Автобус выплюнул нас на пыльную парковку, огороженную ржавым шлагбаумом, и тут же укатил обратно в город — как будто боялся, что мы передумаем и попросимся назад. Солнце только-только поднялось над сопками, но воздух уже дрожал от жары. Пахло сухой травой, разогретым асфальтом и чем-то сладковатым — может, полынью, может, чьими-то духами. Я стоял у открытого багажника, пытаясь натянуть лямку рюкзака на плечо, и уже чувствовал, как футболка прилипает к лопаткам.

Народ высыпал из автобуса, как горох из банки: кто-то потягивался, кто-то сразу закурил, кто-то доставал телефоны — проверить, есть ли связь. Связи почти не было, и это уже вызывало тихую панику у девчонок. Парни держались бодрее: хлопали друг друга по плечам, гоготали, матерились вполголоса. Обычная студенческая группа, двадцать человек, многие знакомы ещё с первого курса, а я тут немножко чужой. Не потому что не общаюсь, а потому что всегда немного в стороне. Сам так привык.

Виктор стоял чуть поодаль, у бетонного ограждения, и курил. Высокий, жилистый мужик с седым ёжиком волос и красноватым, обветренным лицом. На вид — типичный инструктор или бывший военный, который нашёл себя в турпоходах. Руки большие, пальцы короткие и толстые, как сосиски. Одет в выцветшую камуфляжную футболку и старые берцы, которые видали ещё, наверное, Афганистан. Он смотрел на нас, как пастух на стадо: спокойно, оценивающе, без лишней сентиментальности.

— Строиться не будем, — сказал он громко, и все постепенно притихли. — Но слушать сюда. Вода у всех есть?

Народ закивал.

— Я спрашиваю: вода у всех есть? — повторил он с нажимом. — Потому что через час захотите пить, а у меня для каждого лишней фляги нет. И если у кого-то одна бутылочка по ноль-пять — лучше сразу возвращайтесь в город. До вершины четыре-пять часов ходу (зависит от того, как будете), солнце жарит, по́том выйдете, как из душа.

— У всех есть, Виктор Палыч, не переживайте! — крикнул кто-то из парней.

— Я не Палыч, я Петрович, — поправил он без улыбки. — Запомнили? И ещё: от группы не отходить. В лесу заблудиться — раз плюнуть. Если кому-то плохо — сразу говорите мне или Екатерине Игоревне. Мы идём первыми. Вопросы?

Вопросов не было. Я переступил с ноги на ногу и вдруг понял, что Виктор Петрович уже не смотрит на группу — его взгляд сместился куда-то правее, в сторону автобуса. И что-то в его лице неуловимо изменилось: глаза сузились, рот чуть приоткрылся. Он смотрел так, как смотрят на витрину с дорогим алкоголем: с желанием, приправленным знанием того, что тебе это, вообще-то, не по карману.

Я обернулся.

Из автобуса выходила моя мама.

Она выходила не так, как все: не спрыгнула на землю, не зацепилась рюкзаком за поручень, не выругалась на жару. Она спустилась медленно, плавно, как актриса на сцену, которой не нужно никуда спешить, потому что зал и так смотрит только на неё.

Обтягивающие джинсовые шорты. Очень короткие. Даже слишком короткие — они заканчивались ровно на той границе, где ягодица перестаёт быть просто ягодицей и становится чем-то, что мужчинам снятся в мокрых снах. Тонкая белая футболка без лифчика, сквозь которую просвечивали соски — два тёмных, отчётливых кружочка на ткани. Светлые волосы до плеч, чуть влажные после умывания. Полные, блестящие от гигиенической помады губы. И взгляд — лёгкий, почти рассеянный, но с той самой блудливой искрой, которую я научился распознавать задолго до того, как понял, что это такое.

Она оглядела парковку, задержалась взглядом на Викторе Петровиче, потом на мне, потом снова на Викторе Петровиче — и улыбнулась. Просто так. Солнцу. Утру. Жизни.

И началось.

Сначала я услышал шёпот справа. Дима и Серёга стояли в паре метров, якобы поправляли рюкзаки, но их головы были повёрнуты в одну сторону — туда, где мама поправляла лямку на плече.

— Бля, — выдохнул Дима. Просто «бля», но с такой интонацией, с какой произносят молитву.

— Ага, — отозвался Серёга. — Я тоже это вижу.

— Ты это видишь? Ты это ВИДИШЬ? Ты посмотри на эту жопу. Это же не жопа, это оружие массового поражения.

— Какая там масса? — хмыкнул Серёга. — Там, по-моему, скорее упругое поражение. Ты глянь, как она колышется. Она ведь просто идёт, а такое чувство, что танцует.

— Слушай, она специально так оделась, — сказал Дима тише, но я всё равно слышал каждое слово. — Это же пиздец, а не мать. Кто в поход в таких шортах ходит? Да они ей в жопу обтягивают, как будто она их на два размера меньше взяла.

— А ты присмотрись, — Серёга понизил голос почти до сиплого шёпота. — Лифчика нет. Вообще. Соски торчат. Я тебе говорю, она хочет, чтобы на неё смотрели. Это такой типаж. Знаешь, бывают такие тёлки — скромные снаружи, а внутри нимфоманки конченые.

— Да какая она тёлка? — возразил Дима. — Она милфа. Самая настоящая милфа. Ебабельная. И, заметь, с сыном в поход поехала. Интересно, она его тоже возбуждает или у него иммунитет?

Я сжал зубы. Член в шортах предательски дёрнулся. Иммунитета у меня не было.

— Саня вон стоит, — Серёга кивнул в мою сторону. — Тише давай. А то услышит.

— Да и пусть слышит, — отмахнулся Дима, но тон всё-таки сбавил. — Я ничего такого не говорю. Я просто констатирую факт. У его матери охуенная задница. Это медицинский факт. Я бы даже сказал, научный.

Я отошёл на пару шагов, делая вид, что проверяю содержимое рюкзака. Пальцы дрожали, и я никак не мог застегнуть молнию. Мысли путались. Дима — высокий, наглый, с вечно масляной ухмылкой и повадками дворового альфача. Серёга — поменьше, но более умный, с острым языком и привычкой смотреть на людей как на объекты для анализа. Они оба сейчас обсуждали мою мать так, как будто она была куском мяса на витрине. И я ничего не делал. Просто стоял и слушал. И хуже всего было то, что я понимал: они правы. Она действительно оделась так специально. И я понятия не имел, что с этим делать.

— Девчонки уже бесятся, — добавил Серёга, кивая в сторону группы девушек. — Ты глянь на Ленку. У неё сейчас глаз дёргаться начнёт.

Я перевёл взгляд. Девушки стояли кучкой у бетонного ограждения — четыре или пять человек, я не сразу сосчитал. Лена, высокая брюнетка с острыми плечами и вечно недовольным лицом, что-то цедила сквозь зубы, не сводя глаз с моей матери. Остальные слушали и кивали, как куклы.

Я подошёл ближе. Не специально — просто якобы искал, куда деть пустую бутылку. И услышал.

— Это просто неуважение, — говорила Лена. — Реально. К сыну — в первую очередь. У неё взрослый парень в группе, а она вырядилась, как дешёвая порнозвезда на кастинг. И ведь не девочка уже. Сколько ей? Под сорок?

— Тридцать восемь, — вставила рыжая Оля. — Я слышала, как она в автобусе говорила.

— Вот! — Лена подняла палец, как прокурор в суде. — Тридцать восемь лет. Взрослая женщина. Мать. А вырядилась хуже, чем дешёвые шлюхи на ночной трассе. Ты видела эти шорты? Слишком короткие. Слишком обтягивающие. Слишком... И эта футболка прозрачная... я не удивлюсь, если она специально водой облилась перед выходом.

— Может, ей просто жарко? — робко предположила Аня, тихая и пухленькая, которая всегда старалась всех оправдывать.

— Жарко всем, — отрезала Лена. — Но я же не хожу с голой жопой и сосками навыкат. Это называется «сексуальная провокация». И знаешь, для кого? Для наших парней. Для Виктора Петровича. Для любого, у кого есть член и хоть капля тестостерона! Ей нужно мужское внимание, и она его получает. Посмотри, как Димка смотрит. У него сейчас слюна закапает.

— Димка на всё, что шевелится, смотрит, — фыркнула Оля.

— Неправда. На меня он так не смотрит, — сказала Лена с такой интонацией, что стало ясно: это-то её и бесит. — На тебя не смотрит. На Аньку не смотрит. А на мамашу Санину смотрит. Потому что она ведёт себя как... как... не знаю даже, как это назвать.

— Как шлюха, — спокойно сказала четвёртая девушка, Таня, которая до этого молчала. Таня была самой красивой из них — высокая, с холодными голубыми глазами и длинными тёмными волосами. И самой опасной. Потому что говорила она редко, но всегда точно в цель.

Все замолчали. Лена ухмыльнулась.

— Ладно, — сказала она. — Посмотрим, как она себя поведёт на привалах. Если начнёт нагибаться и завязывать шнурки по десять раз — значит, я права.

Девушки рассмеялись. Я стоял в трёх метрах и делал вид, что перешнуровываю кроссовок. Внутри меня было два чувства. Первое: жгучий, почти тошнотворный стыд за мать. Второе: такое же жгучее, тёмное желание, чтобы всё это продолжалось. Чтобы на неё смотрели. Чтобы обсуждали. Чтобы хотели. Потому что если на неё смотрят другие, значит, я не один такой. Значит, моё влечение не безумно. Оно просто... человеческое. Так бывает. Так должно быть.

