Я не спал до самого рассвета.

После того как Серёга и Костя вернулись в палатку, после того как стихли последние разговоры и все наконец провалились в сон — глубокий, пьяный, без сновидений, — я остался один. Один в темноте, среди восьми спящих тел, которые только что обсуждали мою мать так, как обсуждают общую женщину. Один со своими мыслями, которые были страшнее любых обсуждений.

Я лежал на спине и смотрел в брезентовый потолок, который постепенно светлел — луна заливала его серебром, а потом, ближе к утру, его начали трогать первые, ещё робкие солнечные лучи. В палатке пахло потом, перегаром, мужским телом и чем-то ещё — тем самым запахом, который остаётся после долгой ночи, полной секса. Я вдыхал его и чувствовал, как член снова напрягается, упираясь в ткань трусов.

Я держался всю ночь. Я притворялся спящим, контролировал дыхание, сжимал зубы, впивался ногтями в ладони — и держался. Но теперь, когда все уснули и никто не мог меня увидеть, когда последние стоны матери стихли в двадцати метрах отсюда, когда в палатке воцарилась тишина, нарушаемая только храпом Кости и чьим-то тихим сопением, — теперь я сломался.

Моя рука сама скользнула вниз, под резинку трусов. Член был горячим, твёрдым как камень, влажным от смазки, которая сочилась всю ночь. Я даже не заметил, когда это началось — наверное, ещё там, на подъёме, когда мама впервые нагнулась и показала всем свою задницу. С тех пор я был в полуэрегированном состоянии постоянно, и каждая минута этой ночи только усиливала его.

Я закрыл глаза. Перед внутренним взором встали картины — не те, что я видел, а те, что я воображал.

Мама входит в палатку к Виктору. Он встречает её стоя — огромный, волосатый, с членом наперевес. «На колени», — говорит он. И она опускается на колени, худи задирается, открывая голую задницу, и она берёт его член в рот — глубоко, до самого горла, глядя ему в глаза тем самым блудливым взглядом, который я знал с детства.

Я провёл рукой по стволу — медленно, мучительно медленно. В голове — её стоны. Те самые, что я слышал час назад. «Да, глубже, ещё, какой ты большой». Она говорила это Виктору. Но в моём воображении она говорила это мне.

Я представил, как она стоит на четвереньках, как её огромная, круглая, мокрая от пота задница покачивается в такт толчкам, как она оглядывается через плечо и говорит: «Давай, сынок. Ты же этого хотел. С самого утра. С тех пор, как я вышла из автобуса. Иди ко мне».

Рука двигалась быстрее. Я закусил губу, чтобы не застонать. В соседнем спальнике заворочался Дима — я замер, переждал, продолжил.

Теперь я представил Диму. Как он входит в неё — неумело, торопливо, как она направляет его, кладёт руку на его поясницу, подсказывает ритм. «Вот так, хороший мальчик. Ты молодец. Ты учишься». И он кончает в неё — быстро, как мальчишка, — и она не смеётся над ним, а гладит по голове и говорит: «Ничего страшного. Ты искренний. А искренность — это редкость».

Потом Серёга. Он заходит иначе — не как Дима, не как Виктор. Он говорит: «Я читал о точках. Можно я покажу?» И она позволяет. И его пальцы находят то, чего не находили другие, — и она стонет по-настоящему, не театрально, а глубинно, утробно. И говорит: «Откуда ты знаешь? Откуда ты... господи... да... вот здесь...» И кончает на его пальцах — громко, искренне, так, как не кончала с Виктором.

Мои движения стали рваными. Я был уже на грани.

Потом Костя. Огромный, с членом, который больше, чем у всех остальных. Она смотрит на него и говорит: «Ого. А ты крупный. Крупнее, чем Серёжа. Крупнее, чем Дима. Может, даже крупнее, чем Виктор». И он гордится этим, как мальчишка, и входит в неё — медленно, боясь сделать больно, а она направляет его и просит: «Глубже. Ещё. Я хочу почувствовать тебя всего».

А потом — двое сразу. Серёга и Костя. Один спереди, другой сзади. Она между ними — заполненная, растянутая, счастливая. «Да! Оба! Ещё! Я хочу кончить с вами обоими!» И они двигаются в одном ритме, и она кричит — громко, на весь лес, не сдерживаясь, — и кончает так, что плачет потом.

Я кончил.

Сперма ударила в кулак, залила пальцы, прожгла кожу. Я замер, сдерживая дыхание, пытаясь не издать ни звука. Сердце колотилось в груди так, что, казалось, его слышно за пределами палатки. По телу пробежала дрожь — от паха к плечам, потом к кончикам пальцев. Я лежал, мокрый от пота, с липкой рукой и пустой головой, и смотрел, как брезентовый потолок становится всё светлее.

Стыд пришёл позже. Он накатил волной — горячей, удушливой, тошнотворной. Я только что подрочил, представляя свою мать с четырьмя мужчинами. Я кончил от мысли, что её трахают мои одногруппники. Я получил удовольствие от её унижения — или от её свободы? Я уже не знал, где проходит граница.

Я вытер руку о футболку, перевернулся на бок и закрыл глаза. За стенками палатки пели птицы. Где-то в лесу куковала кукушка. Озеро тихо плескалось о берег. Наступало утро — первое утро после первой ночи. И мне нужно было как-то прожить этот день.

Я не знал как.

***

Я, кажется, всё-таки заснул. На час или два — коротким, рваным сном без сновидений. А когда проснулся, в палатке уже никого не было.

Сквозь брезент пробивалось солнце — яркое, утреннее, ещё не жаркое. Снаружи слышались голоса, звон кружек, треск разгорающегося костра. Кто-то смеялся. Кто-то матерился вполголоса. Обычный лагерный шум, который я слышал десятки раз в других походах. Но сегодня он казался другим — как будто каждый звук имел второй смысл.

Я сел на спальнике, протёр глаза, огляделся. Палатка была пуста. Восемь скомканных спальников, разбросанные рюкзаки, чья-то забытая кружка у входа. И тишина. Та особенная тишина, которая бывает утром после ночной бури.

Я выбрался наружу.

Утро было прекрасным. Солнце только-только поднялось над горами и теперь висело над озером, заливая всё вокруг золотым светом. Вода блестела так, что было больно смотреть. От травы поднимался лёгкий пар — роса испарялась под первыми лучами. Пахло хвоей, дымом и чем-то съестным — кажется, кашей.

У костровища уже собрался почти весь лагерь. Виктор Петрович стоял у костра и помешивал что-то в большом котелке. На нём был всё тот же камуфляж, но теперь он выглядел иначе — довольный, расслабленный, с лёгкой улыбкой в усах. Мужик, который хорошо провёл ночь.

