приходила. Только растяжение, полнота, жар.

— Как ты? — спросил он.

— Хорошо, — удивилась я. — Не больно. Только... много.

Он усмехнулся.

— Ты очень узкая, Лера. И очень мокрая.

Он приподнял бедра, и я почувствовала, как член двигается внутри. Я ахнула.

— Больно?

— Нет... просто...

Я не могла объяснить. Это было как — как будто внутри меня наконец-то оказалось то, чего там всегда не хватало. Как будто пустота, которую я носила в себе девятнадцать лет, вдруг заполнилась.

— Двигайся, — сказал он.

Я начала двигаться — медленно, неуверенно, поднимаясь и опускаясь. Его руки лежали на моих бедрах, направляя, задавая ритм. С каждым движением внутри нарастало что-то новое — незнакомое, горячее, тягучее.

— Быстрее, — попросил он.

Я ускорилась. Его член скользил во мне легко — я была настолько мокрой, что слышала влажные звуки при каждом движении. Я чувствовала, как его головка касается чего-то глубоко внутри, и от каждого касания у меня темнело в глазах.

— Вот так, — выдохнул он. — Да. Не останавливайся.

Я не останавливалась. Я двигалась, чувствуя, как внутри нарастает волна — та самая, которую я знала от своих пальцев, но в сто раз сильнее, глубже, полнее. Она поднималась откуда-то из самого низа живота, растекалась по бедрам, по спине, по груди.

— Я сейчас... — выдохнула я. — Я чувствую...

— Кончай, — сказал он. — Кончай на мне.

Я кончила.

Это было не похоже на то, что я знала. Оргазм накрыл меня целиком — волной, которая шла волнами, одна за другой, и я не могла остановиться. Я кричала — громко, не сдерживаясь, чувствуя, как мое тело сжимается вокруг его члена, как он пульсирует внутри меня, как его руки впиваются в мои бедра, удерживая.

Я кончала долго. Мне казалось, что это длится вечность — спазмы, которые сотрясают тело, и он внутри, твердый, горячий, живой.

Когда я открыла глаза, он смотрел на меня. В его взгляде было что-то, от чего я покраснела даже в таком состоянии.

— Неожиданно, — сказал он.

— Что?

— Что ты так быстро кончаешь. И так сильно.

Я не знала, что ответить. Я чувствовала, как член все еще во мне, твердый, не успокоившийся.

— Ты еще не... — начала я.

— Нет.

— А ты... ты хочешь?

Он усмехнулся. Потом его руки сжали мои бедра, и он перевернул меня — легко, будто я ничего не весила. Я оказалась на спине, на его пиджаке, который он постелил на пол, и он навис надо мной, прижимая мои бедра к полу.

— Теперь моя очередь, — сказал он.

Он вошел в меня одним движением — и я вскрикнула от неожиданности. Теперь, сверху, он был глубже, и угол был другим, и каждое движение отдавалось во всем теле.

— Терпи, — сказал он, и в голосе не было мягкости. Только власть.

Он начал двигаться — быстро, жестко, и я чувствовала, как мое тело сдается. Я не могла контролировать ничего — ни ритм, ни глубину, ни скорость. Его руки держали мои бедра, приподнимая их, и я была беспомощна под ним.

Он трахал меня. И мне это нравилось.

Мне нравилось, что такой мужчина — красивый, взрослый, сильный — берет меня. Что он хочет меня так сильно, что не может остановиться. Что я, маленькая, неопытная, заставила его потерять контроль.

Я смотрела на его лицо — сосредоточенное, с приоткрытым ртом, с закатившимися от удовольствия глазами — и чувствовала, как внутри снова нарастает волна.

— Еще, — прошептала я. — Не останавливайся. Еби меня.

Он задвигался быстрее. Его бедра бились о мои, и каждый толчок отзывался в моем теле вспышкой света. Я чувствовала, как его член становится тверже, как пульсирует внутри.

