Я не спал.

Я лежал в темноте, уставившись в брезентовый потолок палатки, и считал про себя. Не овец — секунды. Минуты. Часы. С того самого момента, как тень Виктора Петровича скользнула к маминой палатке, прошло уже больше получаса. Я знал это точно, потому что мой телефон лежал под подушкой, и я каждые пять минут зажигал экран, чтобы посмотреть на время. Цифры менялись, а звуки — нет.

Стоны продолжались.

Они были то тише, то громче, то ритмичными, как метроном, то сбивчивыми, как дыхание бегуна. Иногда они затихали совсем — на минуту, на две, — и тогда я слышал только шёпот. Её шёпот. Его шёпот. Потом — снова шлепки, снова скрип, снова её голос, низкий и гортанный, как у кошки, которую гладят против шерсти.

Я лежал и слушал. И ненавидел себя за то, что слушаю. И за то, что не могу заткнуть уши. И за то, что член стоял так, что было больно.

В палатке было темно, душно, пахло потом и дымом костра. Девять парней спали вокруг меня на расстеленных спальниках — кто-то храпел, кто-то бормотал во сне, кто-то просто дышал глубоко и ровно. Я лежал с краю, у самого входа, и думал, что, может быть, храп и бормотание заглушат звуки из маминой палатки. Но они не заглушали. Ничто не заглушало.

Первым проснулся Дима.

Он спал слева от меня, через два спальника. Я услышал, как он заворочался, как зашуршал его спальник, как он сел и выругался шёпотом. Сначала я подумал, что ему просто приснился кошмар. Но потом он замер — и я понял, что он слушает.

— Бля, — прошептал он. Просто «бля», но с такой интонацией, что было ясно: он услышал.

Я закрыл глаза и сделал вид, что сплю. Дыхание ровное, лицо расслабленное. Я всю жизнь умел притворяться спящим — ещё с детства, когда мама заходила в комнату проверить, не читаю ли я под одеялом с фонариком. Сейчас этот навык пригодился.

Дима посидел минуту, прислушиваясь. Потом, судя по звуку, подполз к Серёге и толкнул его в плечо.

— Серёг. Серёга, просыпайся.

— М-м-м? — Серёга заворочался. — Какого хера, Диман? Сколько времени?

— Тихо. Слушай.

— Что слушать?

— Слушай, говорю.

Повисла пауза. Серёга прислушался. Из маминой палатки как раз донёсся особенно громкий стон — низкий, протяжный, заканчивающийся каким-то горловым всхлипом. И сразу за ним — ритмичные шлепки, частые и влажные. И мужской голос — Виктора: «Давай, сука, давай...»

— Твою мать, — выдохнул Серёга. — Это то, что я думаю?

— А ты как думаешь? — шёпот Димы был полон какого-то странного восторга. — Наш дядя Витя её дрючит. Прямо сейчас.

— Да ладно...

— Я тебе говорю. Я проснулся от того, что она кричала. Думал — сова орёт. А это не сова по ходу. Это Екатерина Игоревна ноги раздвинула.

В темноте кто-то ещё зашевелился. Илья. Его спальник был дальше, у дальней стенки палатки. Он приподнялся на локте и прошептал:

— Вы чего шепчетесь? Что случилось?

— Илюх, иди сюда, — позвал Дима. — Только тихо. Саню не разбуди.

— А что с Саней?

— Саню не надо будить. Ему лучше не слышать. Иди сюда.

Илья на четвереньках подполз к ним. Я слышал, как его колени шуршат по брезенту. Слышал, как он замер, прислушиваясь.

— Охренеть, — прошептал он. — Это чё, его маму...

— Да, — сказал Дима. — Его маму ебут. В данный момент. В соседней палатке. И судя по звукам — очень качественно.

— Пиздец, — выдохнул Илья. — Просто пиздец. Я думал, вы шутили весь день. А это реально...

— Реальнее некуда. Слушай.

Они замолчали. И в этой тишине было слышно всё: шлепки — размеренные, тяжёлые, как будто кто-то бил ладонью по мокрому камню, — и её голос, который то взлетал до высокого стона, то опускался до шёпота, до мольбы, до каких-то неразборчивых слов, среди которых мне послышалось «глубже». Или не послышалось.

— Глубже, — прошептал Дима. — Она сказала «глубже». Вы слышали?

— Я слышал, — сказал Серёга. — И ещё она сказала что-то про...

Её голос снова прорвался сквозь ночь — теперь громче, отчётливее, почти крик: «Да! Да! Вот так! Какой ты большой!»

В палатке повисла тишина.

— «Какой ты большой», — медленно повторил Илья. — Она сказала «какой ты большой». Про его член.

— Ну да, — подтвердил Дима. — А ты думал, про что? Про его чувство юмора?

— И часто она это... кричит? — спросил Илья.

— Я минут десять как проснулся, — сказал Дима. — За это время раза три кричала. Может, больше. И он её шлёпает. Слышишь?

Снова шлепок — громкий, звонкий, как выстрел. И сразу за ним — её вскрик, не боли, а удовольствия.

— Это он её по жопе, — сказал Серёга. — По голой жопе. Ладонью. И ей нравится.

— Откуда ты знаешь, что нравится? — спросил Илья.

— Ты её крик слышал? Это не боль. Это кайф. Она кайфует от того, что её шлёпают.

— Мазохистка, — подытожил Дима. — Я же говорил.

В этот момент с другой стороны палатки раздался шорох. Андрей. Он сел на спальнике и посмотрел на них заспанными глазами.

— Вы чего не спите? — спросил он громко, не понижая голоса.

— Тш-ш-ш! — зашипели на него все трое. — Тихо!

— Что? — он заморгал. — Что происходит?

— Андрюх, слушай, — сказал Дима.

Андрей прислушался. Его лицо, смутно видное в темноте, вытянулось.

— Это Виктор? — спросил он.

— А кто же ещё.

— И она... это... с ним?

— Ну не гимнастику же они там делают.

Из палатки мамы снова донеслись звуки — теперь более частые, более громкие, с явно нарастающим темпом. Шлепки сливались в один непрерывный ритм. Её стоны становились выше, громче, сбивчивее.

— О господи, — прошептала она. — Господи, да, да, ДА!

И потом — долгий, низкий, гортанный крик, который перешёл в какой-то всхлип, а потом в частое, прерывистое дыхание.

В палатке было тихо. Четверо парней сидели в темноте и слушали, как моя мать переживает оргазм.

— Кончила, — констатировал Серёга.