— Александр! — голос матери выдернул меня из оцепенения.

Я вздрогнул и поднял голову. Она стояла у начала тропы и махала мне рукой.

— Ты идёшь? А то мы тут уйдём, а ты останешься парковку сторожить.

Парни загоготали. Я пробормотал что-то вроде «иду, иду» и закинул рюкзак на плечо.

— Саня, ты как? — спросил Дима, проходя мимо. — Выглядишь напряжённым.

— Всё нормально, — сказал я.

— Ну-ну, — он хлопнул меня по плечу и понизил голос до заговорщицкого шёпота: — У тебя мать вообще огонь. Я бы такую... — он осёкся, усмехнулся и добавил: — Ладно, молчу.

И пошёл вперёд, насвистывая какую-то мерзкую мелодию. Я смотрел ему в спину и представлял, как бью его головой о бетонное ограждение. Потом представил, как его руки обхватывают бёдра моей матери. И второе изображение было ярче.

Группа начала вытягиваться в цепочку. Впереди шёл Виктор Петрович. За ним — мама. Солнце подсвечивало её волосы, делая их почти белыми. Футболка прилипла к пояснице, обрисовывая позвоночник и два аккуратных крыла лопаток. Шорты впились в бёдра так, что, казалось, ещё немного — и ткань лопнет. Она шла, слегка покачивая бёдрами, и её ягодицы, огромные, круглые, упругие, колыхались в такт шагам, как два налитых водой шара.

— Я не могу, — услышал я сдавленный шёпот Серёги где-то за спиной.

— Ты только на старте, — ответил ему Дима. — Терпи. Впереди ещё три часа такой красоты. И привалы.

— Если она на привале нагнётся, я встать не смогу, — честно предупредил Серёга.

— Тогда не вставай. Будет повод остаться и подрочить в кустах.

Они тихо заржали.

Я шёл и смотрел на мать. На её мощные бёдра. На её круглую литую задницу. На влажное пятнышко между лопаток. На то, как Виктор Петрович иногда оборачивается и что-то ей говорит, а она смеётся и поправляет волосы. И я думал о том, что этот поход будет длиться три дня. Три дня. Три дня в аду, где моя мать — главный демон, а я — грешник, который не хочет спасаться.

— Саша, не отставай! — крикнула она через плечо.

— Не отстаю, — прошептал я.

И пошёл быстрее, не сводя глаз с её покачивающейся задницы. Впереди была гора. Впереди было лето. Впереди было всё.

***

Тропа пошла вверх.

Не резко, не мучительно — а так, плавно, как пологий эскалатор, которому плевать, устал ты или нет. Под ногами хрустела мелкая каменная крошка вперемешку с сухой хвоей. Лес стоял вокруг плотной стеной: сосны, редкие берёзы, какой-то колючий кустарник, который цеплялся за шорты и оголённые щиколотки. Пахло смолой и нагретой землёй, и этот запах смешивался с потом — пока ещё лёгким, почти приличным, но уже заметным.

Я шёл в середине группы и старался смотреть под ноги. Это было безопаснее всего. Смотришь на тропу — не видишь её. Не видишь, как солнце просвечивает сквозь тонкую ткань футболки, обрисовывая каждый изгиб тела. Не видишь, как шорты задираются при каждом широком шаге. Не видишь, как Виктор Петрович придерживает её за локоть на особо крутых участках, хотя она прекрасно справляется сама.

Но безопасно — не значит возможно.

Потому что она шла прямо передо мной. Метрах в десяти, может, чуть больше. И не смотреть на неё было так же невозможно, как не дышать.

— Виктор Петрович, а вы каждое лето сюда ходите? — её голос долетал до меня обрывками, перебиваемый ветром и шумом шагов.

— Каждое, Екатерина Игоревна, — отвечал он, не оборачиваясь. — Уже лет пятнадцать. Маршрут простой, но красивый. Наверху — озеро. Вода ледяная, но после подъёма самое то.

— Ой, я обожаю холодную воду, — она чуть запрокинула голову, подставляя лицо солнцу. — Особенно после жары. Прямо до мурашек.

— До мурашек? — переспросил он, и в его голосе мелькнуло что-то такое, от чего у меня сразу свело челюсть. — Это мы можем устроить. Я там знаю одно местечко, где даже в августе вода — как из холодильника. Если захотите, покажу.

— А если не захочу? — она улыбнулась, и улыбка эта была слышна даже со спины.

— Тогда силой затащу, — сказал Виктор Петрович и, кажется, сам удивился собственной смелости, потому что тут же добавил: — Шучу, конечно. Но окунуться советую. Бодрит.

— Я люблю, когда бодрит, — ответила она тише, почти интимно. — И когда силой. Иногда.

Он ничего не ответил — только кашлянул и ускорил шаг. А я споткнулся о корень и чуть не полетел лицом вниз.

— Саня, ты как там? — обернулся Серёга.

— Нормально. Нога подвернулась.

— Ты под ноги смотри, а не на...

Он не договорил, но я и так понял. Я смотрел не под ноги. Я смотрел на неё. На то, как её задница перекатывается под тканью шорт — огромная, упругая, невероятная. Каждый шаг отдавался в ней лёгкой дрожью, волной, которая начиналась где-то в бёдрах и заканчивалась там, где край шорт впивался в кожу. Ткань натягивалась так сильно, что, казалось, ещё одно движение — и треснет по шву. И я не мог понять: я хочу, чтобы это случилось, или я этого боюсь?

Шорты были не просто короткими — они были преступными. Нижняя треть её ягодиц, та самая сочная, круглая, налитая часть, которая заставляла мужчин задыхаться, была открыта солнцу и моим глазам. Когда она поднималась по крутому участку, каждая мышца под гладкой, влажной от пота кожей напрягалась и перекатывалась, как живой шар. Я видел всё: как ягодицы сжимались при каждом шаге, как между ними появлялась тёмная влажная впадина, как ткань впивалась в самую чувствительную кожу. И эта белая полоска — след от трусиков? Или от их отсутствия? Я не знал. Но я видел, как капелька пота медленно стекала по задней поверхности бедра, оставляя блестящий след, скользя всё ниже, к той запретной впадине, куда мне нельзя было смотреть. Но я смотрел. Я смотрел и чувствовал, как внутри всё сжимается от желания, как член упирается в ткань шорт, как я ненавижу себя за эту похоть и одновременно хочу, чтобы она никогда не кончалась.

Но я смотрел.

Господи, я смотрел и не мог оторваться.

Член в шортах стоял уже не просто колом — он болел. Ткань тёрлась о головку при каждом шаге, и от этого было одновременно мучительно и приятно. Я поправил резинку трусов, пытаясь убрать давление, но это не помогло. Мысли путались. В голове крутились картинки: её голая задница, капельки пота, рука Виктора Петровича на её пояснице, её голос — «я люблю, когда силой».

Я замедлил шаг.

Пусть уходят вперёд. Пусть я окажусь в хвосте, где идут самые медленные и самые болтливые. Может, там я смогу отвлечься. Может, там мои мысли не будут крутиться вокруг одного и того же, как заезженная пластинка.

Я пропустил вперёд несколько человек — пару девчонок, которые о чём-то весело щебетали, парня с огромным фотоаппаратом на шее, ещё кого-то. И в итоге оказался в самой задней части группы, где шли человек десять: восемь парней и две девушки, которые явно были чьими-то подругами и держались чуть в стороне, но слушали очень внимательно.

Я не сразу понял, о чём они говорят. Вернее, о ком.

—. ..нет, ну я тебе серьёзно говорю, — вещал Дима, размахивая руками, как заправский оратор. — Ты посмотри на неё. И скажи мне, что она не давалка.

— Давалка — это слишком грубо, — лениво возразил Серёга. — Я бы сказал, она женщина с высокой социальной адаптацией.

Народ заржал.

— С высокой социальной, бля, адаптацией! — передразнил кто-то. — Серёг, ты где таких слов нахватался? В порно с субтитрами?

— В книжках, — ответил Серёга без тени смущения. — В отличие от вас, дегенератов, я иногда читаю.

— Ага, читает он, — хмыкнул Андрей, тот самый парень с фотоаппаратом на шее. — Книгу «Как развести тёлку на секс за пять минут». Автор — твой член.

— У меня хотя бы есть член, — парировал Серёга. — А у тебя — фотик. Ты им её снимаешь, потому что больше снять нечем.

— Да пошли вы оба, — беззлобно отмахнулся Андрей. — Я хоть заснял всё. Будет что вспомнить вечером в палатке. Одному. В темноте.

— Слышь, извращенец, — оживился кто-то из задних рядов, кажется, Костя, коренастый парень с вечно красными щеками, — ты её специально с разных ракурсов щёлкал, я видел. Особенно когда она нагибалась.

— А ты не смотрел, значит? — огрызнулся Андрей. — Не смотрел, как она шнурки завязывает? У тебя самого слюна до колен.

— Я смотрел, — честно признался Костя. — И слюна была. И не только слюна. Я, бля, три раза чуть не упал, потому что под ноги не смотрел. Только на жопу её. Это гипноз.

— Вот! — Дима поднял палец. — Гипножопа! Новое слово в науке. Записывайте.

— Я бы записал, — подхватил ещё один парень, Руслан, который до этого молчал и только ухмылялся, — но у меня руки заняты.

— Чем? — спросил Илья.

— Держу, чтобы не сорвать с неё шорты прямо на тропе.

Взрыв хохота. Даже девушки засмеялись — кто-то нервно, кто-то искренне.