— Я сейчас кончу, — выдохнул он. — Куда?

— Не знаю...

Он вытащил член в последний момент, и я почувствовала, как горячие капли падают на мой живот, на мое лобок, на мои бедра. Он кончал долго, с хриплым стоном, и я смотрела, как его сперма растекается по моей коже, горячая, густая.

А в тот самый момент, когда последняя капля упала на меня, аварийный свет моргнул и погас.

На секунду стало темно — абсолютно, непроглядно темно.

Потом загорелся обычный свет — яркий, белый, режущий глаза.

Лифт дернулся и поехал.

Мы замерли. Я лежала голая на его пиджаке, покрытая его спермой, мои джинсы и трусики валялись в углу, мой свитер — рядом. Он стоял на коленях надо мной, с расстегнутыми брюками, тяжело дыша.

Наши глаза встретились.

И мы оба рассмеялись.

Смех оборвался так же внезапно, как и начался.

Лифт дернулся снова, и мы оба взглянули на панель — цифры на табло загорелись, показывая седьмой этаж, и поползли вверх. Восьмой. Девятый.

— Черт, — выдохнула я.

Паника накатила мгновенно — холодная, липкая, совсем не похожая на тот жар, который только что горел во всем теле. Я села, оглядываясь в поисках одежды. Свитер валялся в углу, джинсы — рядом с дверью, трусики я вообще не видела.

— Стой, — сказал Алексей, но я уже вскочила на колени, хватая свитер.

— Надо одеться, сейчас лифт откроется, кто-нибудь...

— Лера, стой.

Его голос был спокойным — слишком спокойным для человека, который только что кончил на голую девушку в лифте. Я обернулась к нему. Он сидел на полу, прислонившись к стене, брюки все еще расстегнуты, и он даже не пытался привести себя в порядок. Он смотрел на меня — на мой живот, где его сперма медленно стекала вниз, к лобку, и его взгляд был тяжелым, почти сонным.

— Алексей, — мой голос дрожал. — Лифт едет.

Он протянул руку к панели и нажал красную кнопку аварийной остановки.

Лифт замер с тихим скрежетом.

— Теперь не едет, — сказал он.

— Зачем ты...

— Чтобы ты не торопилась.

Я смотрела на него, не зная, злиться или благодарить. Он был прав — я не могла выйти в таком виде. Его сперма была на моем животе, на бедрах, капля застыла на лобке. Я чувствовала, как она медленно остывает на коже, и это ощущение было одновременно отвратительным и... нет, не отвратительным. Странным. Интимным.

Я потянулась за джинсами, но Алексей остановил меня.

— Подожди.

Он подвинулся ко мне на коленях, и я замерла. Его лицо оказалось близко — совсем близко, и я видела, как его зрачки расширены, как на губах застыла легкая улыбка.

— Ты вся в этом, — сказал он, и в голосе прозвучало удовлетворение. — Вся в моем.

Я покраснела. Он протянул руку и провел пальцем по моему животу — медленно, собирая белую каплю, которая застыла у пупка. Я смотрела, как его палец становится влажным и липким, и не могла отвести взгляд.

Он поднес палец к моим губам.

Я подняла глаза на него. Он смотрел спокойно, без тени смущения, как будто это было самым естественным делом в мире.

— Открой рот, — сказал он.

Я открыла.

Его палец скользнул внутрь, касаясь языка. Я почувствовала вкус — соленый, терпкий, немного металлический. Это был вкус него. Вкус того, что он оставил во мне, на мне.

Я закрыла рот, и его палец вышел, оставляя на моих губах липкую влагу.

— Оближи, — сказал он.

Я провела языком по губам, собирая остатки. Он смотрел на это, и в его глазах снова зажглось что-то темное.

— Хорошая девочка, — сказал он тихо.

От этих слов у меня сжалось внутри. Я никогда не думала, что фраза «хорошая девочка» может звучать так — как награда, как ласка, как обещание.