— Это и так понятно, — сказал Дима. — Весь лагерь слышал.

— Весь лагерь спит, — возразил Андрей. — Кроме нас.

— И кроме Сани? — спросил вдруг Илья.

Все обернулись в мою сторону. Я лежал неподвижно, с закрытыми глазами, дышал ровно. Спальник был натянут до подбородка. Лицо, надеюсь, расслабленное.

— Спит, — сказал Дима. — Счастливый. Не слышит.

— Или притворяется, — предположил Серёга.

— С чего бы ему притворяться?

— Ну, знаешь. Может, ему стыдно. Или наоборот — нравится.

— Заткнись, — сказал Андрей.

— А что? Я просто говорю. Это нормально. Он весь день на неё смотрел. Я бы тоже на его месте...

— Заткнись, — повторил Андрей твёрже. — Реально. Хватит.

Серёга замолчал.

— Давайте кого-нибудь ещё разбудим, — предложил вдруг Илья. — Пусть тоже послушают.

— Кого? — спросил Дима.

— Ну, Лёху. Или Костяна.

— Лёху не разбудишь, он снотворное выпил, — сказал Андрей. — А Костян просто спит как медведь.

— Давай попробуем.

Илья подполз к спящему на дальнем краю Косте — крупному парню, который храпел так, что заглушал даже мамины стоны. Он потряс его за плечо, похлопал по щекам — ноль реакции. Костя только перевернулся на другой бок и захрапел громче.

— Бесполезно, — сказал Илья, возвращаясь. — Он вообще не реагирует.

— Да и хрен с ним, — махнул рукой Дима. — Нам же больше.

— В смысле «больше»? — не понял Андрей.

— Ну, больше ни с кем делиться не надо. Эксклюзивный контент.

— Ты дурак, Диман.

— Я не дурак. Я ценю момент. Такого в нашей жизни больше не будет. Сидим ночью в палатке, в горах, и слушаем, как инструктор дрючит маму нашего одногруппника. Это эпично.

— Это пиздец, — поправил Серёга. — Но да, эпичный.

Из маминой палатки снова донеслись звуки. Теперь — другие: не шлепки, а что-то влажное, чавкающее, прерывистое. И её голос — приглушённый, как будто рот чем-то занят.

— Слышите? — Дима аж привстал. — Она ему сосёт.

Все замерли. Звуки были отчётливые: ритмичное движение, влажные хлюпающие звуки, иногда — её тихий стон, иногда — его голос: «Да, сука, вот так. Глубже. Бери весь.»

— «Бери весь», — повторил Илья. — Он ей в рот засунул до конца. Она что, глотает?

— Судя по звукам — да, — сказал Серёга. — У неё опыта много. Не в первый раз.

— Интересно, она сыну своему когда-нибудь такое делала? — вдруг сказал Дима.

Тишина.

— Ты про что? — спросил Андрей.

— Ну, в смысле. Может, она его тоже... ну, обучала. По-матерински.

— Заткнись, Дима, — сказал Серёга. — Это уже перебор.

— Да ладно, я шучу.

— Шутка хреновая.

— Согласен, — кивнул Андрей. — Давай без этого. Мы её обсуждаем — ладно. Но Саша тут ни при чём.

— Всё, молчу, — Дима поднял руки. — Молчу и слушаю. Она там сейчас отсосёт Виктору, и он снова её начнёт.

— Думаешь, будет продолжение? — спросил Илья.

— А ты как думаешь? Мужик час ждал, пока все уснут. Он просто так не остановится. У него ещё сил на полночи.

— Интересно, сколько ему лет? — спросил Андрей.

— Сорок четыре. Он сам говорил.

— И в сорок четыре можно вот так?

— Можно, как видишь. Если женщина такая. А она — такая. Это мы весь день наблюдали.

Звуки из палатки изменились. Чавканье прекратилось. Теперь слышался только шёпот — его и её, — а потом снова шлепки. Но теперь другие: более медленные, более глубокие, с каким-то особенным резонансом.

— Началось, — констатировал Дима. — Второй раунд.

— В жопе, — вдруг сказал Серёга.

— Что?

— Он ей в жопу засунул. Слышишь звук? Другой совсем. Более... тугой, что ли. И она стонет по-другому.

Я прислушался. Мама стонала иначе — низко, гортанно, с какими-то хриплыми нотками, которых не было раньше. И шлепки звучали глубже, тяжелее. И она что-то шептала — быстро, сбивчиво, — и среди этих слов мне послышалось «жопа» и «ещё».

— Она просит ещё, — сказал Илья. — В жопу. Просит ещё в жопу.

— Я же говорил, — Дима откинулся на спальник. — Жопа для анала. Весь день говорил. И никто не верил.

— Я верил, — сказал Серёга.

— Ты — да. А девчонки — нет. Вот проснутся завтра — расскажем.

— Если они сами не слышат. Там тоже, наверное, не спят.

— В женской палатке? Думаешь?

— А ты как думаешь? Она орёт на весь лес. Если уж Илья проснулся, а он спит как убитый, то девчонки и подавно не спят.

— Надо позвать их, — вдруг сказал Илья.

— Зачем?

— Ну... вместе слушать. Веселее.

— Ты дурак? — Серёга посмотрел на него. — Это женская палатка. Туда нельзя.

— А мы к себе позовём. Пошлём кого-нибудь.

— Кого? Ты пойдёшь?

— Нет, — Илья замялся. — Я не пойду. Там Ленка злая. Убьёт.

— Тогда сиди и слушай.

Они замолчали. Из маминой палатки снова донеслись стоны — теперь непрерывные, на одной высокой ноте, как будто она не могла остановиться. Шлепки стали чаще, тяжелее. Виктор что-то рычал — слов было не разобрать, но тон был приказной, грубый. И мама отвечала — «да, да, да, да» — в такт шлепкам.

— Бля, — выдохнул Дима. — Я больше не могу.

— Что не можешь? — спросил Андрей.

— Слушать. У меня член стоит так, что больно. Мне нужно... ну.

— Дрочи, — пожал плечами Серёга. — Мы отвернёмся.

— Тут Саня спит.

— Он спит. И вообще — ты же сам сказал, ему лучше не слышать. Пусть спит.

Дима завозился в спальнике. Я слышал, как он расстегнул молнию, как зашуршала ткань. Потом — тишина. И в этой тишине — звуки из маминой палатки, теперь ещё более громкие, и сдавленное дыхание Димы.

— Господи, — прошептал он. — Какая она сука. Какая же она сука. Я бы её...