— Ну так вот, — Дима не унимался, возвращаясь к роли ведущего, — почитай мне тогда лекцию, Серёг. Вот мы идём три часа. Впереди — наш дядя Витя и мамаша Сани. Они о чём болтают? Как думаешь?

— О погоде, — предположил кто-то.

— Охуеть о погоде! — Дима аж подпрыгнул. — Ты на её жопу посмотри. На его рожу посмотри. Он же её глазами ест. Да он её ещё на парковке раздел, облапал и выебал. Мысленно. А может, и не только мысленно — кто их знает, что они в кустах делали, пока мы рюкзаки поправляли.

— Да ладно, в кустах, — вмешался Костя. — Я на парковке рядом с ним стоял. Он как её увидел — у него аж челюсть отвисла. Я думал, он ей сразу предложит, прямо при всех. Типа: «Екатерина Игоревна, а давайте отойдём, маршрут обсудим».

— А она бы согласилась, — хмыкнул Руслан. — По глазам видно. Она сама его сканировала: какой, сколько, на сколько хватит.

— Не, — вмешался третий парень, Илья, высокий и тощий, с вечно прыщавым лбом. — До кустов ещё не дошло. Но к вечеру дойдёт. Виктор мужик конкретный, у него рука тяжёлая и член, наверное, как оглобля. Я с ним в прошлом году ходил — он себе всегда самую сочную тёлку из группы выбирает, и к концу похода она уже в его палатке живёт, вся красная и счастливая, еле ходит.

— И что, прямо при всех? — спросила одна из девушек, Карина, невысокая брюнетка с насмешливыми глазами и пирсингом в языке.

— А чё стесняться-то? — пожал плечами Илья. — Взрослые люди. Он ей, небось, сейчас рассказывает, как на озере красиво, как звёзды ночью видно, как у него палатка двухместная и спальник тёплый. А она ему: «Ой, Виктор Петрович, а вы меня согреете? А то я мёрзну по ночам». И всё, клюёт.

— Клюёт — не то слово, — вставил Костя и хрипло засмеялся. — Она уже заглотила наживку целиком. Вместе с леской и поплавком. И с крючком. И с грузилом. Скоро будет глотать кое-что другое, потвёрже и погорячее

— Фу, — сказала вторая девушка, Настя, спортивная блондинка с короткой стрижкой. — Она же старая.

— Старая? — Дима развернулся к ней всем корпусом. — Ты чё, Настюх, ослепла? Какая она старая? Это самая соковая милфа, которую я в жизни видел. Ты видела, какая у неё жопа? Это же не жопа, это планетарное явление.

— Планетарное явление, бля-а-ать! — застонал кто-то от смеха. — Диман, ты поэт.

— Я не поэт, — отмахнулся Дима. — Я просто зрячий. В отличие от некоторых. Вот скажи, Руслан, ты бы ей вдул?

— Спрашиваешь, — хмыкнул Руслан. — Я бы ей не просто вдул. Я бы ей устроил такой секс-марафон, что она бы забыла, как её зовут.

— Её зовут Екатерина Игоревна, — подсказал Илья.

— Я знаю. Я специально узнал. Ещё в автобусе. Подошёл к Сане и спросил: «Слушай, а как твою маму зовут?» А он такой: «Екатерина Игоревна». А я такой: «Красивое имя». А сам думаю: «Екатерина Игоревна, я бы вас прямо сейчас, на этом сиденье, раком поставил и в жопу оттарабанил».

— И Саня не понял? — спросил Андрей.

— Саня? Да Саня вообще ничего не понимает. Он сидит, в окошко смотрит. Как будто не с нами едет.

— Ну, может, он просто не хочет обсуждать свою мать, — предположил Серёга. — Это нормально. Не всем нравится, когда их маму называют планетарным явлением.

— Да ладно, — отмахнулся Дима. — Мы же не со зла. Мы с восхищением. Если бы у меня была такая мать, я бы всем говорил: «Смотрите, это моя мама. Да, она охуенная. Завидуйте молча».

— Ты бы говорил, — хмыкнул Костя. — А на самом деле ты бы её никому не показывал. Дома бы запирал. Чтобы никто не увёл.

— А ты бы увёл?

— Я бы попытался. Но она бы меня послала. Такие женщины не идут на поводу у парней. Они сами выбирают.

— Вот именно, — кивнул Серёга. — А она по ходу выбрала Виктора. И мы все это видим.

— Пока выбрала, — уточнил Дима. — Но поход только начался. Может, она ещё передумает. Может, ей надоест старый хрен и она захочет кого-то помоложе. Посвежее. С большей фантазией.

— У тебя фантазия — только на слова, — заметила Карина. — А на деле ты, небось, двух минут не продержишься.

— Проверим? — Дима подмигнул ей.

— Иди ты, — она фыркнула, но уголки губ дрогнули.

— Ладно, хорош, — подытожил Серёга. — А то мы реально уже час обсуждаем. Ещё немного — и я начну ревновать её к Виктору.

— Ты? Ревновать? — удивился Андрей.

— А что? Я тоже живой человек. И у меня тоже есть глаза.

— И член, — добавил Дима.

— И член. И он тоже хочет.

— О, глядите, она опять нагибается, — сказал вдруг Костя, и вся группа затихла. — Бля, ну это просто пиздец. Это не жопа. Это вызов. Брошенный лично мне.

— Лично тебе? Не льсти себе. Она для всех нагибается. Она щедрая. — хмыкнул Руслан. — Вот скажите мне, парни, только честно. Вы бы ей вдули?

Хор голосов ответил одновременно — громко, наперебой, как будто только и ждали этого вопроса:

— Да, ещё бы!

— Конечно.

— Хоть прямо сейчас.

— В жопу.

— Жёстко между булок.

— С разбега бы засадил.

Дима удовлетворённо кивнул, переглядываясь с каждым, и повернулся к девушкам:

— А вы что молчите? Осуждаете?

Карина хмыкнула и поиграла пирсингом — привычка, которую я уже успел заметить.

— Я не осуждаю, — сказала она медленно. — Просто странно, что она с сыном поехала. Это как-то... ну. Неудобно. Он же всё слышит и видит.

— А может, ей как раз это и нравится? — предположил Серёга. — Есть такой тип женщин. Им нужно, чтобы на них смотрели. Желательно все. Желательно при сыне. Это такой эксгибиционизм материнский. Она самоутверждается через мужское внимание, а сын служит... ну, свидетелем. Чтобы было перед кем стыдно. А стыд её заводит.

Я вздрогнул. Откуда он это знает? Откуда он так точно попал в точку?

— Ты прямо психолог, — сказала Карина с уважением.

— Я просто наблюдательный, — Серёга пожал плечами.

— Ага, наблюдательный, — хмыкнул Костя. — Ты пока наблюдаешь, другие действовать будут. Виктор вон уже действует. А ты сидишь и анализируешь.

— Анализ — тоже действие, — возразил Серёга. — Я собираю информацию. Чтобы потом действовать точнее.

— Куда точнее? — заржал Андрей. — Тут и анализировать нечего. Тут либо да, либо нет. Третьего не дано.

— Третьего как раз и не дано, — подхватил Руслан. — Зато первого и второго — сколько угодно.

— Тогда ответь мне, наблюдательный ты наш, — Дима остановился и повернулся к Серёге. — Как думаешь: она даёт в жопу?

Я чуть не упал. Сердце бухнуло в груди и провалилось куда-то в живот. Я хотел окликнуть их, сказать что-то резкое, потребовать замолчать — и не мог. Голос пропал. А член стоял так, что я боялся пошевелиться.

— Сложный вопрос, — Серёга сделал вид, что задумался. — Смотри. Жопа у неё — монументальная. Такие жопы просто так не даются природой. Это жопа для анала. Она создана, чтобы в неё входили. Это первое. Второе: женщина, которая надевает в поход такие шорты, явно не зажатая. Она готова к экспериментам. Третье: она едет с сыном, но при этом ведёт себя максимально вызывающе. Значит, у неё нет тормозов. Вывод: да, в жопу даёт. И любит.

— В жопу — это святое, — подал голос Костя. — Но я бы сначала в пизду. Разогреть. А потом уже в задницу. По-джентельменски.

— Какой ты джентльмен? — фыркнула Настя. — Ты трусы второй день не меняешь.

— Откуда ты знаешь? — Костя сделал вид, что оскорбился. — Я меняю. Просто они все одинаковые.

— Ага, одинаково грязные, — добавил Андрей. — Но сейчас не об этом. Сейчас о жопе. Я считаю, она даёт. И не только в жопу. Она и в рот берет. И глотает. По глазам видно.

— Что ты там видишь по глазам? — хмыкнула Карина. — Ты ей в глаза-то смотрел? Или только на жопу?

— Я везде смотрел, — честно признался Андрей. — И в глаза, и на жопу, и на грудь. У неё грудь своя, кстати. Я проверял.

— Как ты мог проверить? — удивилась Настя.

— По движению. Силиконовая не так колышется. А у неё — натуральная. Мягкая. Как две капли воды.

— Две дыни, — поправил Руслан. — Не капли воды, а дыни. Спелые. Сочные.

— Ладно, хорош про дыни, — перебил Дима. — Вернёмся к жопе. Значит, большинство считает — даёт. И в жопу даёт, и в рот, и глотает. А кто считает иначе?

— Я считаю иначе, — вдруг сказал Илья. — Она не даёт. Она сама берёт. Это разница. Она не ждёт, пока её трахнут. Она выбирает. И сегодня она выбрала Виктора.

— Бля, — выдохнул Костя. — Илюха дело говорит. Она реально как хищница. Я бы на её месте тоже Виктора выбрал. У него член, наверное, как оглобля. Она ж не просто так с ним трётся.