Он отстранился и встал, наконец застегивая брюки. Я смотрела, как он приводит себя в порядок — поправляет ремень, застегивает пуговицы, одергивает рубашку. Через минуту он снова выглядел как человек с обложки — собранный, элегантный, недосягаемый.

А я сидела на полу голая, с его спермой на коже, и чувствовала себя грязной и прекрасной одновременно.

Я торопливо натянула трусики. Ткань тут же промокла — от того, что было на мне, и от того, что все еще текло из меня. Я поморщилась, чувствуя, как влага пропитывает хлопок. Трусики, которые я надела утром свежими, теперь были испорчены — на них останется пятно, которое невозможно будет не заметить.

— Возьми, — Алексей протянул мне пачку влажных салфеток из своего портфеля. — Я всегда ношу с собой. Дети приучают.

— У вас есть дети? — я взяла салфетку и быстро протерла живот и бедра.

— Дочь. Десять лет.

Я замерла на секунду, представив его отцом. Это было странно — этот мужчина, который только что был во мне, трахал меня с такой силой, что у меня темнело в глазах, оказался чьим-то папой. Который носит с собой влажные салфетки.

— Не бойся, — сказал он, заметив мое замешательство. — Я разведен. Дочь живет с матерью.

— Я не боюсь, — соврала я, натягивая джинсы.

Джинсы застегнулись с трудом — я набрала пару килограммов за сессию, и сейчас они давили на живот, на бедра, на то место, которое все еще пульсировало и ныло. Я натянула свитер через голову, и волосы снова рассыпались по плечам. Шпильки валялись на полу, и я собрала их наугад, закрутив пучок кое-как.

Когда я подняла глаза, он смотрел на меня.

Стоял, прислонившись к стене, руки в карманах, и смотрел. В его взгляде не было похоти — было что-то другое. Изучение. Оценка. Как будто он видел меня впервые.

— Что? — спросила я, чувствуя себя неуютно под этим взглядом.

— Ничего, — он чуть улыбнулся. — Просто смотрю.

— На что?

— На то, как ты красиво краснеешь.

Я покраснела еще сильнее, и он тихо засмеялся.

Он подошел к панели и нажал кнопку аварийной остановки, возвращая лифт в рабочий режим. Кабина дернулась и снова поехала вверх.

— Какой вам этаж? — спросил он, и в голосе прозвучала официальная нотка, которая резанула меня.

— Восьмой.

Он нажал кнопку. Лифт поехал.

— А вы... на двенадцатый? — спросила я, чтобы что-то сказать.

— Да.

— У вас там офис?

— Да.

Двенадцатый. Лифт остановился, двери открылись.

Он вышел.

— Мне... — я показала на открытые двери. — Мне на восьмой.

— Я знаю.

Он смотрел на меня, и я не понимала, почему он не выходит. Двери начали закрываться, и он нажал кнопку, удерживая их открытыми.

— Лера, — сказал он.

— Да?

Он полез во внутренний карман пиджака и достал маленькую прямоугольную карточку — белую, с тисненым логотипом и именем. Протянул мне.

— Возьми.

Я взяла. На карточке было написано: «Алексей Корсаков, партнер» и номер телефона. Ничего лишнего. Только имя и цифры.

— Зачем? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Если захочешь продолжить разговор.

Я посмотрела на карточку, потом на него. Его лицо было спокойным, но в глазах я видела что-то — не вопрос, не надежду, скорее уверенность. Он знал, что я позвоню.

— А если не захочу? — спросила я, проверяя.

Он пожал плечами.

— Тогда выбросишь.

Я сунула карточку в карман джинсов, чувствуя, как ее острый край касается бедра.

— Мне пора, — сказала я.

— Да.

Он шагнул к выходу, но на пороге обернулся. Свет падал на его лицо, и я видела, как блестят его глаза.

— Спасибо, — сказала я, и тут же поняла, как глупо это звучит. Спасибо за что? За то, что лишил девственности в лифте?

Он усмехнулся, и я поняла, что он думает о том же.