— Тише ты, — оборвал его Андрей. — Давай без подробностей.

— Я тихо.

Прошло несколько минут. Стоны мамы стали громче, чаще. Виктор рычал всё громче — я слышал его даже сквозь брезент. «Давай, шлюха, давай, кончай, кончай от моего члена, кончай, сука...»

— Он её шлюхой называет, — прошептал Илья. — Прямо в лицо.

— А она и есть шлюха, — сказал Серёга. — В хорошем смысле.

— В хорошем смысле шлюх не бывает.

— Бывает. Это когда женщина любит трахаться и не скрывает этого. Как она.

Мама закричала. Громко. На весь лес. Это был не стон, не всхлип — это был полноценный крик, высокий и долгий, как сирена. «А-а-а-а-а! Да! Да-а-а-а! Ещё! Ещё-ё-ё!» И сразу за этим — мужской рык, низкий и утробный, полный животного торжества.

А потом — тишина.

Полная. Абсолютная. Только ветер за стенками палатки и где-то далеко плеск озера.

— Кончили, — сказал Серёга. — Оба.

— Это было... — Илья замолчал, подбирая слово.

— Эпично, — подсказал Дима, тяжело дыша.

— Я хотел сказать «страшно». Но «эпично» тоже подходит.

— А теперь что? — спросил Андрей. — Он уйдёт?

— Может, уйдёт. А может, останется до утра.

— Или она его выгонит и пойдёт за добавкой, — хмыкнул Серёга. — К нам, например.

— Ага, размечтался, — фыркнул Илья.

— Я не мечтаю. Я анализирую. Женщина, которая так стонет, явно не удовлетворяется одним разом. Ей нужно больше. Может, она сейчас передохнёт и снова начнёт. Или кого-нибудь ещё позовёт.

— Хватит, — сказал вдруг Андрей. — Я спать.

— Да какой спать, Андрюх? — возмутился Дима. — Тут такое происходит!

— Вот именно. Я устал слушать. Завтра тяжёлый день. И вообще — это как-то... нехорошо.

— Нехорошо? — переспросил Серёга. — Мы просто слушаем. Мы ничего не делаем.

— Мы обсуждаем. Грязно обсуждаем. Это уже не «просто слушаем».

— Ой, какие мы моралисты, — протянул Дима. — Андрюх, ты что, ни разу не обсуждал женщину за её спиной?

— Обсуждал. Но не так. И не про мать друга.

— Она не мать друга, — сказал Серёга. — Она женщина. Красивая, сексуальная женщина, которая сейчас трахается с мужиком. То, что у неё есть сын, ничего не меняет. Она не перестаёт быть женщиной.

— А Саша?

— Саша спит. И ему лучше не просыпаться.

Я лежал и слушал это. Слушал, как они обсуждают мою мать — как вещь, как объект, как тему для ночных разговоров. Слушал, как Дима дрочит под её стоны. Слушал, как Серёга анализирует её поведение с холодностью патологоанатома. Слушал, как Андрей пытается сохранить остатки приличий, но не уходит, не затыкает их, не делает ничего.

И я ничего не делал. Просто лежал. Притворялся спящим. Ждал.

Из маминой палатки снова донеслись звуки. Теперь тише, мягче — шёпот, смех, какой-то шорох. А потом — опять поцелуи, влажные и долгие.

— О, — оживился Дима. — Кажется, будет третий раунд.

— Я спать, — сказал Андрей и укрылся с головой.

— Я тоже, — сказал Илья. — Правда. У меня уже уши болят.

— Слабаки, — фыркнул Дима. — Серёг, ты со мной?

— Я посижу ещё. Интересно же, чем кончится.

— Кончится тем, что она выебет его до смерти, а утром мы найдём в её палатке труп с улыбкой на лице.

— Или наоборот, — хмыкнул Серёга.

Они тихо заржали. А я продолжал лежать и слушать, как моя мать снова начинает стонать — теперь тише, интимнее, как будто они решили, что на сегодня хватит громких криков, и теперь перешли на шёпот и нежные прикосновения. Но я слышал и шёпот. И прикосновения. И всё остальное.

Впереди была целая ночь.

И я знал: это ещё не конец. Это только начало. Виктор — только первый. Завтра будут другие.

Я закрыл глаза. Но не заснул. Я не спал уже целую вечность. И, кажется, не собирался спать до конца этого проклятого похода.

А в маминой палатке снова нарастал ритм. Снова шлепки. Снова стоны. Снова её голос — «да, да, да». И его — «какая сладкая пизда, сука, какая сладкая...».

Я зажмурился.

Господи, дай мне сил.

Или не давай.

Я уже сам не знал, чего прошу.

***

Прошло, наверное, минут сорок с тех пор, как Дима, Серёга, Илья и Андрей проснулись. А может, и больше — я потерял счёт времени. Телефон лежал под подушкой, но я боялся доставать его: свет экрана мог выдать меня. Так и лежал — с закрытыми глазами, с ровным дыханием, с абсолютно неподвижным лицом. Спящий. Не спящий. Притворяющийся.

В палатке было душно и влажно — пять разгорячённых тел, плотно задёрнутый полог, ни ветерка. Пахло потом, перегаром и чем-то ещё — тем острым, мускусным запахом, который бывает, когда несколько мужчин долго слушают, как трахают женщину. Дима, кажется, кончил — я слышал его сдавленное дыхание и тихий, почти беззвучный стон минут пятнадцать назад. Теперь он лежал расслабленный и молчал. Серёга что-то записывал в телефоне — подсвечивая экраном лицо, делал заметки. Андрей, судя по ровному дыханию, действительно уснул, несмотря на всё. Илья то ли спал, то ли просто молчал, придавленный тяжестью ночи.

А из маминой палатки продолжалось.

Теперь звуки были другими: не частые шлепки и громкие крики, а что-то медленное, тягучее, почти ленивое. Они явно взяли паузу, передохнули — я слышал их шёпот, тихий смех, позвякивание кружки (наверное, пили воду или коньяк), — а потом возобновили. Но теперь это был не бешеный марафон, а долгий, чувственный секс: размеренные толчки, низкие грудные стоны, долгие паузы, заполненные влажными звуками поцелуев.

— У них романтика, — прошептал Серёга, не отрываясь от телефона. — Не просто трах, а прям с чувствами.

— Слышишь, как она дышит? — отозвался Дима. — Как будто он её не членом, а душой...

— Ты поэт, Диман.

— Я серьёзно. Это не как в порно. Это по-настоящему. Она реально кайфует.