— А ты откуда знаешь про член? — спросил Дима.

— Догадываюсь. У него руки большие. А если руки большие — значит, и член.

— Это научный факт, — подтвердил Серёга. — Корреляция между размером ладони и длиной пениса. Где-то читал.

— В книжках своих? — ухмыльнулся Андрей.

— В интернете. Но это не важно. Важно, что он прав: если у Виктора действительно большой, то она не просто так его выбрала. Она хочет, чтобы её растягивали.

— Да хватит уже про члены! — взмолилась Карина. — У меня сейчас мозг взорвётся. И не только мозг.

— О, — Дима оживился. — У Карины не только мозг взрывается. Расскажешь?

— Иди в жопу, — отрезала она. — Как мамаша Санина.

Группа взорвалась хохотом.

— Бля, — выдохнул Илья, отсмеявшись. — Я бы тоже её... в жопу. Прямо в эту круглую, огромную...

— Мы поняли, Илюх, — перебил Дима. — Ты бы да! Ахахах. Да все бы были не прочь. Вопрос в другом: Виктору она сегодня даст или нет?

— Даст, — уверенно сказала Настя. — Я на неё на парковке смотрела. Она уже выбрала его. Ты заметил, как она ему улыбалась? Это не просто вежливость. Это приглашение. «Заходите, Виктор Петрович, располагайтесь. Вот моя пизда — она сегодня свободна».

— Грубо, — заметила Карина.

— Зато честно. Я бы на её месте тоже так сказала. Зачем ходить вокруг да около? Он мужик, она баба. Оба хотят. Чего тянуть?

— И ты так спокойно об этом говоришь? — Карина подняла бровь. — Тебя не бесит, что какая-то тётка под сорок будет трахаться с мужиком, пока мы тут... ну, в палатках спим?

— А меня это вообще не касается, — отрезала Настя. — Пусть трахается. Лишь бы стонала потише. А то ночью не уснуть будет.

— Не уснуть — это одно, — подал голос Руслан. — А вот если она будет орать, у меня встанет. И я не усну с членом. Придётся дрочить в спальнике.

— Это твои проблемы, — хмыкнула Настя. — Дрочи. Может, хоть так поумнеешь.

— Не поумнею. Я когда дрочу — только тупею. Особенно если думаю о ней.

— О, ты уже думаешь о ней? — Дима заулыбался.

— С сегодняшнего утра. Как только увидел. У меня теперь вместо мозга — одна сплошная картинка: она, раком, и я сзади.

— Живописно, — прокомментировал Серёга. — Прямо маслом пиши.

— Маслом — это потом. Сначала — спермой.

— Фу, бля! — Настя скривилась, но было видно, что она едва сдерживает смех.

— О, ты сомневаешься, что она будет стонать? — Дима вернулся к теме. — Да она будет орать. Я тебе гарантирую. Такие, как она, — они тихие и скромные снаружи, а в постели — конченые шлюхи. Чем громче стонут, тем сильнее кайфуют. И им плевать, кто слышит. Даже наоборот.

— Вот именно! — поддержал Андрей. — Она будет орать так, что у нас палатка ходуном ходить будет. Мы будем лежать и слушать, как Виктор её во все дырки дерёт. И ничего не сможем сделать.

— Почему не сможем? — возразил Костя. — Можем присоединиться.

— Вдесятером?

— А что? Она, судя по всему, не против. Может, ей как раз столько и надо. Может, она потому и поехала в поход — чтобы её целая палатка парней имела.

— Мечтай, — фыркнула Настя. — У тебя член не такого размера, чтобы о таком мечтать.

— Зато у меня энтузиазм, — парировал Костя. — А энтузиазм в сексе важнее размера.

— Это тебе так сказали?

— Это мне так сказал мой член.

Новый взрыв хохота.

— Особенно если сынок рядом всё слышит, — добавил Серёга, и это прозвучало как приговор. — Представляете: мы все там, она в центре палатки, а Саня лежит и слушает. И не знает, плакать ему или дрочить.

— Он дрочит, — уверенно сказал Дима. — Я видел, как он на неё смотрит. Он не просто сын. Он мужик. А мужик не может не хотеть такую женщину.

— Даже если это его мать?

— Даже если это его мать. Тем более если это его мать. Потому что запретное всегда слаще.

— Ты прям философ, — сказала Карина. — Грязный, пошлый философ.

— Я не философ. Я реалист. И я знаю одно: эта ночь будет громкой. Очень громкой. И мы все это услышим.

— А может, и не только услышим, — добавил Костя. — Может, и поучаствуем.

— Костя, ты неисправим, — вздохнула Настя.

— Я не неисправим. Я просто хочу трахнуть мамашу Сани. Как и все здесь. Кроме тебя, конечно.

— Кроме меня, — подтвердила Настя. — Но это не значит, что мне не интересно.

— О! — Дима поднял бровь. — Насте интересно! Слышали? Настя хочет посмотреть!

— Я хочу понять, — поправила она. — Понять, что в ней такого. Почему вы все с ума сходите. Может, я тоже так смогу.

— Ты? — Костя оглядел её с ног до головы. — Ты симпатичная, Настюх. Но до неё тебе — как до луны пешком. У неё опыт. У неё тело. У неё этот взгляд. Она одним взглядом делает то, что ты не сделаешь за час стараний.

— Это ты сейчас меня оскорбил или сделал комплимент ей?

— И то, и другое.

Настя хотела что-то ответить, но передумала и просто махнула рукой.

— Ладно, хорош, — подытожил Серёга. — А то мы уже не идём, а стоим. И обсуждаем. Уже полчаса обсуждаем. Надо догонять группу.

— Догоним, — отмахнулся Дима. — Она впереди. Мы её видим. И пока мы её видим — мы будем обсуждать. Потому что такая женщина не каждый день встречается. И не каждый поход.

— Это точно, — согласился Руслан. — Такой поход я запомню на всю жизнь. Даже если ничего не будет. Даже если она просто пройдёт мимо и улыбнётся. Я уже запомнил.

— А если будет — запомнишь вдвойне, — сказал Дима.

— Если будет — я вообще не забуду. До старости. Внукам буду рассказывать.

— Что ты им расскажешь? «Дети, однажды в походе я трахнул мать своего одногруппника»?

— Именно. И они будут мной гордиться.

— Или стыдиться.

— Или и то, и другое. Как Саня.

Меня затрясло.

Я шёл в десяти шагах позади и слышал каждое слово. Каждое грязное, мокрое, распалённое слово, которое впивалось в меня, как крючья. И я ничего не делал. Просто шёл, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, и слушал, как восемь парней и две девушки обсуждают мою мать так, будто она — общая игрушка, кусок горячего мяса, который можно делить на всех. Будто её тело — это тема для грязных шуток, её огромная круглая жопа — повод для спора, её будущие стоны — просто вопрос времени, а не тайна, которую я должен защищать. И самое страшное было в том, что я не мог с ними не согласиться. Я сам думал обо всём этом, пока шёл и смотрел на её покачивающиеся бёдра. Я сам хотел знать, даёт ли она в жопу — и как она стонет, когда ей входят туда. Я сам уже представлял, как она выгибается под Виктором, как её пальцы впиваются в спальник, как она просит ещё. Я сам мечтал, чтобы она стонала подо мной — чтобы я был тем, кто входит в неё, кто слышит её голос, кто чувствует, как она сжимается вокруг меня. И от этой мысли у меня стояло так, что каждый шаг причинял боль, смешанную с наслаждением.

Господи, я кончу прямо в шорты. Прямо здесь, на тропе, среди чужих людей, слушая, как мою мать называют шлюхой.

— А знаете, что самое смешное? — вдруг сказала Карина. — Она ведь реально думает, что она тут главная женщина. Что все парни на неё смотрят и хотят.

— Ну так они и смотрят, и хотят, — заметил Серёга.

— Это сейчас, — отрезала Карина. — Потому что мы идём и скучно. А вечером, в лагере, вы про неё забудете. Мы с Настей тоже не пальцем деланы. И шорты у нас тоже короткие.

— У вас по-другому, — сказал Дима примирительно. — Вы молодые, красивые, свои. А она — это... как десерт. Экзотика. Запретный плод. Мать одногруппника, бля.

— Я тебе дам «десерт», — Карина шутливо толкнула его в плечо. — Будешь свой десерт из общей палатки слушать, пока Виктор её в своей палатке дрючит.

— А может, все-таки её всей группой? — подал голос кто-то из парней, кого я не узнал. — Ну, как в том фильме. Групповуха в походе. Чтоб запомнила на всю жизнь.

— Ага, — хмыкнул Серёга. — А потом Саня нас всех изобьёт. Или наоборот — спасибо скажет.

— Саня? — Дима скривился. — Да Саня весь поход ходит с таким лицом, будто сейчас заплачет или обкончается. Ты на него посмотри. Он на мать свою смотрит так, что аж неловко.

Я замер.

— В смысле? — спросил Илья.

— В прямом. Я ещё на парковке заметил. Он с неё глаз не сводит. И не как сын. А как... ну, ты понимаешь.

— Да ладно, — не поверила Настя. — Он же сын. Это кровосмешение.

— Кровосмешение — это когда трахаются, — философски заметил Серёга. — А когда смотрят — это просто наблюдение. Хотя... если она действительно так оденется и будет так себя вести, то у любого встанет. Даже у сына.

— Особенно у сына, — добавила Карина, и в её голосе прозвучала какая-то странная удовлетворённость. — Потому что ему это запрещено вдвойне.