Вокруг костра сидели парни и девушки. Дима — взъерошенный, с красными от недосыпа глазами, но с дурацкой счастливой улыбкой. Серёга — как всегда спокойный, что-то читал в телефоне. Костя — смущённый, не знающий, куда девать руки. Лена — бледная, с тёмными кругами под глазами, куталась в толстовку и смотрела в огонь. Оля и Карина сидели рядом, перешёптываясь о чём-то. Илья и Андрей, которые проспали почти всё, зевали и тёрли глаза.

И мама.

Она вышла из своей палатки через минуту после меня — и я сразу понял, что всё продолжается.

На ней было то же длинное серое худи, что и вчера вечером. Оно доходило до середины бедра и не скрывало ничего. Под ним — опять ничего. Ни шорт, ни трусов, ни майки. Только голая кожа, которая сейчас, в утреннем свете, казалась золотистой. Она была босиком — её ступни, узкие и изящные, ступали по влажной траве уверенно и легко. Волосы растрёпаны после сна, на шее — след от засоса. Тот самый, который оставил Виктор. Или Дима. Или Серёга. Или кто-то ещё.

Она потянулась всем телом — как кошка, только что проснувшаяся после долгой ночи. Худи задралось, открывая бёдра и нижний край ягодиц — круглых, упругих, без единого следа белья. Она не стеснялась. Она не пряталась. Она стояла в центре лагеря, под утренним солнцем, и улыбалась.

— Доброе утро всем, — сказала она, и её голос прозвучал как колокольчик. Чисто. Свежо. Счастливо.

— Доброе, Екатерина Игоревна, — отозвался Виктор Петрович, и его голос был полон той особой интимности, которая бывает между людьми, проведшими ночь вместе. — Как спалось?

— Прекрасно, — она посмотрела на него, и в её взгляде была та самая блудливая искра. — Просто прекрасно. Давно так не высыпалась.

Я отвернулся. Она не высыпалась. Она трахалась до трёх часов ночи. Но Виктор этого не знал. Он думал, что был единственным. Он смотрел на неё с чувством собственника — как смотрит мужчина, который считает женщину своей. А она улыбалась ему и не говорила, что после него были ещё трое.

— Я вам кашу приготовил, — сказал Виктор Петрович, накладывая что-то в миску. — С тушёнкой. Самая сытная вещь после... — он сделал паузу и улыбнулся, — после долгой дороги.

— После долгой дороги? — она усмехнулась. — Или после долгой ночи?

Виктор крякнул и протянул ей миску. Она приняла её, коснувшись его пальцев своими — на секунду дольше, чем требовалось.

— После всего сразу, — сказал он.

Я взял свою миску и сел в стороне. Каша была горячей и вкусной, но я почти не чувствовал вкуса. Я смотрел, как мама садится на бревно, как худи задирается ещё выше, как она закидывает ногу на ногу и как ткань скользит по бедру, открывая голую кожу до самого паха. Она сидела так, что любой, кто смотрел на неё, мог видеть — или думать, что видит, — её голую, бритую пизду. И смотрели все. И Виктор, который думал, что это только для него. И Дима, который знал, что это не так. И Серёга, который видел эту пизду вблизи, всего пару часов назад. И Костя, который входил в неё своим огромным членом. И Лена, которая кончила, глядя на неё.

Они перемигивались. Дима толкнул Серёгу локтем и кивнул на маму. Серёга пожал плечами и тихо сказал что-то, чего я не расслышал. Костя смотрел на маму, как на икону, и его кадык дёргался при каждом глотке. Лена прятала глаза, но иногда бросала взгляды — быстрые, ревнивые, полные сложных чувств.

— Ну что, народ, — Виктор Петрович хлопнул в ладоши. — Доедаем и собираем лагерь. Через час выходим. Сегодня переход полегче — вдоль озера, потом через перевал. К вечеру будем на второй стоянке.

— А вторая стоянка такая же красивая? — спросила мама, и её голос был полон невинного любопытства.

— Ещё красивее. Там водопад есть. И поляна земляничная.

— Обожаю землянику, — она улыбнулась. — И водопады. Особенно если можно искупаться.

— Можно. Только вода ледяная.

— Ничего. Я не боюсь холода. — Она посмотрела на него долгим взглядом. — После такой ночи мне вообще ничего не страшно.

Виктор расплылся в улыбке. Он не знал, что она имела в виду. Он думал — это про него. Про их секс. Про то, как он был груб и нежен одновременно. А она говорила про всё сразу — про него, про Диму, про Серёгу, про Костю, про эту ночь, которая изменила её.

И, может быть, про меня.

— Так, все слышали? — Виктор Петрович обвёл лагерь хозяйским взглядом. — Сворачиваем палатки, убираем мусор, ничего не оставляем. Парни — большая палатка на вас. Потом помогите девушкам, если они не справятся.

— Может, мне кто-нибудь поможет мою палатку собрать? — спросила мама, глядя не на Виктора, а куда-то в пространство. — А то я сама не очень умею.

— Я помогу! — Дима вскочил быстрее, чем нужно.

— Я тоже могу, — поднялся Костя.

— Серёжа? — мама перевела взгляд на Серёгу. — Ты как? Поможешь?

— С удовольствием, — ответил Серёга, откладывая телефон.

Виктор Петрович нахмурился. Ему явно не нравилось, что вокруг его женщины вьются молодые парни. Но он ничего не сказал — только бросил на них тяжёлый взгляд и отошёл к своей палатке.

А мама сидела на бревне и улыбалась. И её улыбка была улыбкой королевы, которая знает, что её власть абсолютна.

Я допил чай и пошёл собирать большую палатку. По дороге меня перехватила Карина.

— Саш, можно вопрос?

— Задавай.

Она замялась, покрутила пирсинг в языке — привычка, которая выдавала её нервозность.

— Ты... ну... сегодня ночью... ты ничего не слышал?

Я посмотрел на неё. Прямо в глаза. Спокойно, ровно, без эмоций.

— Нет, — сказал я. — Я спал как убитый. А что? Что-то было?

Карина выдохнула — с облегчением? с сомнением? — и покачала головой.

— Нет, ничего особенного. Просто ветер шумел. И сова кричала.

— Сова?

— Да. Очень-очень громкая сова... Орала на весь лес.

— Я не слышал, — сказал я. — Я крепко сплю.

— Это хорошо, — она улыбнулась, но улыбка получилась кривой. — Это... наверное, к лучшему.

И она отошла. А я остался стоять и смотреть, как мама встаёт с бревна и идёт к своей палатке — босиком по траве, в одном худи, с голыми бёдрами, на которых ещё виднелись следы чьих-то пальцев. Дима, Серёга и Костя шли за ней. И Виктор Петрович, который возился со своей палаткой, проводил их ревнивым взглядом.