— С чего ты взял? — спросил вдруг Илья, который, оказывается, не спал.

— По звуку. У баб, когда они реально кайфуют, тембр меняется. Голос становится ниже, гортаннее. А когда симулируют — он высокий и заученный. У Кати тембр сейчас низкий. Очень низкий. Как виолончель.

— Виолончель, бля, — хмыкнул Илья. — Ты что, музыкант?

— Я меломан. И ценитель.

— Ценитель того, как трахают чужую мать?

— А ты нет?

Илья промолчал. Ответ был очевиден.

В этот момент снаружи послышался шорох. Не из маминой палатки — ближе. Кто-то шёл по траве, осторожно, но недостаточно тихо: хрустнула ветка, зашуршала ткань, кто-то споткнулся и тихо выругался женским голосом.

— Тихо! — прошептал Дима и замер. — К нам идут.

Через секунду полог палатки отдёрнулся, и в проёме показались три силуэта. Лена — высокая, остроплечая, с растрёпанными тёмными волосами, в короткой пижамной майке и шортах. За ней — Оля, пухленькая и испуганная, кутающаяся в спальный мешок, как в одеяло. И последней — Карина, невысокая, с пирсингом в языке, одетая в растянутую футболку с какой-то рок-группой. Все трое были босые, с влажными от росы ступнями, и выглядели так, будто не спали уже несколько часов.

— Пацаны, — прошептала Лена, заглядывая внутрь. — Вы слышите это?

— Заходите, — Дима махнул рукой. — Только тихо.

Девушки одна за другой заползли в палатку. Лена села рядом с Димой, Оля пристроилась у входа, Карина — чуть поодаль, скрестив ноги по-турецки. В палатке сразу стало тесно, но никто не жаловался.

— Мы думали, нам показалось, — зашептала Лена, и её глаза блестели в темноте. — Проснулись от крика. Я сначала на Настю подумала — может, кошмар. А потом слышу: «Да, глубже, ещё!» И понимаю — это не Настя.

— Это Екатерина Игоревна, — подтвердил Дима. — Уже часа полтора.

— Полтора часа?! — Оля округлила глаза. — И вы всё это время слушаете?

— А что нам делать? Беруши мы не взяли.

Из маминой палатки как раз донёсся очередной стон — долгий, низкий, переходящий в какой-то мурлыкающий звук. Все на секунду замолчали, прислушиваясь.

— Охренеть, — выдохнула Лена. — Она реально стонет. Как в порно. Я думала, в жизни так не бывает.

— Бывает, — сказал Серёга. — Если женщина раскрепощённая и мужик умелый. А Виктор, судя по всему, умелый. Он её уже два раза до оргазма довёл. Или три. Я счёт потерял.

— Три? — Карина подняла бровь. — Ты прям считал?

— Я записывал, — он показал телефон. — Тут график. Частота стонов, пиковые моменты, примерная продолжительность.

— Ты больной, — сказала Карина, но без осуждения. Скорее с удивлением.

— Я аналитик. Мне интересно.

— А мне интересно, — вдруг перебила Лена, — как она вообще может так стонать после целого дня похода? Я еле ноги волочу. Думала, рухну в спальник и умру до утра. А она... это...

— Это адреналин, — объяснил Серёга. — И дофамин. И эндорфины. Секс — мощный стимулятор. Особенно такой секс. С новым партнёром, в экстремальных условиях, при зрителях.

— При каких зрителях? — не поняла Оля. — Она же не знает, что мы слушаем.

— Она знает, — сказал Дима. — Она не может не знать. Тут слышимость — как в концертном зале. Она знает, что мы слышим. И её это заводит.

— Думаешь?

— Уверен. Ты бы слышала, что она кричала полчаса назад. «Ещё, ещё, в жопу, да!» Это не для себя. Это для аудитории.

Лена покачала головой и вдруг усмехнулась — зло, с прищуром.

— Шлюха она. Самая настоящая. Не в переносном смысле — в прямом. Взрослая тётка, мать, а ведёт себя как последняя блядина. Я с самого начала говорила. Ещё на парковке. Помните?

— Помним, — кивнул Илья.

— А вы мне не верили. Говорили — «Лен, ты преувеличиваешь, Лен, она просто стильная, Лен, она просто ухоженная». Ну и что теперь? Стильная и ухоженная стонет на весь лес, пока её дрючит инструктор?

— Никто не спорит, — примирительно сказал Дима. — Ты была права. С самого начала права. Она — шлюха. Но шлюха красивая.

— Красивая, — согласилась Лена. — Этого не отнять. Но суть от этого не меняется.

В маминой палатке что-то изменилось. Стоны стали громче, чаще — очевидно, темп снова нарастал. И сквозь них прорвался голос Виктора — низкий, хриплый, приказной:

— На колени. Давай. Вот так. А теперь соси. Глубже. Возьми весь. До конца.

Все в палатке замерли.

— Он ей приказывает, — прошептала Оля. — И она... слушается?

— А ты не слышишь? — ответила Лена. — Слышишь звук? Это минет. Глубокий. С глотанием.

Действительно, из маминой палатки доносились характерные влажные звуки — ритмичные, глубокие, иногда прерываемые её приглушённым стоном и его тяжёлым дыханием.

— «Возьми весь до конца», — медленно повторил Серёга, делая очередную пометку в телефоне. — Это значит, что у него член длиннее, чем глубина её рта. И он заставляет её преодолевать рвотный рефлекс.

— Боже, Серёж, — поморщилась Карина. — Зачем ты это анализируешь?

— Чтобы понять. Это интересный кейс. Женщина, которая весь день изображала скромную мать, ночью делает глубокий минет малознакомому мужчине, пока её сын спит в двадцати метрах. Это не просто секс. Это демонстрация.

— Демонстрация чего? — спросила Оля.

— Свободы. Она показывает — я делаю что хочу. Мне плевать на мнение окружающих. Мне плевать на приличия. Я хочу — и я беру.

— Или отдаю, — добавила Лена. — В данном случае — отдаёт. Своё горло. Свою жопу. Своё достоинство.

— Достоинство — понятие относительное, — заметил Серёга.

— Ой, да брось ты свою философию! — Лена махнула рукой. — Она — давалка. Обычная давалка, которая без трусов ходит, потому что в любой момент готова раздвинуть ноги. И не надо тут про свободу и раскрепощение. Свобода — это когда ты имеешь выбор. А у неё выбора нет. Она зависима от мужского внимания. Это не свобода — это рабство.

— Ну ты загнула, — хмыкнул Дима.