Я почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Они говорили обо мне. Они ВСЁ знали. Не знали — догадывались. Или просто стебались. Но каждое слово било точно в цель.

Я хотел догнать их и ударить Диму в лицо. Хотел закричать: «Заткнитесь, уроды! Это моя мать!». Хотел развернуться и уйти обратно, вниз, к городу, подальше от этого леса, этой жары, этих голосов, которые разбирали мою жизнь на цитаты для грязных шуток.

Но я не сделал ничего.

Просто опустил голову и продолжал идти. Потому что где-то глубоко внутри, в самой тёмной и стыдной части меня, мне нравилось это слышать. Нравилось, что они её обсуждают. Нравилось, что они хотят её. Нравилось, что они видят во мне соперника, пусть и жалкого. Нравилось, что моя мать — не просто мать, а Женщина с большой буквы «Ж»... с большой «Ж»... Такая, о которой говорят. Такая, о которой спорят. Такая, которую хотят.

— О, глядите, она опять нагибается, — сказал вдруг Дима, и вся группа затихла.

Я поднял голову.

Далеко впереди, там, где тропа делала крутой поворот, моя мама остановилась и нагнулась. Якобы завязать шнурок. Якобы поправить рюкзак. Шорты задрались так высоко, что стала видна нижняя складка ягодиц — та самая, где задница переходит в бедро. Солнце упало на открытую кожу, и она засияла, влажная от пота, гладкая, безупречная.

— Твою мать, — прошептал кто-то. — Она это специально.

— Конечно, специально, — кивнул Серёга. — И шнурок у неё не развязан. Я проверял.

— Как ты мог проверить? — удивилась Настя.

— Я смотрел. Весь подъём смотрю. У неё шнурки двойные и завязаны на узел. Они не развязываются.

— Значит, она даёт нам шоу, — подытожил Дима. — И я, бля, обожаю это шоу. Мамаша у Сани — просто огонь. Честное слово. Я бы её не только в жопу трахнул. Я бы на ней женился.

— Ты? Женился? — Карина рассмеялась. — Да ты же через неделю сбежишь.

— От такой? Ни за что. С такой жопой можно и потерпеть. И сына усыновить. Саня, иди сюда, я теперь твой папа!

Группа взорвалась хохотом. Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

А впереди мама выпрямилась, поправила волосы и пошла дальше. Шорты всё так же впивались в её ягодицы. Пот всё так же стекал по бёдрам. А я всё так же шёл следом, не в силах отвернуться.

Три дня. Три ебаных дня. Я не выживу.

Или выживу, но уже не в том виде, в котором сел в автобус.

***

Мы шли уже почти два часа, когда Виктор Петрович объявил привал.

Место он выбрал удачно: небольшая поляна, окружённая старыми соснами, с поваленным бревном, на которое можно было сесть, не боясь змей и муравьёв. Земля здесь была мягкая, покрытая толстым слоем рыжей хвои, и пахло так густо и сладко, что кружилась голова. Или, может, голова кружилась от другого.

Я сбросил рюкзак на землю и сел прямо на траву, вытянув гудящие ноги. Солнце стояло уже высоко и жарило нещадно. Футболка промокла насквозь — хоть выжимай. В горле пересохло, и я жадно глотал тёплую воду из бутылки, пока остальные рассаживались по поляне.

Мама села на бревно.

Она сделала это красиво — не плюхнулась, как я, а опустилась плавно, чуть скрестив ноги в щиколотках, выпрямив спину, положив руки на колени. Солнце пробивалось сквозь кроны сосен и рисовало на её коже золотые полосы — на плечах, на бёдрах, на голых икрах. Она достала из рюкзака бутылку с водой, открутила крышку, сделала глоток — и капелька потекла по подбородку, по шее, исчезла в ложбинке между ключиц. Я смотрел, как она двигается, и не мог оторваться.

Виктор Петрович подошёл к ней почти сразу. Даже не подошёл — подсел. Опустился на корточки рядом с бревном, загородив её от остальной группы своей широкой спиной. Но мне было видно. Я сидел метрах в пяти, чуть сбоку, и видел их обоих в профиль.

— Ну как, Екатерина Игоревна, не устали? — спросил он, и его голос звучал мягче, чем на парковке. Интимнее.

— Немного, — она улыбнулась и потянулась всем телом, выгнув спину так, что грудь натянула футболку до предела. Соски проступили отчётливо, твёрдые, тёмные, и я заметил, как взгляд Виктора Петровича на секунду задержался именно там. — Но приятно устала. Знаете, такая хорошая усталость, когда чувствуешь каждую мышцу.

— Знаю, — кивнул он. — После такого подъёма тело как будто просыпается. Особенно ноги. У вас, кстати, очень красивые ноги. И не только ноги.

Она рассмеялась — не смущённо, а скорее довольно. Как смеётся женщина, которая прекрасно знает, что у неё красивые ноги, но всё равно любит это слышать.

— Вы всем участницам похода такое говорите?

— Нет, — ответил он серьёзно. — Только тем, у кого правда красивые.

— И часто такие попадаются?

— За пятнадцать лет — может, пару раз. Включая сегодня.

Мама склонила голову набок и посмотрела на него долгим, оценивающим взглядом — тем самым, после которого мужчины обычно либо сдаются, либо идут в атаку. Виктор Петрович, судя по всему, был из вторых.

— Вы мне льстите, — сказала она.

— Я не умею льстить. Я инструктор, а не дипломат. Говорю как есть.

— Тогда скажите как есть: что вы обо мне подумали, когда я вышла из автобуса?

Она спросила это тихо, почти шёпотом, но я расслышал каждое слово. И он расслышал.

— Честно?

— Честно.

— Я подумал: «Этой женщине опасно ходить в походы».

— Почему опасно? — она улыбнулась, уже зная ответ.

— Потому что в лесу полно диких зверей, — он выдержал паузу. — И я не про медведей.

Мама откинула голову и засмеялась — открыто, звонко, запрокинув волосы назад. Виктор Петрович смотрел на неё и улыбался в усы, довольный своей шуткой. Я смотрел на них обоих и чувствовал, как внутри закипает ревность — горячая, липкая, как смола. Он с ней флиртовал. Открыто. Нагло. А она принимала это и подыгрывала.

— А вы, я смотрю, тот ещё зверь, Виктор Петрович, — сказала она, отсмеявшись.

— Я — нет, — он покачал головой. — Я как раз защитник. От зверей.

— И от кого же вы меня защищаете?

— Пока не от кого. Но вечером посмотрим. В лагере всякое бывает. Можно палатки перепутать, например.

— Надеюсь, вы поможете мне найти мою, если что? — она смотрела ему прямо в глаза.

— Можете вообще не искать, — он пожал плечами. — У меня двухместная. Места хватит.

Я чуть не поперхнулся водой. Это уже не флирт. Это прямое предложение. В лоб. Без экивоков. И она не возмутилась, не встала, не ушла — она продолжала сидеть и улыбаться, как будто услышала именно то, что хотела услышать.

— Я подумаю, — сказала она. — Но пока давайте дойдём до вершины. А то размечтаетесь раньше времени.

— Я не мечтаю, — ответил Виктор Петрович, поднимаясь. — Я планирую. Через час выходим. Отдыхайте, Екатерина Игоревна.

И он отошёл к своему рюкзаку — проверять снаряжение или просто сделать вид, что занят. А мама осталась сидеть на бревне, и её улыбка говорила яснее любых слов: она уже всё решила. Ещё на парковке. Ещё в автобусе. Может, ещё до того, как вообще согласилась на этот поход.

Я отвернулся, чтобы не видеть её лица. Но не видеть её было невозможно, потому что через минуту она встала, потянулась, поправила шорты и направилась к группе девушек, которые как раз собирались отойти в лес.

— Девочки, вы по нужде? Я с вами, — сказала она легко и просто, как будто они были её подругами.

Девушки переглянулись. Лена скривилась, но промолчала. Таня пожала плечами. Оля кивнула. И все четверо — мама, Лена, Таня и Оля — скрылись за деревьями.

Я проводил их взглядом и понял, что не могу оставаться на месте. Что-то внутри требовало пойти следом. Не чтобы подглядывать — нет, я не настолько больной. Просто... быть рядом. Слышать. Знать, что происходит.

Я поднялся, сказал первое попавшееся оправдание про «размять ноги» и медленно пошёл вдоль кромки леса, делая вид, что просто прогуливаюсь. На самом деле я шёл параллельно тому направлению, куда ушли девушки, и когда остановился за толстой сосной, до меня долетели голоса.

Они были метрах в пятнадцати. Я не видел их — только слышал. И этого было достаточно.

— Ой, какой здесь мох мягкий, — сказала мама. — Прямо ковёр.

— Ага, — сухо ответила Лена. — Только смотрите, чтобы муравьи не покусали за интимные места.

— Ничего, я быстро. Зато приятно. Вы попробуйте — тут и правда как перина.

Послышался шорох ткани, потом тихий смешок Оли, потом чей-то сдавленный вздох. Я прислонился спиной к сосне и замер, превратившись в слух.

— А как вы в этих шортиках вообще ходите? — спросила вдруг Таня. — Они же вам врезаются везде.

— Привыкла, — ответила мама спокойно. — Это вопрос практики. Я вообще люблю обтягивающее. Так удобнее двигаться. И мужчинам нравится. А когда мужчинам нравится — мне тоже приятно. Взаимный обмен.

— Удобнее? — переспросила Лена с явным скепсисом. — По-моему, наоборот. Они же короткие ужасно. И материал тонкий. Там же всё видно.

— А что именно видно? — спросила мама с лёгкой усмешкой в голосе.