Он не знал. Он правда не знал. Он думал, что этой ночью она была только его.

Через час лагерь был собран. Рюкзаки упакованы, палатки скручены, мусор сожжён в костре. Группа выстроилась в цепочку и двинулась вдоль озера — туда, где нас ждал перевал, водопад и вторая стоянка.

Я шёл в хвосте группы и смотрел на маму. Она снова была в своих джинсовых шортах и белой футболке без лифчика — том самом наряде, с которого всё началось. Её задница колыхалась в такт шагам, и все парни смотрели на неё…

***

Переход вдоль озера был лёгким. Тропа шла по самому берегу, то ныряя в тенистый лес, то снова выбегая на открытые каменистые пляжи, где вода лизала гальку тихим, убаюкивающим шёпотом. Солнце поднялось уже высоко и жарило вовсю, но от озера тянуло прохладой, и идти было приятно — не то что вчерашний адский подъём.

Группа растянулась почти на полкилометра. Впереди шёл Виктор Петрович с мамой — он снова не отходил от неё ни на шаг, что-то рассказывал, размахивал руками, иногда касался её плеча или поясницы. Она смеялась, кивала, поправляла волосы. Со стороны они выглядели как пара — взрослый опытный мужчина и красивая женщина, которая наслаждается его вниманием. И никто из тех, кто не знал, не мог бы догадаться, что этой ночью у неё было ещё трое.

Но те, кто знал, уже рассказывали.

Я шёл в середине группы и слышал, как новость расползается по цепочке, словно круги по воде. Сначала — тихий шёпот за спиной. Потом — удивлённые возгласы, которые тут же гасили. Потом — смех, грязный и возбуждённый. Потом — снова шёпот, но уже громче, увереннее, как будто люди поняли, что стесняться некого.

Первыми узнали парни. Те, кто спал в ту ночь.

— Чего? — громкий шёпот Лёхи, того самого, который принял снотворное и проспал всё на свете. — Вы чё, серьёзно? Прямо вот так?

— Да тихо ты, — шипел на него Дима. — Не ори на весь лес.

— Да какая разница? Она впереди, с Виктором, не слышит. А Санек... Санек где?

— Сзади, — сказал Серёга. — Но ты всё равно не ори. Не надо, чтобы он слышал.

— Да плевать, слышит он или нет, — возразил Лёха. — Вы серьёзно? Вы все её трахнули? И ты? И ты? И ты?

— Я, Серёга, Костян, — перечислил Дима. — И Виктор был первым. А Ленка смотрела и мастурбировала.

— Да ладно! Ленка? Которая её ненавидит?

— Она самая. Сидела в углу и дрочила, пока мы её в две дырки...

— В две дырки?! — Лёха, кажется, поперхнулся. — Вы её в две дырки?!

— Не мы, — поправил Серёга. — Я и Костян. В конце, когда Дима уже ушёл. Двойное проникновение. Она сама попросила.

— Охренеть. Охренеть! — Лёха, кажется, не мог найти других слов. — Я проспал такое... Я, бля, проспал, как маму Сани дрючат в две дырки! Я себе этого никогда не прощу!

— У тебя ещё будет шанс, — сказал Дима. — Сегодня ночью. Она, кажется, не собирается останавливаться.

— Думаешь?

— Уверен. Ты видел, как она оделась? Без трусов же. Опять. Или всё ещё.

— Откуда ты знаешь?

— А ты посмотри. Когда она нагибается — видно всё. Я уже три раза проверил.

Лёха замолчал, переваривая информацию. А потом до меня долетел его голос — уже не удивлённый, а масляный, полный предвкушения:

— Расскажи ещё раз. Подробно. Какая у неё жопа на ощупь?

— Как мяч, — сказал Дима. — Упругая, гладкая, огромная. Когда ты её шлёпаешь — она колышется, как студень. И она просит ещё. «Бей, — говорит, — бей сильнее». И стонет.

— А пизда?

— Бритая. Гладкая. Мокрая — просто течёт. Она без трусов ходит не потому что жарко, а потому что ей нравится, когда по бёдрам течёт. Я когда в неё вошёл — у меня чуть крыша не уехала. Такая горячая, такая узкая...

— Узкая? В тридцать восемь лет?

— Слушай, я не знаю, как она это делает, — Дима понизил голос, — но там реально как у девочки. Мышцы сжимаются. Она сама управляет. Я такого не встречал.

— А в жопу? — это уже голос Андрея, который тоже проснулся и теперь жадно впитывал подробности. — Вы сказали, в жопу её...

— В жопу — это вообще отдельная песня, — встрял Костя. — У неё там тоже всё разработано. Мы с Серёгой вдвоём — один спереди, другой сзади. И она кричала. На весь лес. «Оба, — кричала, — хочу вас обоих, не останавливайтесь!»

— И кончила?

— Так, что плакала потом. Серёга сказал — катарсис.

— Катарсис, бля, — выдохнул Лёха. — У меня от ваших рассказов уже катарсис. Я сегодня ночью точно к ней пойду.

— Очередь займи, — хмыкнул Дима.

Парни загоготали.

Я шёл и слушал. Каждое слово било меня, как молот по наковальне. Они говорили о моей матери — о её пизде, о её жопе, о её стонах, о её оргазмах, — как говорят о порноактрисе. С грязными подробностями, с восхищением, с предвкушением. И я ничего не делал. Просто шёл и слушал.

Но парни были только половиной проблемы.

Вторая половина шла чуть дальше. Девушки — те, кто не был в палатке ночью, — узнали новость от Лены. И их реакция была совсем другой.

Я замедлил шаг и пропустил вперёд несколько человек, чтобы оказаться ближе к женской части группы. Настя, Таня и ещё пара девушек — Света и Марина — шли плотной кучкой вокруг Лены, и их голоса звучали как стая разъярённых чаек.

— Лен, ты серьёзно? — голос Насти, высокий и резкий. — Ты сама это видела?

— Сама, — ответила Лена. Голос у неё был уставший, но в нём появилась какая-то новая нотка — не та злоба, что вчера, а что-то другое. Удовлетворение? Облегчение? — Я сидела в её палатке. Смотрела.

— И что ты видела?

— Видела, как её трахали. Сначала Серёга — пальцами, членом, сзади. Потом Костя пришёл. Потом они вдвоём её — один спереди, другой сзади. Двойное проникновение.

— Фу, бля, — выдохнула Таня. — Двойное проникновение? С двумя пацанами? Это же грязь.

— Ей нравится грязь, — сказала Лена. — Она от этого кончает.