— Ничего я не загнула. Я в психологии разбираюсь. У неё — зависимость. Сексуальная аддикция. Она не может без этого. Ей нужно, чтобы её хотели, хвалили, лапали, трахали. Без этого она — пустое место. Поэтому она так оделась. Поэтому она без трусов. Поэтому она сейчас там, с Виктором.

— Может, ей просто нравится секс? — спросила Карина. — Может, она просто живая женщина с потребностями?

— Живая женщина с потребностями не стонет на весь лес, — отрезала Лена. — Она уважает окружающих. А этой плевать. Ей главное — чтобы её дрючили. И чем больше людей об этом знают — тем лучше.

В этот момент из маминой палатки донёсся громкий шлепок — не по телу, а как будто ладонью по лицу. За ним — второй. И её голос: «Да, да, ещё! Бей!»

В палатке повисла гробовая тишина.

— Он её бьёт, — прошептала Оля. — По лицу.

— И она просит ещё, — добавил Илья.

— Это уже не просто секс, — сказал Серёга. — Это БДСМ. Лёгкая форма, но тем не менее. Доминирование и подчинение. Он — доминант, она — сабмиссив. Ей нравится, когда её унижают, бьют, приказывают.

— Откуда ты всё знаешь? — спросила Карина.

— Я же говорил. Книжки читаю. И порно смотрю. Но тут — живой пример. Это интереснее.

— Интереснее? — Лена фыркнула. — По-моему, это просто мерзко. Она позволяет себя бить. По лицу. Как последнюю блядь. И ей нравится.

— А что в этом плохого? — вдруг спросила Карина.

Все уставились на неё.

— В смысле? — не поняла Лена.

— Ну, если ей нравится, и ему нравится, и они взрослые люди — что в этом плохого? Вы говорите «шлюха», «давалка», «мерзко». Но она никого не насилует. Она не изменяет мужу — она в разводе. Она не бросает ребёнка — Саша здесь, в соседней палатке, и он спит. Что она делает не так?

— Она позорит сына, — сказала Лена.

— Чем? Тем, что занимается сексом? Саша спит. Он не слышит. А если бы и слышал — это её личная жизнь. Она имеет право.

— Имеет, — согласилась Лена. — Но мы имеем право называть вещи своими именами. Она — шлюха. И я не вижу причин этого не говорить.

— Тогда назови Виктора кобелём, — предложила Карина.

— Легко. Он кобель. Старый похотливый кобель, который пользуется тем, что одинокая женщина хочет внимания.

— А мне кажется, она его использует, — тихо сказала Оля. — Не он её, а она его.

— Что? — Лена повернулась к ней. — Ты серьёзно?

— Ну да. Он весь день за ней ходил. Он ей коньяк наливал. Он палатку специально рядом поставил. Это он её добивался. А она просто... согласилась.

— Просто согласилась? — переспросила Лена. — Оль, ты слышишь, что она там вытворяет? Это не «просто согласилась». Это «активно участвует».

— Я слышу, — кивнула Оля. — Но она всё равно... главная. Понимаете? Он ей приказывает — а она позволяет. Он её бьёт — а она просит ещё. Это как будто он думает, что контролирует ситуацию, а на самом деле она. Потому что если она встанет и уйдёт — всё кончится. А он без неё не может.

Повисла пауза. Все переваривали эту мысль.

— А Олька права, — сказал вдруг Серёга. — Я не подумал об этом с такой стороны, но да. Формально доминирует Виктор — он приказывает, он бьёт, он управляет темпом. Но реально — доминирует она. Потому что всё происходит только с её согласия. Она — центр. Она — источник. Это её игра.

— Игра в шлюху, — добавила Лена.

— Пусть так. Но она в ней — королева.

Из маминой палатки снова донеслись стоны — теперь громкие, на грани крика. Темп нарастал. Шлепки стали такими быстрыми, что сливались в один непрерывный звук. Виктор рычал что-то неразборчивое. Мама кричала: «Да! Да! В жопу! В жопу давай!»

— Опять в жопу, — констатировал Дима. — У них там прям марафон анальный.

— Я не понимаю, — сказала Оля. — Это же больно. Зачем ей туда?

— Не больно, если правильно подготовиться, — ответил Серёга. — И некоторым это приносит особое удовольствие. Там много нервных окончаний.

— И она, судя по звукам, из этих «некоторых», — добавила Лена. — Ей нравится в жопу. Нравится, когда бьют. Нравится, когда приказывают. Полный набор. Хуесоска и блядь.

— Хуесоска? — переспросила Карина. — Ты откуда это слово знаешь?

— Из жизни. Есть такие женщины. Они сосут, глотают, дают в жопу, позволяют себя бить — и им это нравится. Их так и называют.

— Грубо.

— Зато честно.

Мама закричала — громко, на весь лес, с каким-то животным подвыванием. Этот крик длился секунд десять, пятнадцать, потом оборвался на высокой ноте, перешёл в частые всхлипы, в шёпот: «Господи, господи, господи...»

— Кончила, — сказал Дима. — От члена в жопе кончила.

— Откуда ты знаешь, что именно в жопе? — спросила Оля.

— Потому что перед этим она кричала «в жопу давай». И потому что звук изменился — слышишь? Теперь тихо. Значит, он вышел из неё. Или кончил внутрь. Или...

— Диман, хватит, — оборвала Карина. — Реально. Слишком много подробностей.

— Так мы же все здесь ради подробностей, — возразил он.

— Я — нет, — сказала Карина. — Я здесь, потому что не могу уснуть. И потому что Ленка сказала: «Пошли проверим». И Олька согласилась. А я пошла за компанию.

— И что думаешь? — спросил Серёга.

— Думаю, что мы все тут — как зрители в театре. И актёры играют для нас. А мы сидим и обсуждаем.

— Актёры не знают, что мы смотрим.

— Знают, — сказала Карина. — Как ты сам сказал — тут слышимость как в концертном зале. Они знают. И играют для нас. Особенно она.

В палатке стало тихо. Из маминой палатки доносились только шёпот и редкие поцелуи. Видимо, они снова взяли паузу. Или, может быть, закончили. Но что-то подсказывало мне, что не закончили. Слишком рано. Слишком много энергии осталось в воздухе.

— Знаете, что я думаю? — вдруг сказала Лена. — Я думаю, мы должны к ним пойти.

— Что? — Карина уставилась на неё. — Ты с ума сошла?

— Нет. Просто подумайте. Она там, он там. Они явно не против компании — она весь день нам показывала, что она открыта. Может, они ждут, что кто-то присоединится.