Лена замешкалась.

— Ну... всё. Фигуру. Бёдра. Ягодицы.

— Так это же хорошо, — мама явно наслаждалась её смущением. — Я для того их и надела. Чтобы было видно. Красивое тело — не преступление. Его можно показывать.

— Так ведь жарко, — добавила она через секунду, как будто спохватившись. — А в таких шортах ветерок продувает. Очень приятно, кстати. Особенно когда без ничего.

— И где вы такие купили? — спросила Оля, и в её голосе звучало искреннее любопытство пополам с завистью. — Я себе тоже такие хочу.

— В одном маленьком магазинчике в центре, — ответила мама. — Могу адрес дать, если хотите. Там много интересного. Правда, размеры в основном для... ну, для тех, у кого есть что показывать.

Это был удар. Тонкий, элегантный, почти незаметный — но удар. «Для тех, у кого есть что показывать». Лена, плоская как доска, должна была это проглотить молча. И она проглотила.

— Понятно, — сказала она. — Значит, нам не подойдёт.

— Ну почему же? — мама, кажется, даже не поняла, что обидела её. Или сделала вид, что не поняла. — У вас тоже хорошая фигура. Просто другой тип. Для вашего типа — другие магазины. Но если хотите — я вам и те покажу. У меня целая коллекция... откровенных вещей.

— Коллекция? — переспросила Таня.

— Ну да. Для разных случаев. Для похода — одно. Для свидания — другое. Для вечера дома — третье. Хотя для вечера дома я обычно вообще ничего не надеваю.

Повисла пауза. Я слышал, как журчит жидкость, ударяясь о мох. Кто-то из них ещё писал. И в этой паузе Таня вдруг сказала:

— А вы часто в походы ходите? С Виктором Петровичем, я имею в виду?

— Первый раз, — ответила мама. — А что? Уже заметно что-то?

— Заметно что? — не поняла Таня.

— Ну, вы спросили так, как будто между нами что-то есть. А мы только познакомились. Но, — она сделала паузу, — может быть, к концу похода ваш вопрос станет актуальным. Посмотрим.

— Да так, — голос Тани стал напряжённым. — Просто вы с ним как старые знакомые общаетесь. Очень... близко.

Мама тихо засмеялась.

— Он интересный мужчина. Опытный. Знает, что говорит и что делает. С ним приятно беседовать. И не только беседовать, я думаю. А что, вас это удивляет?

— Нет, что вы, — ответила Таня, но её голос звучал фальшиво. — Просто заметила. Он на вас так смотрит...

— Как?

— Ну... как будто хочет съесть.

— Может, и съест, — мама снова усмехнулась. — Я не против. Иногда приятно, когда тебя хотят съесть. Это комплимент. Лучше, чем когда на тебя вообще не смотрят. Вы не согласны?

— Он вам нравится? — спросила Оля напрямик.

И тут мама сделала нечто гениальное. Она не ответила «да» и не ответила «нет». Она сказала:

— А вам?

И Оля замолчала. Потому что сказать «да» было стыдно, а сказать «нет» было ложью, и все это знали.

— Ну... он симпатичный, — пробормотала Оля. — Для своего возраста.

— Вот именно, — сказала мама. — Для своего возраста — очень даже. И возраст тут ни при чём. Главное — что у мужчины внутри. И снаружи, — она снова усмехнулась. — Снаружи тоже важно.

— Он взрослый, — сказала Лена. — Ему за сорок.

— Сорок четыре, — уточнила мама. — Он мне сам сказал. Но возраст — это же не приговор. Иногда взрослые мужчины гораздо интереснее молодых. У них есть опыт. Уверенность. Они знают, чего хотят, и не стесняются этого. И умеют обращаться с женщиной. Не как мальчики, которые думают только о себе. А как мужчины, которые думают о том, чтобы женщине было хорошо. Понимаете разницу?

— Понимаю, — сказала Таня, и в её голосе прозвучало что-то новое. Может быть, уважение. Может быть, любопытство.

— И чего же он хочет? — спросила она с вызовом. — От вас?

— Думаю, вы и сами догадались, — ответила мама, и в её голосе прозвучала та самая блудливая искра. — Того же, чего хотят все мужчины. Но я не спешу. Пусть помучается. Это полезно для мужчин. Когда они мучаются — они потом более... благодарные.

— И вы так спокойно об этом говорите? — не выдержала Лена. — Как будто это... нормально?

— А что — ненормально? Два взрослых человека хотят друг друга. Что в этом плохого? Мы не делаем ничего противозаконного. Мы не делаем ничего, что могло бы кому-то навредить. Мы просто... получаем удовольствие. Или будем получать. Это же естественно. Вы сами когда-нибудь это поймёте. Когда станете старше и перестанете стесняться своих желаний.

Девушки замолчали. Я слышал, как они завозились, поправляя одежду. Потом послышался шорох — видимо, мама натягивала шорты. И тут Оля вдруг выдохнула:

— Ой...

— Что? — спросила Лена.

— Ничего, — быстро сказала Оля, но было поздно.

— Ты чего? — настаивала Таня.

— Да просто... — Оля замялась. — Екатерина Игоревна, а у вас трусики... вообще незаметны. Я думала, вы в них, а вы...

— А я без них, — спокойно сказала мама. — В такую жару это лишнее. Лишняя ткань, лишнее раздражение. Попробуйте как-нибудь. Очень освежает. Особенно когда ветер. И мужчинам нравится, когда узнают. У них глаза загораются. Как у детей, которым показали конфету.

Я чуть не застонал вслух. Она без трусов. Она шла весь подъём без трусов. Её голая задница была в этих шортах, её голая пизда — если Оля успела заметить — была открыта ветру и солнцу. И Виктор Петрович, и Дима, и Серёга, и все остальные смотрели на неё, не зная, что там, под тканью, нет ничего. Или зная? Или догадываясь? Господи, да любой, у кого есть глаза, мог догадаться.

— Без трусов? — переспросила Лена, и её голос дрогнул. — В поход? Это же... негигиенично.

— Почему? — удивилась мама. — Я моюсь каждый вечер. И шорты у меня чистые. Влага испаряется быстрее, никаких инфекций. А вы бы попробовали. Очень удобно, честное слово. И приятно. Когда трётся ткань... ну, вы понимаете.

— Я как-то... не готова к такому, — пробормотала Оля. — А если кто-то заметит?

— А я и не прячу, — сказала мама. — Пусть замечают. Это же не стыдно. Стыдно — когда ты хочешь и боишься. А когда ты делаешь то, что хочешь — это не стыд. Это свобода. Попробуйте как-нибудь. Начните с малого. Без трусов по дому. Потом — на улицу. Потом — в поход. И вы поймёте, о чём я.

— Это дело привычки, — добавила она. — Как и всё остальное. И как секс. Сначала стесняешься, а потом не можешь остановиться.

Они вышли из леса через пару минут. Сначала мама — спокойная, сияющая, как будто и не было этого разговора. Потом Лена — бледная, с поджатыми губами. Потом Таня — с каменным лицом. И последней Оля — красная, смущённая, не знающая, куда девать глаза.

Я отошёл от сосны и вернулся к рюкзаку. Руки дрожали. В голове крутилось одно: она без трусов. Без трусов. Без ничего. Только шорты и футболка. И я представил, как она идёт по тропе, и ветер задувает под короткие штанины, и её половые губы — те самые, которые я никогда не видел, но тысячу раз воображал — трутся о грубую джинсовую ткань. И ей это нравится. Ей нравится, когда ткань трётся. Ей нравится, когда ветер. Ей нравится, когда смотрят.

Я сел на траву и закрыл лицо руками.

Тем временем девушки отошли к дальнему краю поляны и сбились в кучку. Я не слышал их — они были слишком далеко. Но я видел их лица. Лена что-то яростно шептала, размахивая руками. Таня кивала, сложив руки на груди. Оля молчала, но её глаза бегали от одной к другой.

Я сидел за бревном и не мог пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле. Член всё ещё стоял, упираясь в ткань шорт, и я ненавидел его, ненавидел себя, ненавидел каждое слово, которое доносилось из-за деревьев.

— Я тебе говорю, она ненормальная! — шипела Лена. — Ты видела? У неё там всё голое! Всё! Я когда мимо проходила, специально посмотрела. У неё пизда выбрита наголо, как у порнозвезды. И она сидит и ссыт при нас, ни капли не стесняясь!

— Да ладно! — ахнула Настя, которая как раз подошла вместе с Кариной. — Вы серьёзно? Прям совсем голая?

— Абсолютно, — подтвердила Таня. — Ни единого волоска. Всё выбрито. Чисто, гладко. Я сама видела. Она сидела на корточках, и там всё было видно. Всё. Каждую складочку.

— И пизда, и жопа, — добавила Лена. — Она сидела, а мы стояли. И эта сучка даже не попыталась прикрыться. Наоборот — ещё и раздвинулась пошире, когда увидела, что мы смотрим.

— Да ну, — не поверила Карина, но глаза её загорелись. — Специально?

— Специально, — кивнула Лена. — Я тебе говорю — она эксгибиционистка. Её заводит, когда на неё смотрят. Она от этого мокрая становится.

— Кстати, о мокрой, — Таня понизила голос. — Когда она писала, я заметила — у неё там всё блестело. И это была не только моча. Она реально текла.

— Фу! — скривилась Настя. — Текла? От чего?

— От возбуждения, дура, — Лена закатила глаза. — Она весь день без трусов. Шорты трутся о голую пизду. Мужики на неё смотрят. Она флиртует с Виктором. У неё уже, наверное, вся промежность мокрая насквозь.