— Не за что.

Я вышла в коридор. Двери лифта начали закрываться, и я смотрела, как его лицо исчезает за смыкающимися створками.

В последнюю секунду я успела заметить, что он улыбается.

Я стояла в пустом коридоре восьмого этажа, прижимая к груди рюкзак, и чувствовала, как между ног все еще влажно, как трусики липнут к коже, как на губах остался его вкус.

Я достала из кармана визитку.

«Алексей Корсаков».

Я провела пальцем по тисненым буквам, чувствуя их шершавость.

Потом убрала визитку обратно в карман — туда, где она касалась моего бедра, моего тела, как напоминание о том, что случилось.

Я пошла по коридору к ресепшену, где меня ждала подруга с моими наушниками. Каблуки моих кед стучали по мраморному полу, и в этом стуке мне слышалось:

Позвони. Позвони. Позвони.

***

Я забрала наушники, поболтала с подругой пять минут, делая вид, что ничего не случилось. Она спросила, почему у меня красное лицо, что у меня на губах и почему я так странно дышу. Я сказала, что бежала от метро.

В лифт я не пошла. Спустилась пешком по лестнице — восемь этажей, один пролет за другим, чувствуя, как при каждом шаге между ног отзывается тупая, сладкая боль.

На улице моросил дождь. Я подняла воротник куртки и пошла к метро.

Рука в кармане сжимала визитку.

Я знала, что позвоню. Может быть, не сегодня. Может быть, не завтра. Но позвоню.

Потому что впервые в жизни я хотела не убежать, а вернуться.

***

Я позвонила на следующий день.

Не выдержала и суток. Сидела в общежитии, смотрела на визитку, переворачивала ее в пальцах, чувствуя, как бумага нагревается от моей кожи. Подруги спрашивали, что со мной, почему я такая задумчивая, почему улыбаюсь в пустоту. Я отмахивалась, ложилась на кровать, закрывала глаза и снова чувствовала его руки на своем теле.

К десяти вечера я набрала номер.

Он ответил после второго гудка. Голос — низкий, спокойный, с той самой легкой хрипотцой — сказал:

— Я ждал.

И я растаяла.

***

Мы встречались у него.

Его квартира находилась в центре, в старом доме с высокими потолками и лепниной. Я входила в подъезд с замиранием сердца, поднималась на лифте — теперь я боялась лифтов, но по-другому, не так, как раньше, — и он открывал дверь.

Он всегда встречал меня в чем-то домашнем — в мягких брюках и футболке, с небрежно зачесанными назад волосами. Без пиджака, без галстука, без брони дорогого костюма он был другим — более расслабленным, но не менее опасным.

Мы почти не разговаривали в такие вечера.

Я приходила, он брал меня за руку, вел в спальню. Иногда мы пили чай, иногда нет. Иногда он сажал меня к себе на колени, пока я рассказывала про университет, и слушал, поглаживая мои бедра поверх джинсов. А потом раздевал.

Мне нравилось быть маленькой.

С ним я чувствовала себя крошечной — его руки накрывали мои плечи, его ладони обхватывали мою талию, его член заполнял меня так, что, казалось, не оставалось места ни для чего другого. Я любила, когда он нависал надо мной, закрывая свет, когда его тело прижимало меня к постели, и я не могла пошевелиться. Беспомощность, полная, абсолютная — и в этой беспомощности была свобода.

Я не должна была ничего решать. Не должна была думать, правильно ли я делаю, достаточно ли хороша. Он брал меня — и в этом взятии было все: и желание, и власть, и что-то еще, что я боялась назвать словом на «л».

Он трахал меня по-разному.

Иногда — медленно, почти лениво, растягивая удовольствие на часы, доводя меня до исступления, а потом отстраняясь, заставляя просить. Я научилась просить. Сначала шепотом, потом громче, потом — криком, не стесняясь, потому что знала: никто не услышит, только он.