— Лен, это безумие, — сказала Оля. — Это же мама Саши.

— И что? Саша спит. А она — не просто мама Саши. Она — женщина, которая хочет, чтобы её трахали. Ты сама говорила — она главная. Она контролирует. Вот пусть и проявит свою власть. Пусть возьмёт ещё кого-нибудь.

— Ты предлагаешь себя? — спросил Дима.

— Нет, — Лена усмехнулась. — Я предлагаю вас. Парней. Вы же весь день мечтали её трахнуть. Вот вам шанс.

Парни переглянулись.

— Я не пойду, — сказал Андрей, который, оказывается, проснулся и слушал. — Это неправильно.

— А я, может, и пошёл бы, — сказал Дима. — Но не сейчас. Она с Виктором. Это будет неловко.

— А после него? — Лена прищурилась. — Когда он уйдёт? Ты бы пошёл?

Дима замялся. Я видел в темноте, как он облизал губы.

— Может быть, — сказал он наконец.

— Вот и славно, — Лена кивнула. — Значит, ждём. Когда Виктор выйдет — ваша очередь её ебать.

— Ты говоришь так, как будто это охота, — заметила Карина.

— А это и есть охота, — сказала Лена. — Только дичь сама бежит в капкан.

И она засмеялась — тихо, зло, горько. И никто не засмеялся в ответ.

А в маминой палатке снова начали нарастать стоны. Третий раз. Или четвёртый. Я уже сбился со счёта.

И я лежал, закрыв глаза, и думал о том, что сказала Лена. О том, что будет, когда Виктор уйдёт. О том, что будет, если Дима действительно пойдёт к ней. Или Серёга. Или оба сразу.

И самое страшное — я думал, пойду ли я сам. Если она согласится на других, почему она должна отказать мне? Я — её сын. Тот самый, которого она любит больше всех. Тот самый, который никогда не получит того, что так легко отдаёт чужим.

Или получит?

Эта мысль ударила меня, как током, и я зажмурился сильнее.

Спать. Надо спать. Надо притворяться. Надо дожить до утра.

А в палатке тем временем Лена продолжала:

— Слушайте. Слышите? Опять в жопу. Она просто ненасытная. Честное слово — если бы я была мужиком, я бы её выебала так, что она бы неделю сидеть не могла.

— Ты не мужик, — сказала Карина.

— Жаль. Иногда хочется.

И все снова замолчали, слушая, как моя мать стонет в двадцати метрах от нас. В четвёртый раз. Или в пятый.

***

Время перевалило за два часа ночи.

Я знал это точно, потому что, когда Андрей завозился на своём спальнике и полез за телефоном, экран на секунду осветил его лицо, и я успел заметить цифры: 2:17. Почти половина третьего. Мы слушали это уже больше двух часов.

Андрей, взглянув на время, выругался шёпотом, отложил телефон и снова укрылся с головой. Через минуту он уже дышал ровно и глубоко — уснул. Илья тоже отрубился: он лежал, свернувшись калачиком у дальней стенки палатки, и тихо посапывал. Их можно было понять: день был тяжёлый, алкоголь сделал своё дело, и даже такие звуки не могли держать их в сознании вечно.

Но остальные не спали.

Дима, Серёга, Лена, Оля и Карина сидели полукругом в центре палатки, на расстеленных спальниках, и говорили вполголоса. Они уже не шептались — просто говорили тихо, как говорят ночью на кухне, когда за стенкой спят родители. Они привыкли к звуковому фону из маминой палатки. Он стал частью ночи — таким же естественным, как плеск озера или крик совы.

И этот фон продолжался.

Маму ебали качественно, долго, со вкусом. Это не был быстрый перепихон двух тел, которые спешат получить разрядку. Это был секс-марафон — с перерывами на шёпот и смех, с глотками коньяка из горла, с новыми позами и новыми звуками. Я слышал, как она стонала. Слышал, как он командовал «покажи жопу» — и представлял, как она встаёт раком, выгибает спину, разводит ягодицы руками. Слышал, как он говорил «какая сладкая пизда» — низко, хрипло, почти рыча.

И они в палатке тоже всё это слышали.

— Нет, вы послушайте, — Лена подняла палец, призывая к тишине. — Опять.

Из маминой палатки донёсся характерный звук — не шлепок, а что-то более глубокое, более тугое, с влажным чавканьем.

— В жопе, — сказал Серёга буднично. — Опять в жопе. Это у них уже третий заход туда.

— Четвёртый, — поправил Дима. — Я считал.

— Ты серьёзно считал?

— А что мне ещё делать? Я два часа лежу и слушаю. Поневоле начнёшь считать. Первый раз — полчаса назад, когда она орала «в жопу давай». Второй — минут через пятнадцать, когда он её перевернул и снова туда. Третий — когда она сама села сверху и сама насаживалась, ты слышал, как она стонала? Это было...

— Я слышала, — перебила Лена. — Она кричала: «Я сама, я сама, дай я сверху». И сама на член села. Жопой.

— Вот именно. Это был третий. А сейчас четвёртый. У неё там, наверное, уже всё растянуто. А ей всё равно нравится.

— Шлюха конченая, — Лена покачала головой. — Я вам говорила. Ещё на подъёме говорила. Вот, слушайте. Слушайте, как старую жопастую давалку дрючат в задницу, пока её сын спит в двадцати метрах.

— Лен, ну хватит уже, — поморщилась Карина. — Мы поняли твою позицию. Ты можешь без оскорблений?

— А как её называть? Леди? Принцессой? Женщиной с повышенной сексуальной потребностью? — Лена фыркнула. — Нет уж. Я называю вещи своими именами. Она — шлюха. Хуесоска. Блядина. Давалка. И то, что она трахается с инструктором, пока мы все слушаем — это лишнее подтверждение.

— А мне кажется, ты ей завидуешь, — спокойно сказала Карина.

— Что? — Лена аж поперхнулась. — Я? Завидую? Чему? Тому, что её дрючат в жопу при всех?

— Тому, что она может себе это позволить. Тому, что ей плевать, что о ней думают. Тому, что она получает удовольствие, а ты сидишь тут и злишься.

— Я не злюсь!

— Злишься. Ты вся кипишь уже два часа. Ты даже покраснела.

— Я покраснела, потому что душно!

— Да? А по-моему, потому что ты возбуждена.

Лена открыла рот и закрыла его. В темноте было плохо видно, но мне показалось, что она действительно покраснела. Или, может быть, это был просто отсвет луны, просочившейся сквозь брезент.