— И ты на это смотрела? — спросила Света, высокая брюнетка с острым носом и вечно недовольным лицом. — И тебя не тошнило?

Лена помолчала.

— Нет, — сказала она наконец. — Не тошнило.

— А что?

— Я... — она замялась. — Я не хочу об этом говорить.

— Ты кончила, — вдруг сказала Таня. — Я слышала. Когда ты вернулась в палатку, ты дышала так, как будто... ну, я слышала.

Лена покраснела. Даже со спины было видно, как её шея заливается краской.

— Это не важно, — пробормотала она.

— Не важно?! — Настя аж остановилась. — Лен, ты кончила, глядя, как два парня дрючат старую шлюху! И ты говоришь «не важно»?!

— Она не старая, — тихо сказала Лена.

— Что?

— Она не старая. Я видела её вблизи. У неё кожа гладкая, грудь своя, ни одного изъяна. Она... она реально красивая.

— Ты что, влюбилась? — Таня фыркнула. — Ты же её ненавидела. Весь день вчера про неё говорила — шлюха, давалка, хуесоска. А теперь что? Защищаешь?

— Я не защищаю. Я просто... я просто поняла, что ошибалась.

— В чём? — спросила Света.

— В том, что она шлюха. То есть, она шлюха, но... не в плохом смысле. Она не унижается. Она не страдает. Она делает то, что хочет, и получает от этого кайф. И другим даёт. Она дала Диме — и он счастлив. Дала Серёге — и он доволен. Дала Косте. Даже мне дала — просто разрешила смотреть. И я... я не жалею.

Повисла пауза. Девушки переглянулись.

— Ты просто попала под её влияние, — сказала Настя. — Это всё манипуляции. Она тобой управляет.

— Никто мной не управляет, — возразила Лена. — Я сама приняла решение.

— Решение дрочить в углу, пока твои одногруппники ебут чужую мать? Отличное решение, Лен. Просто супер.

— Это моё тело, — сказала Лена. — И моё удовольствие. Я имею право.

— Конечно, имеешь, — Таня скривилась. — Но тогда не удивляйся, что о тебе будут говорить то же, что о ней.

— И что же обо мне будут говорить?

— Что ты такая же шлюха. Просто пока не такая смелая.

Лена замолчала. А Света вдруг расхохоталась — громко, зло, с каким-то истерическим надрывом.

— Господи, да это просто цирк! — сказала она. — Значит, Димка — её трахнул. Серёга — трахнул. Костян — трахнул. Ленка — подрочила, глядя на это. Кто следующий? Ты, Тань? Ты, Насть? Может, Илья? Может, Андрей? Может, Виктор Петрович ещё разок, он же не знает, что после него целая очередь была?

— Виктор не знает, — подтвердила Лена. — Он думает, что был один.

— Охренеть! — Света всплеснула руками. — Она трахается с тремя парнями после него, а он думает, что у них «особая связь»! Это же просто... просто...

— Шлюха конченая, — подсказала Настя.

— Хуже! Она не просто шлюха — она лицемерная шлюха. Она ему улыбается, флиртует, строит из себя недотрогу — а сама в ту же ночь принимает ещё троих. Это не секс, это конвейер.

— Секс-конвейер, — подхватила Таня. — Мамка-давалка на маршруте. Принимает всех желающих. Без ограничений по возрасту и размеру.

— Интересно, а сын её знает? — спросила вдруг Марина, которая до этого молчала.

Все замолчали. Я замер.

— Саша? — переспросила Настя. — Нет, конечно. Он спал всю ночь. Карина его утром спрашивала — он ничего не слышал.

— Или притворяется, — сказала Света.

— Да брось. Если бы он слышал, как его мать стонет под четырьмя мужиками, он бы не сидел с таким спокойным лицом. Он бы либо убил кого-нибудь, либо повесился.

— Либо подрочил бы, как Лена, — добавила Таня.

— Фу, Тань. Это мерзко.

— Что мерзко? Это логично. Если на неё встаёт у всех, почему у него не может встать? Он же мужик.

— Он сын. Это другое.

— Может, и не другое. Может, он на неё дрочит с детства. Может, поэтому она его с собой в поход взяла. Чтобы быть поближе.

— Таня, заткнись, — сказала Лена. — Это уже перебор.

— А что? Ты сама говорила — после сегодняшней ночи ты ни в чём не уверена. Может, у них там семейный инцест. Может, они и дома вместе спят.

— Замолчи! — голос Лены прозвучал как пощёчина. — Ты не имеешь права так говорить. Ты не знаешь ни её, ни Сашу. Ты просто злобная завистливая дура, которая бесится, что на неё никто не смотрит.

Таня открыла рот, но не нашлась что ответить.

— Ладно, — сказала Настя примирительно. — Давайте не ссориться. У нас впереди ещё день. И ещё одна ночь. И, судя по всему, сегодня будет ещё интереснее.

— Интереснее? — переспросила Марина.

— Ну да. Если она прошлой ночью приняла четверых — сегодня может принять больше. У нас в лагере ещё полно парней, которые не успели. Илья, Андрей, Лёха, ещё кто-то. И девушки, которые хотят посмотреть. Или попробовать.

— Я не хочу пробовать, — отрезала Света.

— А я, может, и хочу, — тихо сказала Марина.

Все уставились на неё.

— Что? — она пожала плечами. — Если все это делают — почему я не могу? Мне интересно. Я никогда не видела женщину, которая... ну, такая, как она. Может, это уникальный опыт.

— Уникальный опыт — трахнуть старую шлюху? — Таня скривилась. — Ну-ну.

— Ты повторяешься, — заметила Лена. — «Старая шлюха», «хуесоска», «давалка». У тебя других слов нет?

— Есть. Но эти самые точные.

— По-моему, просто твой словарный запас ограничен.

— А по-моему, ты просто влюбилась.

Они замолчали. Тропа снова нырнула в лес, и голоса стихли. Но я знал: это ненадолго. Новость уже расползлась по всему лагерю. Каждый, кто не знал, теперь знал. Каждый, кто спал, теперь жалел. Каждый, кто ещё не пробовал, теперь хотел.

И моя мать — моя мать, которая шла впереди и смеялась шуткам Виктора Петровича, — стала главной темой дня. Её обсуждали. Её раздевали словами. Её называли шлюхой и давалкой — одни с восхищением, другие с ненавистью. Но равнодушных не было.

Я смотрел на неё — на её покачивающуюся задницу, на её голые бёдра под короткими шортами, на её светлые волосы, развевающиеся на ветру, — и думал о том, что она, наверное, знает. Не может не знать. Она слишком умна для этого. Она чувствует эти взгляды. Она слышит этот шёпот. И ей это нравится.