Иногда — жестко, с рывками, которые загоняли меня в матрас, с его ладонью на моем затылке или на моих запястьях. В такие вечера я чувствовала себя вещью — его вещью, и от этого у меня кружилась голова.

Мне нравилось быть желанной.

Я никогда не была желанной раньше. В школе я была тихой отличницей, которую мальчики не замечали. В университете — скромной девушкой из общежития, с дешевыми джинсами и вечно тяжелым рюкзаком. А с ним я была той, кого хотят. Кого ждут. Ради кого открывают дверь в одиннадцать вечера и не отпускают до утра.

Я кайфовала, когда он забирал меня из университета.

Это случалось нечасто — раз, два в месяц. Он звонил, говорил «выйди», и я выходила. Он стоял у крыльца филфака, прислонившись к черной машине, в своем идеальном костюме, с часами на запястье, которые стоили больше, чем моя стипендия за год. Мои однокурсники оборачивались. Девчонки шептались. Парни смотрели с завистью, не понимая, что такой мужчина делает у нашего облезлого корпуса.

А он открывал передо мной дверь, и я садилась внутрь, чувствуя на себе десятки взглядов.

Он вез меня к себе. И трахал.

Снова. И снова.

Я была его. Полностью. Без остатка. Его женщиной. Его девочкой. Его маленькой шлюшкой. И мне нравилось.

Я не спрашивала, что мы делаем. Не спрашивала, есть ли у него кто-то еще. Не спрашивала, что будет дальше. Мне было девятнадцать, и я жила настоящим — его запахом на своих простынях, его вкусом на своих губах, его членом в своем теле.

Я думала, это будет вечно.

***

Это длилось полтора года.

Потом он стал реже звонить. Потом — исчез на месяц. Потом прислал сообщение: «Извини, был занят». Потом еще одно: «Давай увидимся на следующей неделе». Потом — ничего.

Я не перезванивала. Не писала. Ждала.

Ждала, как дура, как та маленькая девочка в лифте, которая слышала «подождать» вместо «сосать». Только теперь никто не просил меня ждать. Меня просто перестали замечать.

Я узнала от знакомой, что он женился.

На красивой женщине, ровеснице, с длинными ногами, большой жопой и идеальной прической. Дочь владельца какой-то компании. Свадьба была в Италии, в старом замке, о ней писали в светских хрониках.

Я сидела в общежитии, смотрела на фотографию в телефоне и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Не сердце. Нет. Что-то другое — то, что я построила за полтора года. Иллюзию, что я нужна. Что я — не просто девочка из лифта.

Я плакала три дня. Потом перестала.

Визитку выбросила. Номер удалила. Но забыть не смогла.

***

Прошло два года.

Мне было двадцать два. Я закончила четвертый курс, переехала в отдельную комнату в коммуналке, работала по вечерам в кофейне. У меня были друзья, были поклонники — мальчики, которые приносили цветы и приглашали в кино. Я ходила с ними, позволяла целовать себя, но когда дело заходило дальше — останавливалась.

Не потому, что боялась. Потому что не чувствовала.

Никто не пах так, как он. Никто не смотрел так, как он. Никто не заставлял мое тело отзываться одним только взглядом.

Я почти привыкла. Почти научилась жить без этого. Почти убедила себя, что все было сном, случайностью, ошибкой, которая не повторится.

А потом я увидела его в метро.

Это был обычный вечер. Я возвращалась с работы, уставшая, в своей форменной футболке, с волосами, собранными в небрежный пучок. Спустилась на платформу, встала у края, ждала поезд.

И вдруг почувствовала.

Тот самый запах. Бергамот. Дерево. Что-то неуловимое, от чего у меня перехватывает дыхание.

Я обернулась.

Он стоял в трех метрах от меня.

В костюме — темно-синем, идеально сидящем. С портфелем в руке. С той же проседью на висках, с теми же светлыми глазами, которые сейчас смотрели на меня с высоты его роста.

Рядом с ним была женщина.