— Бля-я-я, — протянула Карина. — Вот это детали. Вы прямо гинекологический осмотр устроили.

— А чего ей стесняться? — хмыкнула Таня. — У неё там всё в порядке. Жопа — во. Грудь — стоит. Пизда — голая. Она знает, что выглядит хорошо.

— Хорошо? — Лена аж задохнулась. — Тань, ты серьёзно? Она старая! Ей под сорок! У неё кожа скоро обвиснет, и вся эта жопа поползёт вниз. А она тут строит из себя королеву бала!

— Подожди, — перебила Настя, всё ещё переваривая новость. — Так она реально без трусов? Весь день? С самого автобуса?

— С самого автобуса, — подтвердила Лена. — Мы с Таней и Олей видели. Она присела в лесу, и под шортами — ничего. Голая жопа. Голая пизда. Всё голое. И она спокойно сидит, ссыт на мох и улыбается.

— И что, вы ей ничего не сказали? — спросила Карина.

— А что мы должны были сказать? — Лена всплеснула руками. — «Екатерина Игоревна, наденьте трусы, пожалуйста, а то у наших парней крышу сносит»? Да она этого и добивается!

— Оля вон спросила, где она такие шорты купила, — добавила Таня с усмешкой. — А она ответила: «В магазине для тех, у кого есть что показывать». Представляешь? Это она нам так сказала. Нам — у кого, типа, показывать нечего.

— Охренеть, — выдохнула Настя. — Вот это наглость.

— И не говори, — кивнула Лена. — А потом она ещё добавила: «Я люблю, когда ветер продувает». Типа, ей приятно, когда ткань трётся о голую пизду. Она это вслух сказала. При нас.

— И вы это спокойно выслушали? — изумилась Карина.

— А что нам было делать? Заткнуть ей рот? — Лена развела руками. — Она старше нас. Она мать нашего одногруппника. Мы не можем ей указывать. Но то, что она шлюха, — это факт. Мы все это видели.

— Ну, пока не поползла, — заметила Таня, возвращаясь к предыдущей теме. — И пока что все парни смотрят на неё. Ты видела Диму? Он с неё глаз не сводит. И Серёга. И Костя. И Андрей. И Руслан. Да все. Кроме Сани.

— Саня тоже смотрит, — тихо сказала Оля.

Все повернулись к ней.

— И давно ты здесь? — спросила Лена.

— Я никуда не уходила, — ответила Оля. — Просто молчала.

— И что ты видела?

— Я видела, как Саня на неё смотрит, — повторила Оля. — Он думает, что никто не замечает. Но я заметила. У него такое лицо... как будто он хочет и боится одновременно.

— Вот! — Лена подняла палец. — Я же говорила! Это семейка извращенцев. Мать — эксгибиционистка, сын — вуайерист. Идеальная пара.

— Виктор — старый козёл, — отрезала Лена, возвращаясь к мужикам. — Ему лишь бы помоложе. А она — просто доступная. Потому и клеится. Думаешь, он на молодых не смотрит? Смотрит. Просто молодые ему не дают, а эта с ходу ноги раздвигает и даст в первый же вечер.

— Ты думаешь? — тихо спросила Оля.

— Я уверена. Ты слышала их разговор? «Я подумаю». «Можете не искать палатку». Это же прямым текстом. Она сегодня будет с ним спать.

— И не только спать, — добавила Карина. — Если она уже без трусов и мокрая — значит, она готова. Она ждёт. Она хочет, чтобы её трахнули.

— Может, и не только с ним, — добавила Таня. — Ты заметила, как она на парней смотрит? Она их глазами ест. Я думаю, ей всё равно, кто. Лишь бы член был потвёрже.

— Да уж, — кивнула Настя. — С её запросами ей одного мужика мало. Ей надо, чтобы вокруг толпа стояла и дрочила на неё. Она от этого кайфует.

— Хуесосина, — зло сказала Лена. — Старая жопастая давалка. И самое противное — она ведь думает, что лучше нас. Понимаешь? Она смотрит на нас и улыбается, как будто мы дети, а она — женщина. А на самом деле она просто шлюха. Обычная шлюха, которая трахается со всеми подряд, потому что иначе ей не получить внимания.

— Да, — поддакнула Таня. — Знаешь, что меня бесит? Мы молодые, красивые, у нас всё впереди. А она приходит — и всё внимание уходит на неё. Просто потому что она готова раздвинуть ноги перед первым встречным.

— И без трусов ходит, — добавила Карина. — Это тоже помогает. Попробуй мы без трусов — нас бы назвали шлюхами. А она — «свободная женщина».

— Потому что она взрослая, — вздохнула Настя. — Ей можно. А нам — нет. Двойные стандарты.

— А может, нам тоже надо? — тихо предложила Оля.

Лена и Таня уставились на неё. Настя и Карина переглянулись.

— Что «тоже»? — переспросила Лена.

— Ну... одеваться так же. Вести себя так же. Может, тогда и на нас будут смотреть?

— Ты дура? — Лена аж покраснела от злости. — Ты хочешь быть как она? Хочешь, чтобы тебя называли шлюхой и обсуждали за спиной?

— А разве нас сейчас не обсуждают? — Оля пожала плечами. — Просто нас обсуждают как серых мышек, а её — как женщину.

— В этом что-то есть, — задумчиво сказала Карина. — Я бы тоже хотела, чтобы меня так обсуждали. Не как серую мышку. А как... ну, как нечто. Как явление.

— Становитесь явлением, — хмыкнула Лена. — Снимите трусы и идите вперёд. Посмотрим, что скажут парни.

— Может, и снимем, — вдруг сказала Настя.

Все уставились на неё.

— Ты серьёзно? — спросила Таня.

— Почему нет? — Настя пожала плечами. — Если ей можно, почему нам нельзя? Мы моложе. У нас тела не хуже. Может, даже лучше.

— У тебя грудь меньше, — заметила Карина.

— Зато у меня ноги длиннее. И задница упругая. И вообще — это не соревнование.

— Нет, это соревнование, — возразила Таня. — Именно соревнование. И она пока выигрывает. С разгромным счётом.

Повисло молчание. Лена открыла рот, но не нашлась что ответить.

— Знаешь, Оль, — сказала Таня медленно. — В чём-то она права. Эта... Екатерина Игоревна... она не просто так одевается. Она охотится. И охотится успешно. А мы сидим и кусаем локти.

— Ну и пусть охотится, — буркнула Лена. — Посмотрим, что от неё останется к концу похода. Когда все парни её поимеют и бросят. А ей ещё с сыном домой ехать.

— Кстати, о сыне, — Таня понизила голос. — Ты заметила, как он на неё смотрит?

Я замер.

— Да, — кивнула Лена. — Я ещё на парковке заметила. Это ненормально.

— Может, он просто переживает за неё? — предположила Карина.

— Ага, переживает, — хмыкнула Таня. — У него встаёт, когда он на неё смотрит. Я видела. Когда она нагнулась шнурок завязать, он чуть не кончил прямо в шорты.

— Да ладно! — ахнула Настя. — Ты прям видела?

— Абсолютно. У него стоял колом. Он пытался прикрыться рюкзаком, но я заметила. Он смотрел на её задницу и не мог оторваться. А потом, когда она выпрямилась и ушла, он остался стоять, красный как помидор. И руки дрожали.

— Это пиздец, — выдохнула Карина. — Он что, реально хочет свою мать?

— А ты как думаешь? — Лена скривилась. — Он с ней живёт. Видит её каждый день. Как она ходит по дому. Как одевается. А она, судя по всему, дома одевается ещё меньше, чем здесь.

— Может, она и при нём без трусов ходит, — добавила Таня. — Он же её сын. Ему можно.

— Это не «можно», — возразила Карина. — Это инцест.

— Инцест — это когда трахаются, — поправила Лена. — А когда смотрят — это ещё не инцест. Но близко.

— Фу, бля, — Настя скривилась. — Это какая-то семейка извращенцев. Мать ходит без трусов и флиртует со всеми подряд. Сын дрочит на мать и надеется, что никто не заметит. Просто идеально.

— Мама — шлюха, сын — дрочер, — подытожила Таня. — Идеальная пара.

— А знаете, что самое смешное? — вдруг сказала Карина. — Что мы сейчас стоим и обсуждаем это всё. Мы — пять молодых девушек — и всё наше внимание занято женщиной под сорок и её сыном. Это она нас сделала. Даже сейчас. Мы говорим не о парнях, не о себе, не о чём-то другом. Мы говорим только о ней. Она — центр нашего мира. Вот что обидно.

Повисла тишина. Лена хотела возразить — и не смогла. Таня отвела глаза. Настя закусила губу. Оля смотрела в землю.

— Ладно, — сказала наконец Лена. — Пошли. А то она ещё подумает, что мы её обсуждаем.

— А мы разве не обсуждаем? — спросила Оля.

— Мы не обсуждаем. Мы констатируем факты. И факт таков: сегодня ночью её будут трахать. А мы будем лежать в палатке и слушать. И ничего не сможем сделать.

— Может, и сможем, — тихо сказала Карина.

— Что ты имеешь в виду?

— Ничего. Просто мысль.

И они ушли. А я остался сидеть за бревном, глядя в землю и чувствуя, как пульсирует кровь в висках и между ног. Они видели. Они всё видели. Мой стояк, мои взгляды, моё возбуждение. Я думал, что хорошо скрываю, а на самом деле я был открытой книгой. Жалкой, потной, возбуждённой книгой, которую читали все, кому не лень.

