ЧАСТЬ 2. УДИВИТЕЛЬНАЯ ЗИМА

Глава 11. Возвращение в Эдем

Московская зима 189... года встретила меня сурово и величественно. Студеный январь сковал город в хрустально-белые оковы, но в моей груди пылало нетерпение, смешанное с благоговейным трепетом. Письмо от Амалии Николаевны, пришедшее в конце декабря, было лаконичным и властным: «Ждём тебя в Зарядье после Крещения. Девочки соскучились. И я тоже». Эти строки я перечитывал десятки раз, заучивая наизусть, как молитву.

Деревянная мостовая под полозьями извозчичьих саней глухо постукивала, когда я подъезжал к особняку Горецких в Зарядье. Дом, в отличие от летнего, воздушного Отрадного, был каменным, солидным, трёхэтажным, с массивными дубовыми дверями и чугунными решётками на окнах. Он дышал городским величием и статусом. Мой дядя, полковник, был снова в отъезде — на зимних квартирах полка где-то под Смоленском.

Слуга в ливрее принял мой чемодан. Сердце колотилось, как в тот первый день лета. Но теперь не было ни растерянности, ни сомнений. Я твёрдо знал своё место. Через анфиладу комнат, устланных толстыми персидскими коврами, где пахло воском, хвоей и дорогим табаком, меня провели в будуар Амалии Николаевны.

Она восседала у камина, в котором весело потрескивали берёзовые поленья. Зимний свет из высокого окна падал на её фигуру, облачённую в тёмно-синее бархатное платье с высокой горловиной, отделанное кружевом. Она казалась ещё более царственной, чем летом, — столичная львица в расцвете своей власти. По обе стороны от её кресла, на низких табуретах, сидели Зинаида и Машенька. Зина — в строгом платье графитового цвета, с гладко зачёсанными волосами, собранными в тяжёлый узел на затылке. Маша — в чём-то розовом, воздушном, с локонами, уложенными в модную причёску «барашек». Они смотрели на меня — не как на гостя, а как на долгожданную собственность, наконец-то вернувшуюся в свои владения.

Я не стал ждать приветствий, не стал искать слов. Всё, чему меня научило то лето, все те ночные размышления, все грёзы и уроки боли слились в один ясный, непреложный импульс. Я переступил порог, сделал три шага вперёд и, не опускаясь постепенно, а как подкошенный сознанием своего истинного положения, опустился на оба колена на мягкий, узорчатый ковёр. Поклон был так низок, что лоб мой коснулся ворса.

В комнате на мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском огня. Потом я услышал мягкий, одобрительный выдох Амалии Николаевны.

— Вот видите, девочки, — прозвучал её бархатный голос, — наш ученик оказался способным. Летние уроки не прошли даром.

Я поднял голову, но не встал с колен. Мои глаза встретились сначала с её проницательным, тёплым взглядом, потом — с холодновато-оценивающим взглядом Зинаиды и сияющим от восторга взглядом Машеньки.

— Мы не виделись несколько месяцев, Алексей, — сказала Амалия Николаевна. — Но, судя по всему, ты не забыл самого главного. Подойди ближе.

Я подполз на коленях к самому её креслу. Она неспешно вытянула вперёд ногу, обутую в изящную бархатную туфельку на каблучке. Я склонился и, зажмурившись от переполнявшего меня чувства, прикоснулся губами сначала к носку одной туфельки, потом — другой. Поцелуй был долгим, полным осознанного поклонения. В нём не было ни робости первого летнего прикосновения, ни экстатического помешательства того вечера в будуаре. Была спокойная, глубокая, принятая всем существом уверенность: это — моё место. Это — моя правда.

— Благодарю вас, Амалия Николаевна, что позволили мне вновь оказаться у ваших ног, — произнёс я тихо, но чётко.

— Милости просим, — ответила она, и в голосе её звучало удовлетворение. — А теперь поприветствуй моих дочерей. Они очень ждали этой встречи.

Я развернулся на коленях. Первой протянула ногу Зинаида. Её туфелька была из тёмно-зелёного сатина. Я поцеловал её с той почтительной строгостью, которую, как я понял, она ценила больше всего. В этом прикосновении была и память о её розгах, и благодарность за её суровую школу.

— Здравствуй, Алексей, — сказала она, и в углу её губ дрогнула тень улыбки. — Рада, что ты помнишь дисциплину.

— Я помню всё, Зинаида Афанасьевна, — ответил я. — И всегда буду помнить.

Затем очередь дошла до Машеньки. Она, сияя, выставила вперёд ножку в лайковой туфельке. Мой поцелуй был другим — более нежным, более личным, с лёгким намёком на те ночные тайны, что связывали нас.

— Наконец-то ты здесь, мой рыцарь! — прошептала она так, чтобы слышала только я. — Соскучился по моим ножкам?

— Безумно, Мария Афанасьевна, — искренне ответил я, целуя её пальчики через тонкую кожу туфельки.

— Прекрасно, — подвела итог Амалия Николаевна, когда я, закончив церемонию, остался стоять на коленях в центре треугольника, образованного их креслами. — Теперь всё на своих местах. Вставай, Алексей. Покажи-ка себя.

Я поднялся. Зинаида критически оглядела мой новый, сшитый к зиме, костюм.

— Вырос ещё. Плечи стали шире. А взгляд... взгляд стал осмысленнее. Уже не тот растерянный гимназист.

— Он теперь знает, чего хочет, — с лёгкой насмешкой, но доброжелательно заметила Машенька. — А хочет он служить нам.

— Именно так, — подтвердил я. — И я надеюсь, эта зима подарит мне такую возможность.