Или, может быть, она просто не обращает внимания. Может быть, она настолько свободна, что чужое мнение для неё — как шум ветра. Есть и есть. Не важно.

Я не знал. Я не понимал её. И, наверное, никогда не пойму.

Тропа снова вышла к озеру. Впереди показался широкий каменистый пляж — идеальное место для привала. Виктор Петрович обернулся и крикнул:

— Привал! Час отдыха! Купаемся, загораем, обедаем!

Народ радостно зашумел и начал сбрасывать рюкзаки. Я отошёл в сторону и сел на большой валун у воды. Озеро было спокойным и синим, как вчера. Вода — прозрачная до самого дна. Идеальное место, чтобы забыться.

Но забыться не получалось.

День продолжался. И впереди была ещё одна ночь.

***

Озеро было ледяным.

Не просто холодным — обжигающе, пронизывающе ледяным, таким, от которого перехватывает дыхание и сердце начинает колотиться где-то в горле. Горное озеро, питаемое талыми водами с вершин, никогда не прогревалось до конца даже в самый жаркий август. И сейчас, в середине дня, когда солнце стояло в зените и плавило камни на берегу, вода оставалась такой, что каждый шаг в неё был маленьким подвигом.

Парни этого подвига не боялись. Они скинули футболки, сбросили обувь и с гиканьем бросились в воду, поднимая фонтаны брызг. Дима орал громче всех — его крик «Бля-я-я-я!» разнёсся над озером и эхом отразился от дальнего берега. Серёга зашёл спокойно, без крика, но по его лицу было видно, что вода достаёт до самых костей. Костя и Илья, обнявшись для храбрости, рухнули в воду одновременно и тут же выскочили обратно, матерясь и смеясь.

Виктор Петрович сидел на берегу и снисходительно наблюдал за этим безумием. Он уже искупался — быстро, по-деловому, — и теперь сушился на солнце, подставив спину и закрыв глаза. Его камуфляжная футболка лежала рядом, и на груди у него я впервые заметил седые волосы. Он был спокоен и доволен — мужчина, который хорошо провёл ночь и не знал, что эта ночь была не только его.

Мама сидела поодаль, на большом пледе, расстеленном прямо на гальке. Она сидела, откинувшись на руки, подставив лицо солнцу, и была в этот момент такой спокойной, такой умиротворённой, что на неё было больно смотреть. Как на картину в музее. Как на закат, который нельзя удержать.

Я лежал в стороне, у большого валуна, и делал вид, что сплю. Солнце припекало плечи, галька впивалась в спину, но мне было всё равно. Я смотрел на маму сквозь полуприкрытые веки и думал о том, что случилось ночью. И о том, что случится сегодня.

А потом к ней подошли девушки.

Я заметил их не сразу — Света и Марина. Света — высокая брюнетка с острым носом и вечно недовольным лицом, та самая, которая громче всех называла маму шлюхой и хуесоской. Марина — тихая, незаметная, с русыми волосами, собранными в жидкий хвостик, и большими серыми глазами, которые всегда смотрели на всех с каким-то испуганным любопытством. Они подошли к пледу неуверенно, оглядываясь — не смотрит ли кто. Но все были заняты: парни плескались в озере, Виктор дремал на солнце, остальные девушки сидели на другом конце пляжа.

— Екатерина Игоревна, — начала Света, и её голос звучал совсем не так, как час назад на тропе. Никакой злобы. Никакого презрения. Только смущение, которое она пыталась скрыть. — Можно вас на минутку?

Мама открыла глаза и посмотрела на них. На её лице появилась лёгкая, понимающая улыбка.

— Конечно, девочки. Присаживайтесь.

Они сели на край пледа — Света скрестила ноги по-турецки, Марина поджала колени к груди. Обе краснели. Особенно Марина — её щёки горели так, что, казалось, ещё немного, и от них можно будет прикурить.

— Мы... — Света замялась. — Мы хотели спросить.

— Спрашивайте, — мама села ровнее и поправила футболку. Та задралась ещё выше, открывая полоску голого бедра, но она не обратила на это внимания. — Что вас интересует?

— Прошлая ночь, — выпалила Света и тут же покраснела ещё гуще. — Ну, то есть... нам рассказали. Девчонки. И парни тоже. Что вы...

Она замолчала, не в силах произнести это вслух.

— Что я — что? — мама улыбнулась уголком губ.

— Что вы... занимались сексом, — закончила за неё Марина, и её голос был тихим, почти шёпотом. — С Виктором Петровичем. И с Димой. И с Серёгой. И с Костей.

— Ах, это, — мама рассмеялась — легко, открыто, без тени смущения. — Значит, уже рассказали. Быстро. Я думала, до вечера продержатся.

— Рассказали, — кивнула Света. — В подробностях.

— И что же вы хотите? — мама наклонилась к ним, и её голос стал мягче, интимнее. — Осудить меня? Покритиковать? Назвать шлюхой, как вы делали весь вчерашний день?

Света вздрогнула.

— Вы... вы слышали?

— Я всё слышу, — сказала мама. — У меня слух хороший. И я знаю, что вы обо мне говорили. «Шлюха», «давалка», «хуесоска». Я всё знаю.

— И вы не обижаетесь? — спросила Марина.

— А на что обижаться? Это всего лишь слова. И, в общем-то, вы были не так уж неправы. — Она улыбнулась и откинула волосы назад. — Я действительно люблю секс. Я действительно люблю, когда меня хотят. И я действительно не вижу в этом ничего плохого. Так что — да, можете называть меня шлюхой. Я не против. Только не за спиной, а в лицо. Скажите мне, что хуесоска и тогда вы увидите, что я улыбнусь.

Света и Марина переглянулись. На их лицах было написано недоумение. Они готовились к скандалу, к обороне, к оправданиям — а получили улыбку и принятие.

— Мы не за этим пришли, — сказала наконец Света. — Мы не осуждать.

— А зачем?

— Мы... — она сглотнула. — Мы хотели спросить... можно ли нам... тоже посмотреть?

Мама подняла бровь.

— Посмотреть?

— Сегодня ночью. Если будет... ну, продолжение. Мы слышали, что Лена смотрела. И мы тоже... нам тоже интересно. Мы никогда... ну, мы не видели, как это... по-настоящему.

Мама посмотрела на них долгим взглядом. Потом перевела взгляд на озеро, на парней, которые всё ещё плескались в воде, на Виктора, который дремал на солнце. Потом снова на девушек.

— Значит, хотите посмотреть, — сказала она задумчиво. — На то, как меня трахают. На то, как я стону. На то, как я кончаю. Этого хотите?

Света и Марина одновременно кивнули. Глаза у обеих горели.