— Я не возбуждена, — сказала она наконец.

— А я возбуждена, — вдруг призналась Оля. Все повернулись к ней. — Ну, правда. Я не хотела говорить. Но когда я слышу эти звуки... у меня там... мокро.

— Оль! — Лена уставилась на неё. — Ты чего?

— А что? Это физиология. Мы слушаем, как трахаются, уже два часа. Было бы странно, если бы я НЕ возбудилась. Вы все возбуждены. Просто не признаётесь.

— Я — да, — сказал Дима. — Я давно признался.

— Я тоже, — кивнул Серёга. — И что? Это нормально.

— Нормально — это когда ты дрочишь под звуки секса чужой матери? — спросила Карина.

— Я не дрочу, — сказал Серёга. — Я анализирую.

— Ага, конечно. Просто у тебя ширинка расстёгнута.

Серёга опустил глаза, тихо выругался и застегнул ширинку. Дима заржал — тихо, в кулак.

— Ладно, — сказала Лена. — Допустим, мы все возбуждены. Это не меняет того факта, что она — шлюха. Просто мы все — извращенцы, которые слушают, как трахают шлюху.

— Почему извращенцы? — спросила Оля. — Почему нельзя просто... ну, принимать это? Она красивая женщина. Виктор — симпатичный мужчина. Они занимаются сексом. Нам слышно. Мы слушаем. Что тут такого?

— А то, Оль, — Лена наклонилась к ней, — что мы все тут сидим и ждём, когда Виктор уйдёт, чтобы кто-нибудь из парней пошёл туда и трахнул её тоже. Ты сама этого хочешь. Ты хочешь, чтобы Дима или Серёга пошли к ней. Чтобы мы слушали, как её ебут по кругу. Разве нет?

Оля молчала.

— Вот видишь. Ты молчишь, потому что я права.

— Я молчу, потому что не знаю, — тихо сказала Оля. — Я правда не знаю. Это всё так... странно. Я никогда не была в такой ситуации. Я не знаю, чего я хочу.

— А я знаю, — сказал Дима. — Я хочу её трахнуть.

— Серьёзно? — Карина подняла бровь. — Вот прямо сейчас?

— Ну, не сейчас. Сейчас там Виктор. Я не хочу мешать. Но когда он уйдёт... почему бы и нет?

— Потому что она мать Саши? Потому что это странно? Потому что она вдвое старше тебя? Потому что завтра утром ты посмотришь ей в глаза и не будешь знать, что сказать?

— А что мне говорить? «Спасибо»?

Лена и Серёга заржали. Карина закатила глаза.

— Ты невыносим, — сказала она.

— Я честен, — возразил Дима. — Я весь день на неё смотрел. Я весь день хотел её. Я слушал, как она стонет, и думал только об одном: «Почему там Виктор, а не я?». Я не лицемер. Я признаю — да, я хочу её. И если она согласится — я пойду.

— А если не согласится? — спросила Оля.

— Тогда не пойду. Но почему она должна не согласиться? Она явно любит секс. Она явно любит, когда её хотят. Может, ей понравится молодой парень. Может, она захочет разнообразия. Может, она вообще захочет всех.

— Всех?

— Ну, не всех. Но многих. Ты слышала, как она кончает? Она ненасытная. Ей одного мужика мало.

— Это уже оргия получается, — сказал Серёга.

— А что такого? — Дима пожал плечами. — Мы в горах, в лесу, кругом никого. Только мы, она и ещё три девчонки. Если она захочет — почему бы и нет?

— Потому что это как-то... грязно? — предположила Оля.

— А что плохого в грязи? Грязь — это часть секса. Секс вообще грязный. Пот, сперма, слюна, смазка. Это естественно.

— Ты сейчас как порно-философ, — заметила Карина.

— Я — реалист.

Из маминой палатки донёсся очередной крик — громкий, высокий, почти визгливый. «Да-а-а-а! Кончаю! Кончаю-ю-ю!» — и сразу за ним мужской рык, низкий, утробный, полный животного торжества. А потом — тишина.

— Кончили, — сказал Серёга. — Опять.

— Который раз? — спросила Лена.

— Я сбился. Пятый? Шестой?

— У неё там что, бесконечный оргазм?

— Бывает такой, — сказал Серёга. — У некоторых женщин — мультиоргазм. Она может кончать раз за разом, почти без перерыва.

— Повезло Виктору, — вздохнул Дима.

— Повезло, — согласился Серёга. — Но он же не навсегда. Он уйдёт. И тогда...

— И тогда мы пойдём, — закончила за него Лена. — Я же сказала. Вы, парни, пойдёте. А мы будем слушать.

— А может, вы тоже пойдёте? — вдруг предложил Дима. — Ну, для компании.

— Я не по этой части, — отрезала Лена. — Я на баб не теку.

— А я, может, и потекла бы, — тихо сказала Карина.

Все повернулись к ней.

— Что? — она пожала плечами. — Я же говорила. Мне интересно. Я не знаю, нравятся ли мне женщины. Но на неё я бы посмотрела. Вблизи. В смысле — не трахаться, а просто... смотреть. Как она двигается, как дышит, как кончает. Она красивая.

— Карина, ты лесбиянка? — спросила Лена напрямик.

— Я би, — спокойно ответила Карина. — Или пан. Или просто ещё не определилась. Но это не важно. Важно, что Екатерина Игоревна — она... необычная. Я таких, как она, не встречала. И мне интересно.

— Интересно трахнуть её?

— Нет. Интересно понять её. Понять, что у неё внутри. Что заставляет её так себя вести. Почему ей нравится, когда её шлёпают и называют сукой. Почему она без трусов. Почему она не боится, что сын услышит.

— Потому что она шлюха, — сказала Лена. — И все эти «почему» не имеют значения. Она шлюха. Шлюхи так себя и ведут.

— Ты слишком упрощаешь.

— А ты слишком усложняешь. Иногда сигара — это просто сигара. А шлюха — это просто шлюха.

В маминой палатке снова зазвучали голоса. Теперь — тихие, интимные. Смех. Шёпот. Звяканье кружки. Они опять пили коньяк и о чём-то разговаривали. Потом — тишина. А потом — новый звук. Влажный, ритмичный.

— Опять сосёт, — констатировал Серёга. — У них там бесконечный цикл.

— У него встаёт снова и снова, — сказал Дима. — Это всё она. Она его заводит.

— Или он принял таблетку, — предположила Лена.