Амалия Николаевна обменялась с дочерями многозначительным взглядом.

— О, не сомневайся, Алексей. Зима в городе — время светских развлечений, домашних вечеров и... интимных игр. У нас с девочками уже есть кое-какие планы. Ты будешь нам очень полезен. И, мы надеемся, получишь не меньшее удовольствие, чем летом.

Она позвонила в колокольчик, и появившейся горничной приказала отнести мои вещи в приготовленную комнату — на этот раз не в мансарду, а в небольшую, но уютную комнату на втором этаже, смежную с будуаром девичьих комнат.

— Отдохни с дороги, — сказала Амалия Николаевна, отпуская меня. — А после обеда мы соберёмся в малой гостиной. У нас запланирована... репетиция. Зинаида нашла новую пьесу. Более смелую, чем прошлая. И нам понадобится твоё полное погружение в роль. С самого начала.

Я поклонился, снова опустившись на одно колено, и вышел. Проходя по коридору, я чувствовал, как по спине пробегают мурашки — не от страха, а от предвкушения. Лето было прологом, школой. Зима, судя по всему, должна была стать настоящей симфонией власти, где я был отведён роль не ученика, а инструмента. И я жаждал, чтобы на мне играли эти прекрасные, безжалостные музыкантши.

После обеда, действительно, меня позвали в малую гостиную. Комната была затянута тёмно-вишнёвым штофом, мебель — тяжёлая, резная. На низком столе уже лежала толстая тетрадь в кожаном переплёте.

— Садись, Алексей, — указала Амалия Николаевна на табурет у её ног. Не на стул рядом, а именно на табурет, ниже. — Вернее, садись вот здесь. — Она мягко ткнула носком туфельки в ковёр у своих ног.

Я безропотно опустился на указанное место, приняв позу почтительного внимания. Зинаида взяла тетрадь.

— Это не совсем пьеса, — начала она. — Это скорее... сценарий. Набор сцен из жизни некоего идеального дома. Дома, где царит гармония, основанная на ясном понимании ролей. Мы с мамой и Машей адаптировали его под нашу семью. А ты, Алексей, сыграешь в этих сценах главную мужскую роль. Вернее, несколько ролей: гостя, слугу, провинившегося, поклонника... и так далее.

— Это будет наш зимний эксперимент, — подхватила Машенька, присев на корточки рядом со мной и игриво похлопав меня по щеке. — Чтобы не скучать. А заодно — продолжить твоё... образование.

— Суть в том, — продолжила Зинаида, — что эти сценки будут разыгрываться не только здесь, в четырёх стенах. Мы будем включать их в нашу обычную светскую жизнь. Например, на домашних вечерах с гостями. Ты будешь играть роль нашего скромного родственника, который... ну, скажем, чрезвычайно почтителен к дамам семьи. Доходя до крайностей.

— И никто не должен догадаться, что это игра, — важно добавила Амалия Николаевна. — Все должны воспринимать это как твою истинную, эксцентричную натуру. Или как новомодное веяние в воспитании молодых людей. Это будет проверкой твоего актёрского мастерства и нашей режиссуры.

Меня охватил волнующий холодок. Играть на публике? Претворять наши тайные ритуалы в некое подобие светского спектакля? Это было и страшно, и невероятно соблазнительно.

— Первая сцена, — Зинаида открыла тетрадь, — называется «Прибытие гостя». Мы её уже сегодня отрепетировали, и ты справился превосходно. Но это был упрощённый вариант. В полной версии, когда в дом приходят посторонние гости, ты должен будешь встречать их вместе с нами. И при их появлении в гостиной — вставать на колени и целовать каждой из нас ногу в знак приветствия. Как слуга, который оказывает почтение хозяйкам дома.

— Представляешь лица гостей? — захихикала Машенька.

— Это будет вызов обществу, — сказала Зинаида с холодным блеском в глазах. — И его одобрение. Потому что всё, что делаем мы, — априори признаётся изысканным и модным.

— Вторая сцена, — продолжала она, листая страницы, — «Наказание за оплошность». Если ты случайно прольёшь чай, опоздаешь к столу или как-то иначе проявишь неловкость при гостях, одна из нас публично призовёт тебя к порядку. Ты, извиняясь, опустишься на колени, а мы... ну, например, легонько шлёпнем тебя по щеке своей туфелькой или заставим вытереть лужу своим носовым платком. На коленях, разумеется.

— Третья — «Вечерняя церемония». Перед тем как гости разъедутся, ты должен будешь обойти всех дам в зале и, получив от каждой разрешение, поцеловать им... не руку, а край платья или, если дама решится на смелость, — туфельку. Начиная, конечно, с нас. Это будет твоей визитной карточкой.

Я слушал, и мир вокруг меня медленно преображался. Это уже не было спонтанной игрой в летнем имении. Это был продуманный, детализированный проект по созданию идеального домашнего раба-поклонника. И я был не только его объектом, но и соучастником.

— Вы... вы продумали всё до мелочей, — выдохнул я.

— Конечно, — улыбнулась Зинаида. — Искусство требует системы. А власть — ритуала. Ты согласен участвовать, Алексей? Полностью, безоговорочно?

Я посмотрел на три пары глаз, устремлённых на меня: властные и тёплые, холодные и оценивающие, озорные и жаждущие развлечений. Я встал с табурета и снова опустился на колени, на этот раз в центр комнаты, склонив голову.

— Я ваш. Располагайте мной как вам угодно. Я согласен на всё. Это величайшая честь для меня.

Над головой прозвучал их общий, довольный смех — низкий и бархатный, звонкий и серебристый, весёлый и беззаботный. В нём звучала победа и предвкушение.