— Интересно, — мама улыбнулась. — А сами? Сами не хотите попробовать?

— Мы... — Света замялась. — Мы не знаем. Мы не с парнями. Ну, то есть мы с парнями, но не... не в этом смысле.

— А в каком?

— Мы не... — Марина сглотнула, — не лесбиянки.

— А кто говорит про лесбиянство? — мама пожала плечами. — Есть просто удовольствие. Без ярлыков. Без категорий. Тело не знает, мужчина к нему прикасается или женщина. Оно просто чувствует.

Она встала — плавно, грациозно, как большая кошка.

— Пойдёмте, — сказала она. — Здесь слишком много глаз.

— Куда? — спросила Света.

— В лес. Тут рядом есть хорошее место. Я покажу вам кое-что. Без свидетелей.

Она повернулась и пошла к кромке леса — босиком по гальке, потом по траве, — не оборачиваясь, уверенная, что они последуют за ней. И они последовали. Света и Марина поднялись и пошли за ней, как заворожённые, как две школьницы, которых позвали на экскурсию. Я видел их лица — растерянные, смущённые, но полные решимости.

Я подождал минуту, потом две. Потом поднялся и, стараясь не привлекать внимания, пошёл следом.

Лес начинался сразу за пляжем — густой, тенистый, пахнущий хвоей и сырой землёй. Я шёл осторожно, прячась за деревьями, стараясь не наступать на сухие ветки. Я знал, что это неправильно. Я знал, что подглядывать — это стыдно. Но я ничего не мог с собой поделать. Я должен был видеть. Должен был знать.

Я нашёл их на небольшой полянке, скрытой от посторонних глаз густым кустарником. Встал за толстой сосной и замер.

Мама стояла спиной ко мне, лицом к девушкам. Света и Марина стояли напротив, вцепившись друг в друга, как будто боялись упасть.

— Ну вот, — сказала мама. — Здесь никого нет. Только мы. И лес. И вы хотели посмотреть.

— Да, — прошептала Марина.

— Тогда смотрите.

И она сняла футболку. Одним движением — просто взялась за край и стянула через голову. Футболка упала на мох. Потом мама стянула вниз шорты… и осталась стоять перед ними абсолютно голая. Солнце пробивалось сквозь кроны сосен и рисовало на её коже золотые полосы — на плечах, на груди, на бёдрах. Её тело было совершенным: небольшая, но красивая натуральная грудь, тонкая талия, широкие бёдра и огромная, круглая, упругая задница, которая сейчас, в этом освещении, казалась произведением искусства. И между ног — гладкая, выбритая пизда, розовая и влажная.

Света и Марина замерли.

— Господи, — выдохнула Света. — Вы... вы реально красивая.

— Спасибо, — сказала мама. — А теперь — вы хотите просто смотреть? Или хотите попробовать?

— Попробовать? — Марина сглотнула. — Что?

— Меня. Моё тело. Вы можете прикоснуться. Можете поцеловать. Можете лизнуть. Я разрешаю. Я хочу, чтобы вы попробовали. Чтобы вы поняли, что это не страшно. Что это приятно. Что женщина может дать женщине то, чего не даст мужчина.

— Я... я не знаю... — начала Света.

— А ты не думай. — Мама подошла к ней и взяла её за руку. Поднесла к своей груди. — Чувствуешь? Это просто кожа. Тёплая. Мягкая. Как у тебя. Как у любой женщины. Что в этом страшного?

Света стояла, замерев, и её рука лежала на маминой груди. Потом она медленно, неуверенно сжала пальцы.

— Ого, — выдохнула она. — Мягкая.

— А теперь ты, — мама повернулась к Марине и взяла её за руку. Положила себе на бедро. — Чувствуешь? Это просто тело. Оно хочет, чтобы его трогали. Ему это приятно. И тебе тоже.

Марина провела ладонью по бедру — вверх, вниз, — и её дыхание стало чаще.

— Вы мокрая, — прошептала она. — У вас там... мокро.

— Да, — сказала мама. — Я возбуждена. Мне нравится, что вы на меня смотрите. Мне нравится, что вы меня трогаете. И я хочу большего. Хотите?

— Что? — спросила Света.

— Встаньте на колени.

Девушки переглянулись. Секунда колебания. Потом Света опустилась первой. Марина — следом. Они стояли на коленях перед моей матерью, которая возвышалась над ними, как богиня.

— Вот так, — сказала она. — Теперь — целуйте. Куда хотите. Во что хотите. Я всё разрешаю.

Первой решилась Марина. Она подалась вперёд и робко, едва касаясь губами, поцеловала мамино бедро. Внутреннюю сторону. Там, где кожа была самой нежной.

— Сильнее, — сказала мама. — Не бойся. Я не сломаюсь.

Марина поцеловала снова — теперь глубже, влажнее. Её язык скользнул по коже, оставляя мокрый след. Света смотрела на это широко раскрытыми глазами, но потом тоже подалась вперёд и прижалась губами к маминому животу.

— Да, — прошептала мама. — Вот так. Обе. Целуйте. Лижите. Пробуйте.

И они пробовали. Их губы скользили по маминому телу — по животу, по бёдрам, по талии. Они целовали её рёбра, её пупок, её лобок. Их языки оставляли влажные дорожки на гладкой коже, и мама стонала — тихо, низко, гортанно.

— Теперь ниже, — сказала она. — Я хочу, чтобы вы полизали мне пизду. По очереди. Ты первая. — Она указала на Свету.

Света замерла. Её лицо было на уровне маминого паха. Она видела перед собой голую, бритую, мокрую пизду — розовые складки, набухший клитор, капельки смазки, стекающие по внутренней стороне бедра.

— Я... я не умею, — прошептала она.

— А ты попробуй, — сказала мама. — Это просто. Просто проведи языком. Снизу вверх. Медленно. Я скажу, если что-то не так.

Света закрыла глаза. Потом открыла. Потом подалась вперёд и провела языком — снизу вверх, от входа до клитора, — медленно, робко, едва касаясь.

Мама вздрогнула и застонала.

— Да... вот так... ещё...

Света провела ещё раз. Увереннее. Глубже. Её язык скользнул между половых губ, вошёл внутрь — на секунду, — и вышел обратно, оставляя за собой дорожку слюны и смазки.

— Хорошая девочка, — сказала мама. — Теперь ты. — Она повернулась к Марине. — Полижи мне жопу.

Марина, не колеблясь ни секунды, подалась вперёд. Мама повернулась к ней спиной и слегка нагнулась, разводя ягодицы рукой.

— Вот сюда, — сказала она. — Прямо сюда. Языком. Круговыми движениями.

И Марина лизнула.