Через несколько минут я услышал шаги. Лёгкие. Мягкие. Почти кошачьи.

— Саша, ты чего здесь сидишь? — мама стояла надо мной, уперев руки в бёдра. Солнце светило ей в спину, делая волосы золотыми, а лицо — тёмным, почти неузнаваемым. — Тебе плохо?

— Нет, — я поднял голову. — Всё нормально. Просто устал.

— Потерпи, сынок, — она наклонилась и погладила меня по голове. Тот самый материнский жест, от которого у меня всегда теплело внутри. Но сейчас от него стало только хуже. — На вершине отдохнём. Ты молодец, что пошёл. Я рада, что ты здесь.

Она улыбнулась, и в её глазах была та самая блудливая искра, которую я ненавидел и обожал одновременно. Я смотрел на неё и думал о том, что десять минут назад она сидела на корточках в лесу, раздвинув ноги, и писала на мох, и её голая пизда была видна посторонним девчонкам, которые теперь называют её шлюхой. И ей это нравилось. Она слышала их шёпот. Она знала, что они её обсуждают. И ей это нравилось.

— Мам...

— Что?

Я хотел сказать: «Зачем ты так одеваешься? Зачем ты с ними флиртуешь? Зачем ты позволяешь им смотреть?». Но вместо этого сказал:

— Ничего. Дай воды, пожалуйста.

Она протянула мне бутылку и пошла обратно к бревну, покачивая своей невероятной, круглой, голой под шортами задницей. А я смотрел ей вслед и понимал: я ни черта не могу с собой поделать. И она тоже не может. И, кажется, никто в этом лесу не может.

Через пятнадцать минут Виктор Петрович объявил подъём. Мы собрали рюкзаки и снова вытянулись в цепочку. Впереди была вершина. Впереди был лагерь. Впереди была ночь.

И я боялся её больше, чем когда-либо в жизни.

***

После привала тропа наконец выположилась.

Не то чтобы идти стало совсем легко — нет, подъём всё ещё чувствовался в икрах, в бёдрах, в пояснице, — но хотя бы исчезло это противное ощущение, что ты карабкаешься по бесконечной лестнице, у которой нет конца. Лес поредел, сосны расступились, и теперь справа открывался вид на долину: зелёное море, подёрнутое сизой дымкой, и где-то далеко внизу — серебряная нитка реки.

Группа растянулась. Кто-то шёл впереди с Виктором Петровичем, кто-то плёлся сзади, фотографируя каждый куст. А я вдруг оказался рядом с мамой. Не специально — так вышло. Она чуть замедлила шаг, пропуская вперёд очередную партию болтливых студентов, и я поравнялся с ней.

Мы шли молча минуту, может, две. Я смотрел под ноги, она смотрела вперёд. Потом она вдруг сказала:

— Красиво здесь, правда?

— Ага, — ответил я.

— В городе такого не увидишь. Там всё серое, плоское, а здесь — воздух другой. Прямо пьёшь его, а не дышишь.

Она сделала глубокий вдох, и её грудь поднялась под тонкой футболкой. Я тут же отвёл взгляд.

— Саш, — она повернулась ко мне. — Ты какой-то напряжённый весь день. Что-то случилось?

— Ничего.

— Я же вижу. Ты молчишь, смотришь в землю, с парнями почти не общаешься. Что-то не так?

Я хотел сказать: «Всё не так, мам. Всё. Ты одеваешься как порнозвезда, парни обсуждают твою задницу, девки называют тебя шлюхой, а у меня стоит уже три часа, и я не знаю, куда девать глаза, потому что ты моя мать, и я не должен на тебя смотреть, но я смотрю, и я ненавижу себя за это, и заодно ненавижу всех, кто смотрит на тебя тоже».

Я хотел сказать это. Но я сказал:

— Просто устал. И жарко очень.

— Понимаю, — она кивнула и вдруг протянула руку и поправила мне лямку рюкзака, которая сползла с плеча. Простой жест. Материнский. Её пальцы коснулись моей ключицы — тёплые, сухие, родные. — Ты у меня вообще не очень выносливый. В кого — не знаю. Я-то вон, как козочка скачу.

— Ты не козочка, — брякнул я и тут же прикусил язык.

— А кто же? — она улыбнулась, и в уголках глаз собрались крошечные морщинки.

— Не знаю. Лань. Или рысь. Кто-то более... грациозный.

— Ой, — она рассмеялась. — Скажешь тоже. Какая из меня лань? Я обычная тётка, которая в поход пошла за компанию с сыном. Думала, отдохну от города, от работы, от всего. А тут, оказывается, целая толпа молодёжи, и я среди них как белая ворона.

— Ты не белая ворона, — сказал я. — Ты... другая.

— В каком смысле?

Я молчал, подбирая слова. В каком смысле? В том смысле, что каждая девчонка в этой группе готова тебя убить от зависти. В том смысле, что каждый парень хочет тебя трахнуть. В том смысле, что я сам не знаю, кто ты для меня — мать или самая желанная женщина на свете.

— В хорошем смысле, — сказал я наконец. — Ты выглядишь лучше, чем они.

Мама посмотрела на меня долгим взглядом. Что-то мелькнуло в её глазах — нежность? удивление? или та самая блудливая искра, которую я так боялся увидеть, когда она смотрит на меня?

— Спасибо, сынок, — сказала она тихо. — Приятно слышать. Хоть ты, наверное, и привираешь.

— Не привираю.

— Ну, тогда вдвойне приятно.

Она взяла меня под руку. Просто взяла под руку — как делала сто раз до этого, на улице, в парке, в магазине. Но сейчас каждое прикосновение отдавалось электрическим разрядом. Её грудь коснулась моего локтя — мягкая, тёплая, без лифчика. Я почувствовал сосок сквозь две ткани — её футболку и мою — и чуть не споткнулся.

— Осторожно, — сказала она. — Тут корни.

— Вижу.

Мы прошли ещё немного. Впереди, метрах в тридцати, маячила спина Виктора Петровича. Сзади слышался гогот парней — они опять что-то обсуждали, но слов было не разобрать. А мы шли вдвоём, рука об руку, как нормальная семья, и на минуту мне показалось, что всё в порядке. Что я придумал все эти взгляды, намёки, шёпоты. Что она — просто мама, а я — просто её сын, и мы идём в поход, и вокруг красиво, и солнце светит, и ничего больше нет.

А потом она сказала:

— Как тебе Виктор Петрович?

И всё рухнуло.

— В каком смысле? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Ну, как человек. Как инструктор. Мне кажется, он довольно... интересный мужчина.

— Интересный?

— Да. Опытный. Уверенный. С ним спокойно. Чувствуется, что он знает, что делает. И в походе, и вообще.

Я молчал. Она продолжала:

— Он мне рассказал, что пятнадцать лет в горы ходит. Представляешь? Полжизни. У него и на Кавказе был, и на Алтае, и даже в Непале. Представляешь, какие он истории знает? Я бы с удовольствием послушала вечером у костра. Если он, конечно, согласится.

— Думаю, согласится, — сказал я глухо.

— Ты так думаешь? — она улыбнулась. — Ну, посмотрим. Может, он вообще не захочет со мной сидеть. У него вон целая группа молодых девушек. Что ему старая тётка?

Она это сказала специально. Я знал, что она это сказала специально. Она хотела услышать, что она не старая, не тётка, что она лучше их всех вместе взятых. И я должен был это сказать — потому что я сын, потому что я мужчина, потому что я не мог промолчать.

— Ты не старая, — сказал я. — И не тётка. И он будет с тобой сидеть. Он уже с тобой сидит. Весь поход.

— Ой, да ладно, — она отмахнулась, но глаза её блестели. — Просто мы идём в одном темпе. Вот и всё.

— Нет, не всё. Ты ему нравишься.

— Ты правда так думаешь? — она повернулась ко мне и заглянула в лицо. — Честно?

— Честно.

— Ну... может быть. Мне он тоже... симпатичен. Но ты не переживай, — она сжала мой локоть. — Я не собираюсь делать ничего такого, что могло бы тебя смутить. Ты мой сын, и ты для меня важнее всех инструкторов мира.

Я кивнул. Я хотел поверить ей. Я почти поверил. Но где-то глубоко внутри я уже знал: она сделает всё, что захочет. И ничто её не остановит. Ни я, ни приличия, ни страх перед сплетнями. Потому что она — такая. Потому что она живёт по своим правилам. Потому что стыд и возбуждение для неё — одно и то же.

— Ладно, Саш, — она вдруг отпустила мою руку. — Давай догонять группу. А то мы что-то отстали. Вон, Виктор Петрович уже оборачивается.

Она ускорила шаг, и её задница снова закачалась передо мной — огромная, круглая, невероятная. Я шёл следом и думал о том, что она сказала: «Я не собираюсь делать ничего такого, что могло бы тебя смутить».

Она не собиралась. Но она сделает. И я буду смущён. И возбуждён. И раздавлен. И счастлив.

Потому что это моя мать. И я люблю её. Люблю так, как не должен любить.

Тропа снова пошла вверх, и я перестал думать. Просто шёл. Просто смотрел. Просто ждал.

До лагеря оставалось меньше часа.

Продолжение следует...

!!!

Пожалуйста, поддержите меня через бусти: https://boosty.to/bw_story

Новые части серии рассказов и другие рассказы будут выходить там раньше, чем здесь. Кроме того там будут публиковаться эксклюзивные части, которых нет на сайте. Надеюсь они вам тоже понравятся! :)

***

Подписывайтесь! https://boosty.to/bw_story

Донаты приветствуются! ;) Ваша поддержка очень важна для меня