— Может, и таблетку. Но без неё таблетка не работает. Ему нужна она. Её тело. Её стоны. Её грязные слова.

— Какие грязные слова? — спросила Оля.

— Ты не слышала? Она ему говорит такие вещи... «Трахни меня, как шлюху». «Я твоя грязная сука». «Используй меня». Я слышал. У меня слух хороший.

— Господи, — выдохнула Оля. — Это прям как в фильмах.

— В фильмах так не бывает, — возразил Серёга. — В фильмах актрисы играют. А тут — живая женщина. Живые эмоции. Живой кайф. Это совсем другое.

— И ты хочешь быть на месте Виктора? — спросила Карина.

— А кто не хочет? Ты сама сказала — тебе интересно. Вот и мне интересно. Не просто посмотреть. Попробовать.

— Попробовать маму Саши, — уточнила Лена.

— Попробовать женщину, которая так умеет. То, что она мама Саши — это случайность. Она могла быть чьей угодно мамой. Суть от этого не меняется.

— А Саша? — спросила Оля. — Ему-то каково?

— Саша спит, — сказал Дима.

— А если не спит?

— Если не спит — значит, слушает. И ему, может быть, тоже... интересно.

В палатке повисла тишина. Я лежал, стараясь дышать ровно, и чувствовал, как пот течёт по вискам. Они говорили обо мне. Они знали. Или догадывались. Или просто стебались.

— Знаете, — вдруг сказала Лена, — я вот думаю. А что, если она не просто шлюха? Что, если она — такая мамаша, которая и сына своего... ну, вы понимаете?

— Ты о чём? — не поняла Оля.

— Ну, смотрит он на неё так, как будто хочет. Может, у них там что-то было? Может, поэтому она с ним в поход поехала?

— Лен, это бред, — сказала Карина. — Саша — обычный парень. Он просто стеснительный. И мать у него красивая. Это не значит, что между ними что-то было.

— А я бы не удивилась, — сказала Лена. — От такой мамаши всего можно ожидать. Если она даёт в жопу первому встречному инструктору — почему бы ей не дать собственному сыну?

Меня как будто ударили под дых. Я перестал дышать.

— Замолчи, — сказала Карина твёрдо. — Это уже слишком.

— Почему слишком? Мы тут всю ночь обсуждаем, как её ебут. Почему эту тему нельзя?

— Потому что это уже не про секс. Это про грязь. Настоящую грязь. А не ту, о которой Дима говорил.

— По-моему, ты просто ханжа, — сказала Лена.

— А по-моему, ты просто злая сука, — ответила Карина.

Они замолчали, сверля друг друга взглядами. В палатке стало тихо — только из маминой палатки доносились ритмичные шлепки и тихие стоны.

— Ладно, девочки, не ссорьтесь, — примирительно сказал Дима. — Давайте лучше слушать. Слышите? Опять темп нарастает. Сейчас опять кончит.

— Которая? — спросил Серёга.

— Не знаю. Я сбился. Но давайте просто слушать. И ждать.

— Чего ждать? — спросила Оля.

— Когда Виктор уйдёт.

И они стали слушать. И ждать. И обсуждать.

А я лежал с закрытыми глазами и думал о том, что сказала Лена. «От такой мамаши всего можно ожидать. Если она даёт в жопу первому встречному — почему бы ей не дать собственному сыну?»

И самая страшная мысль была не в том, что она это сказала. А в том, что я сам думал об этом. Каждый день. Каждую ночь. Задолго до этого похода.

— Слышите? — вдруг сказала Оля. — Кажется, тихо стало.

Все замерли. Из маминой палатки действительно не доносилось ни звука. Ни стонов, ни шлепков, ни шёпота. Только тишина — глубокая, как вода в озере.

— Кончили, что ли? — спросил Дима.

— Или уснули, — сказал Серёга.

— Или Виктор уходит.

Мы ждали. Прошла минута. Две. Три. Тишина продолжалась. Потом послышался шорох — кто-то двигался в маминой палатке. Потом — звук расстёгиваемой молнии. Потом — шаги по траве. Тяжёлые, мужские. Они удалялись. Потом — звук молнии в соседней палатке. Тишина.

— Ушёл, — прошептал Дима. — Виктор ушёл к себе.

— Значит, всё? — спросила Оля. — Конец?

— Может, перерыв, — сказал Серёга. — Может, он сейчас отдохнёт и вернётся.

— Или не вернётся. Может, она его выгнала.

— Или она ждёт других.

Лена повернулась к Диме.

— Ну что, герой-любовник? Твой выход.

Дима замялся. Вся его бравада куда-то испарилась.

— Прямо сейчас?

— А чего тянуть? Виктор ушёл. Она одна. Иди.

— А если она меня пошлёт?

— Тогда вернёшься. Но ты хотя бы попробуешь. Или ты только на словах смелый?

Дима посмотрел на Серёгу. Тот пожал плечами:

— Я с тобой не пойду. Мне анализировать интереснее.

— А ты, Карин?

— Я точно не пойду. Я лучше отсюда послушаю.

Дима вздохнул, поднялся, одёрнул шорты.

— Ладно. Я пойду. Только вы это... не ржите там.

— Не будем, — пообещала Лена. — Иди. Мы будем слушать. И ждать.

Дима на четвереньках подполз к выходу из палатки, отдёрнул полог и выбрался наружу. Я слышал, как его босые ноги зашуршали по траве — осторожно, шаг за шагом. Слышал, как он подошёл к маминой палатке. Слышал, как он тихо кашлянул.

— Екатерина Игоревна? — его голос дрожал. — Вы не спите?

Пауза.

А потом — её голос. Мягкий, чуть хриплый после долгих стонов, но совершенно спокойный:

— Нет, Дима. Не сплю. Заходи.

И звук расстёгиваемой молнии. И шорох ткани. И тишина.

А потом — её смех. Низкий, грудной, довольный.

— Ну, рассказывай, зачем пришёл.

Я закрыл глаза. Внутри меня всё оборвалось и одновременно вспыхнуло.

Она согласилась. Она приняла его.

Второй мужчина за эту ночь.

И, кажется, не последний.

Продолжение следует...

!!!

Пожалуйста, поддержите меня через бусти: https://boosty.to/bw_story

Новые части серии рассказов и другие рассказы будут выходить там раньше, чем здесь. Кроме того там будут публиковаться эксклюзивные части, которых нет на сайте. Надеюсь они вам тоже понравятся! :)

***

Подписывайтесь! https://boosty.to/bw_story

Донаты приветствуются! ;) Ваша поддержка очень важна для меня