Я стоял за сосной и не мог дышать. Моя мать стояла на поляне, голая, прекрасная, и две девушки, которые ещё час назад называли её шлюхой и хуесоской, стояли перед ней на коленях и лизали её пизду и жопу. По очереди. Света — клитор, Марина — анус. Потом наоборот. Их языки работали, их слюна текла по маминым бёдрам, и мама стонала — громче, громче, громче.

— Да... девочки... да... вот так... вместе... одновременно... я сейчас... я сейчас кончу...

Они ускорились. Света жадно сосала клитор, Марина погружала язык в анус — глубже, сильнее, ритмичнее. И мама закричала — громко, на весь лес, не сдерживаясь, — и её тело содрогнулось в оргазме, и смазка потекла по бёдрам, и она схватилась за ствол сосны, чтобы не упасть.

— Господи... ох... да... да...

Она кончала долго — может быть, минуту, может быть, две. Её стоны перешли в частые всхлипы, потом в тихий смех. Она выпрямилась, повернулась к девушкам, которые всё ещё стояли на коленях, мокрые от пота и слюны, с блестящими глазами.

— Ну вот, — сказала она, тяжело дыша. — Теперь вы знаете. Это не страшно. Это приятно. И вам тоже.

— Спасибо, — прошептала Света. Её губы блестели от маминых соков. — Спасибо, Екатерина Игоревна.

— Спасибо, — эхом отозвалась Марина.

— Не за что, — мама улыбнулась и подняла с земли футболку. — А теперь — запомните. Сегодня ночью я приду к парням в большую палатку. Я хочу их всех. Всех, кто захочет. И вы можете прийти тоже. Смотреть. Или участвовать. Как захотите. Я буду рада.

— Мы придём, — сказала Света.

— Обязательно, — кивнула Марина.

Мама надела футболку, натянула обратно шорты, поправила волосы и пошла обратно к озеру. Девушки остались на поляне — красные, взъерошенные, счастливые. Они смотрели друг на друга и улыбались — той особенной улыбкой, какой улыбаются люди, которые только что открыли в себе что-то новое.

Я дождался, пока все уйдут, и опустился на мох. Сердце колотилось. Член стоял так, что было больно. В голове крутилось одно: «Сегодня ночью. В большой палатке. Всех. Всех, кто захочет».

Она сказала это. Она это сказала.

Я закрыл глаза и попытался дышать. Сегодня ночью. Оргия. В большой палатке. И я буду там. Я должен быть там. Я больше не могу притворяться спящим.

Вечер наступал. И вместе с ним — новая ночь. Ночь, которая обещала быть ещё более жаркой, чем предыдущая. Ночь, которая изменит всё.

И я боялся её. И я ждал её. Как никогда в жизни.

***

После купания и лесного урока группа двинулась дальше. Переход занял ещё около часа — тропа поднималась от озера вверх, через редкий сосновый лес, а потом вывела на широкую поляну, окружённую скалами. Здесь, на высоте, воздух был сухим и прохладным, а вид открывался на всю долину — ту самую, которую мы пересекли вчера. Где-то далеко внизу блестело озеро, которое мы покинули утром.

Виктор Петрович объявил, что это и есть вторая стоянка. Место было ещё красивее первого: с восточной стороны поляну замыкала отвесная скала, с которой срывался водопад — тонкая серебряная нить, разбивающаяся о камни внизу. Вокруг росли дикие яблони и кусты малины, и воздух был сладким от их запаха.

Палатки поставили быстро — все уже наловчились. Ту же большую мужскую на десять человек, ту же женскую, и две отдельные — мамину и Виктора Петровича. Виктор снова поставил их рядом, на этот раз ещё ближе друг к другу. Он явно рассчитывал на повторение вчерашнего.

Но вчерашнее уже не повторится. Он просто ещё не знал.

Новость разлетелась мгновенно. Света и Марина, вернувшись с лесной поляны, не могли держать язык за зубами. Их лица — раскрасневшиеся, с блестящими глазами и всё ещё влажными губами — говорили сами за себя. Достаточно было одного вопроса «Ну что?», чтобы они выложили всё.

— Она показала нам... всё, — шептала Света, собрав вокруг себя кружок девушек. — Абсолютно всё. Грудь, пизду, жопу. Она голая стояла перед нами. Как богиня.

— Охренеть, — выдохнула Оля.

— И это ещё не всё, — продолжала Света. — Она сказала, что сегодня ночью придёт к парням. В большую палатку. И хочет их всех. Всех, кто захочет.

— Всех? — переспросила Карина.

— Всех. Кто захочет. Так и сказала: «Я хочу их всех».

Новость понеслась по лагерю со скоростью лесного пожара. Через пятнадцать минут о ней знали все. Парни, которые ещё не участвовали в ночных развлечениях — Лёха, Андрей, Илья, ещё трое, чьи имена я до сих пор путал, — восприняли её с восторгом, граничащим с религиозным экстазом.

— Я же говорил! — Лёха хлопнул себя по колену. — Я знал, что у меня будет шанс! Я проспал вчера, но сегодня — ни за что!

— Она сказала «всех»? — переспросил Андрей, который вчера пытался сохранять моральные принципы, но сегодня уже не выглядел таким уверенным. — Прямо вот всех-всех?

— Всех, кто захочет, — подтвердила Света. — Мы с Мариной тоже пойдём. Смотреть. Или участвовать — как получится.

— Я тоже хочу посмотреть, — сказала Оля.

— И я, — добавила Карина. — Я вчера слушала. Сегодня хочу видеть.

— И я, — неожиданно сказала Настя, которая весь день молчала и злобно поджимала губы.

— Ты? — Лена удивлённо подняла бровь. — Ты же её ненавидишь.

— Я её не ненавижу. Я просто... — Настя замялась. — Я не знаю, что я чувствую. Но я хочу посмотреть. Это же... это как в кино. Только вживую.

— Пять девушек, — подытожил Серёга. — Плюс Лена, которая уже смотрела. Шесть зрительниц. И девять парней, включая тех, кто уже участвовал. Пятнадцать человек в одной палатке.

— Поместимся, — сказал Дима. — Там на десять человек, но если потесниться — влезет и пятнадцать.

— Это будет оргия, — тихо сказала Оля, и в её голосе был священный ужас. — Настоящая оргия.

— Да, — кивнула Света. — Именно.

Я стоял в стороне и слушал. Они собирались устроить оргию с моей матерью. И все были в восторге.

Кроме меня.

Я развернулся и пошёл прочь — туда, где скала обрывалась в долину. Сел на край, свесил ноги и уставился в закат. Солнце уже касалось дальних гор, и небо из голубого становилось розовым, а потом сиреневым. Красиво. Но я не видел красоты. Я видел только её лицо — то, как она улыбалась, когда говорила «я хочу их всех».