Красивая. Высокая. С фигурой, которая угадывалась даже под пальто — широкая грудь, тонкая талия, длинные ноги. Темные волосы уложены в гладкую прическу, на шее — тонкая золотая цепочка. Она держала его под руку и что-то говорила, улыбаясь.

Я замерла.

Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. Я хотела отвернуться, сделать вид, что не заметила, раствориться в толпе, но не могла двинуться.

Он заметил меня.

Я видела, как его взгляд скользнул по моему лицу — сначала рассеянно, потом с узнаванием. Его бровь чуть приподнялась. Уголок губ дернулся.

Он меня узнал.

Женщина что-то спросила, он ответил, не отводя от меня глаз. Потом медленно, не торопясь, подошел.

Я стояла, вцепившись в лямку рюкзака — точно так же, как в тот первый вечер. Те же жесты. Та же поза. Та же маленькая испуганная девочка, которой я была два года назад.

Он остановился напротив.

— Привет, — сказал он.

Голос не изменился. Все такой же — низкий, спокойный, с хрипотцой.

— Привет, — выдохнула я.

Тишина. Поезд пронесся где-то в тоннеле, ветер взъерошил мои волосы, выбившиеся из пучка. Я смотрела на него — на его лицо, которое снилось мне полтора года, на его руки, которые держали меня, на его губы, которые целовали меня.

— Ты... — начала я и запнулась.

Я хотела спросить, как он. Хотела спросить, счастлив ли. Хотела спросить, помнит ли.

— Вы меня не забыли? — вырвалось у меня вместо всего.

Он смотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то — теплота, или насмешка, или сожаление. Я не могла разобрать.

— Я помню, — сказал он.

Два слова. Всего два слова. А у меня внутри все перевернулось.

Он перевел взгляд на табло над платформой, потом снова на меня.

— Вам на восьмой? — спросил он.

Я замерла.

Вопрос — обычный, вежливый — прозвучал как код. Как пароль, который знали только мы двое.

Я посмотрела в его глаза.

— Мне на восьмой, — сказала я.

Он чуть кивнул. Потом наклонился ближе — так близко, что я почувствовала его запах, тот самый, от которого у меня кружилась голова два года назад.

— А мне на двенадцатый, — сказал он.

И подмигнул.

Один глаз — серый, светлый, с темным ободком вокруг радужки — прищурился в коротком, быстром движении. Как в тот вечер, когда он стоял в лифте, провожая меня взглядом. Как тогда, когда я была его.

Потом он выпрямился, взял свою спутницу под руку и повел ее к краю платформы, где остановился поезд.

Я стояла и смотрела, как они уходят.

Он не обернулся.

Я вошла в вагон, села у окна, сжала лямки рюкзака. Поезд тронулся, и я смотрела на темные стены тоннеля, в которых мелькали огни.

В кармане джинсов лежала старая визитка. Я носила ее с собой два года, хотя номера там уже не было. Просто карточка. Просто имя. Просто память.

Я достала ее, посмотрела на тисненые буквы, которые стерлись от времени.

«Алексей Корсаков».

Я улыбнулась.

Поезд вынырнул на свет, и я увидела в отражении окна свое лицо — не испуганной девочки, не маленькой, не чьей-то вещи. Просто девушку, у которой было полтора года чего-то настоящего.

Я сунула визитку обратно в карман.

Это значит, что на восьмом этаже я не вышла. Я ехала дальше — на двенадцатый, хотя знала, что там никого нет.

Просто хотела посмотреть.

Конец.

!!!

Пожалуйста, поддержите меня через бусти: https://boosty.to/bw_story

Новые части серии рассказов и другие рассказы будут выходить там раньше, чем здесь. Кроме того там будут публиковаться эксклюзивные части, которых нет на сайте. Надеюсь они вам тоже понравятся! :)

***

Подписывайтесь! https://boosty.to/bw_story

Донаты приветствуются! ;) Ваша поддержка очень важна для меня!