— Саша.

Я вздрогнул. Мама стояла за моей спиной — неслышно подошла по траве. Всё в том же худи, которое теперь, после целого дня, было мятым и пахло дымом костра. Босиком. Волосы растрёпаны. На шее — новый засос, кажется, оставленный кем-то из девушек на поляне.

— Можно присесть?

— Садись.

Она опустилась рядом — близко, плечом к плечу. Её тепло, её запах, её присутствие — всё это накрыло меня волной. Мы сидели молча минуту, может, две. Смотрели, как солнце умирает за горами.

— Ты знаешь, о чём все говорят? — спросила она наконец.

— Знаю.

— И что ты думаешь?

Я молчал. Что я думаю? Что она шлюха? Что она разрушает мою жизнь? Что я хочу её больше всего на свете и ненавижу за это?

— Я не знаю, что я думаю, — сказал я.

— Саш, — она взяла меня за руку. Её пальцы были тёплыми, сухими, родными. — Посмотри на меня.

Я посмотрел. Её глаза — те самые, с вечной блудливой искрой, — сейчас были серьёзными. Почти печальными.

— Я знаю, что тебе тяжело. Я знаю, что ты слышал. И вчера, и сегодня. Я знаю, что ты не спал.

Я замер. Она знала. Она всё знала.

— Как ты...

— Я твоя мать, Саша. Я знаю тебя лучше, чем ты сам. Ты не спал. Ты слушал. Ты всё слышал.

Я молчал. Отрицать было бессмысленно.

— И я знаю, — продолжала она, — что тебе было больно. И что тебе было... любопытно. Я знаю, что ты возбуждён. Я видела, как ты смотрел на меня весь вчерашний день. Я видела твой стояк. Я всё видела, сынок.

— Мам...

— Подожди. Дай мне сказать.

Она сжала мою руку крепче.

— Я не извиняюсь. Я не прошу прощения за то, что я такая. За то, что люблю секс. За то, что люблю, когда меня хотят. За то, что отдаюсь мужчинам — и женщинам — которые меня желают. Это моя жизнь. Это моя природа. Я не могу иначе.

— Ты могла бы не делать этого при мне, — сказал я.

— Могла бы. Но тогда ты бы не узнал меня настоящую. Ты бы продолжал видеть во мне только маму. А я больше, чем мама. Я женщина. Я живой человек. И я хочу, чтобы ты знал меня такой. Без притворства. Без масок.

— Зачем?

— Потому что ты мой сын. Потому что я люблю тебя больше всех. Потому что я не хочу врать тебе.

Я молчал. Она вздохнула и продолжила:

— Сегодня ночью будет то, о чём все говорят. Я приду к парням. Я хочу их. И они хотят меня. И девушки хотят посмотреть.

— Это извращение, — сказал я.

— Да. И что? — она посмотрела мне в глаза. — Я извращенка. Все эти люди — извращенцы. Ты — извращенец. Мы все извращенцы, Саша. Просто некоторые это скрывают, а некоторые — нет. Я — нет. И хочу, чтобы ты это знал. А потом — завтра — ты решишь, что с этим делать. Можешь возненавидеть меня. Можешь осудить. Можешь уйти. Но ты будешь знать правду. Обо мне. И, может быть, о себе.

Я сидел, глядя в темнеющее небо. Она была права. Она была чудовищно, пугающе права. Я хотел этого. Я хотел видеть. Я хотел знать. Я хотел быть там.

— Я буду в своей палатке, — сказала она. — После того, как всё закончится. Я хочу, чтобы ты спал там. Со мной. Не как мужчина с женщиной. Как сын с матерью. Просто... будь рядом. Обещай мне.

— Обещаю, — сказал я.

Она наклонилась и поцеловала меня в лоб — сухим, тёплым, материнским поцелуем. Потом встала и ушла обратно к лагерю.

А я остался сидеть на скале, глядя, как последний луч солнца гаснет за горизонтом.

***

Ночь наступила быстро. Ужин у костра прошёл в странном, напряжённом молчании. Все знали, что должно случиться. Все ждали. Виктор Петрович, уставший, клевал носом, сидя у огня. В начале двенадцатого он поднялся, пробормотал что-то про «завтра тяжёлый день» и ушёл в свою палатку. Через десять минут оттуда донёсся храп. Он проспал всё. Он так и не узнал, что его женщина — не его.

Лагерь затихал постепенно. Девушки ушли в свою палатку — но все знали, что это ненадолго. Парни собрались в большой, расселись, переглядывались. Я видел, как Дима поправляет спальник, как Серёга что-то записывает в телефоне, как Лёха нервно крутит в руках кружку.

Мама сидела у костра последней. Потом встала, потянулась всем телом — худи задралось, открывая голые бёдра, — и громко, на весь лагерь, сказала:

— Спокойной ночи, всем. Сладких снов.

И пошла к своей палатке. Той самой, где уже был я.

Я лежал на её спальнике — поверх, не раздеваясь, — и смотрел в брезентовый потолок. Она вошла, застегнула молнию, села рядом.

— Скоро начнётся, — сказала она. — Ты готов?

— Не знаю.

— Это честный ответ.

Она погладила меня по голове — тот самый материнский жест, который я знал с детства. Потом встала, сняла худи, оставшись абсолютно голой.

— Я пойду, — сказала она, наклонилась и поцеловала меня в лоб. — Жди меня здесь. Я вернусь под утро. И мы поговорим.

— Мам...

— Что?

— Будь... осторожна.

Она улыбнулась — тепло, ласково, по-матерински.

— Я всегда осторожна, сынок. Просто по-своему.

И вышла.

Я остался один в её палатке, глядя в темноту. Снаружи послышались шаги — лёгкие, босые, удаляющиеся к большой палатке. Потом — звук расстёгиваемой молнии. Потом — тишина. Долгая, напряжённая тишина, в которой поместилось всё: ожидание, страх, желание.

А потом раздался её голос:

— Добрый вечер, мальчики. И девочки. Я пришла.

И тишина взорвалась. Смех, шёпот, шорох ткани. Первый стон.

Я закрыл глаза.

Началось.

Продолжение следует...

!!!

Пожалуйста, поддержите меня через бусти: https://boosty.to/bw_story

Новые части серии рассказов и другие рассказы будут выходить там раньше, чем здесь. Кроме того там будут публиковаться эксклюзивные части, которых нет на сайте. Надеюсь они вам тоже понравятся! :)

***

Подписывайтесь! https://boosty.to/bw_story

Донаты приветствуются! ;) Ваша поддержка очень важна для меня