Глава 13. Урок этикета

Через два дня после успешного вечера в особняк Горецких вновь прибыли экипажи с девушками. На сей раз – без матерей. По приглашению Зинаиды и Марии приехали молодые Лютовские, сестры Вера и Надя (шестнадцать и пятнадцать лет соответственно), и внучка генеральши Перхутиной, Софья, или просто Соня, – пухленькая, румяная гимназистка лет четырнадцати, с огромными испуганно-любопытными глазами.

Девочек приняли в будуаре Машеньки – комнате, в отличие от строгого будуара Зинаиды, похожей на цветущий сад: лёгкие ткани, банты, акварели с цветами и масса мягких пуфиков.

«Милочки, вы были так очарованы нашим кузеном, – начала Зинаида, восседая на маленьком диванчике, как профессор на кафедре. – И мы подумали, что было бы несправедливо оставить вас в неведении. Что вы видели – не грубая выходка и не эксцентричность. Это – школа. Школа нового, истинно галантного обхождения между полами».

Машенька, сидевшая рядом и игравшая с шелковой лентой, весело подхватила:

«Да-да! Все эти устаревшие поклоны, поцелуи руки... Это так скучно и формально! Ножка – вот истинный символ женской красоты и власти. И умный, воспитанный кавалер должен это понимать».

Девочки переглянулись. Вера Лютовская, старшая, с острым личиком, спросила, слегка заикаясь от волнения:

«Но... разве это не... неприлично?»

«Всё, что возвышает женщину и заставляет мужчину забыть о грубой силе в пользу благоговения, – не может быть неприличным, – ответила Зинаида безапелляционно. – Напротив, это верх утончённости. Но, как и любое искусство, оно требует правильного исполнения. С обеих сторон. Сегодня мы научим вас, как подавать свою ножку для поцелуя. А наш Алексей, – она кивнула в мою сторону, где я стоял у двери, – выступит в роли образцового кавалера. Он покажет, как это делается, и поможет вам преодолеть... естественную скромность».

Меня охватила смешанная волна стыда и гордости. Быть выставленным в качестве наглядного пособия перед этими юными, пышущими здоровьем девицами было невероятно пикантно.

«Алексей, подойди», – позвала Машенька.

Я подошёл и, без напоминаний, опустился на одно колено перед ней. Это уже был отработанный жест, доведённый до автоматизма.

«Вот, смотрите, – сказала Зинаида, обращаясь к гостьям. – Поза кавалера. Одно колено на земле – это знак особого почтения, позиция менестреля перед дамой сердца. Оба колена – знак глубокой вины, мольбы или полного подчинения. Для обычной светской церемонии достаточно одного».

Машенька томно вытянула ногу, обутую в лёгкую домашнюю туфельку из замши.

«Теперь, Вера, обрати внимание, как я подаю ногу. Не резко, не как на упражнении у балетного станка. Плавно, изящно. Можно слегка приподнять подол, если платье длинное. Но не слишком высоко – только чтобы открыть взору кавалера щиколотку и туфельку. Это намёк, обещание, а не вульгарная демонстрация».

Я склонился и прикоснулся губами к носку её туфельки. Девочки ахнули вполголоса.

«Обратите внимание на его осанку, – продолжала лекцию Зинаида. – Спина прямая, голова склонена в поклоне, но не рабски. В жесте должно быть достоинство служения, а не унижения. Сам поцелуй – лёгкий, почтительный, мимолётный. Не надо цепляться губами, как пиявка. Касание и отстранение. Взгляд при этом опущен. Поднимать глаза на даму в этот момент – дерзость».

«А теперь, Алексей, продемонстрируй полный ритуал, – сказала Машенька. – Как если бы я была незнакомой дамой на балу, и ты испрашивал позволения оказать честь».

Я отступил на шаг, сделал изящный поклон (этому меня научила Зинаида накануне).

«Сударыня, – сказал я, обращаясь к Машеньке, – осмелюсь ли я выразить своё восхищение, преклонив колени перед совершенством ваших ножек?»

«Вы можете испробовать, сударь, – с наигранной высокомерностью ответила она. – Я снисходительна к почтительности».

Я снова опустился на колено. Машенька протянула ногу. Я не просто поцеловал туфельку, а совершил целую серию жестов: сначала поцеловал воздух в паре дюймов от её туфельки (знак особого пиетета), затем коснулся губами носка, после – аккуратно взял её ногу за пятку (через туфельку) и поднёс к своему лбу, имитируя глубокое преклонение, и только потом отпустил.

«Вот видите, – с удовлетворением заметила Зинаида. – Есть язык жестов. Чем дольше и сложнее ритуал, тем сильнее чувства или тем выше статус дамы. Для начала вам, девочки, достаточно простого, но уверенного прикосновения».

Настала очередь практики. Девицы смущались ужасно. Первой вызвалась Вера Лютовская. Она была самой смелой.

«Алексей... господин Горецкий... пожалуйста... – она робко опустилась на пуфик и вытянула ногу в простом ботинке.

Я подошёл и опустился перед ней. Видя её дрожь, я постарался сделать свой взгляд максимально нейтральным, почти служебным.

«Не смущайтесь, сударыня, – тихо сказал я. – Это лишь знак уважения. Представьте, что я ваш паж из старинной легенды».

Я склонился и быстро, почти незаметно, коснулся губами мыска её ботинка. Вера вздрогнула, но не отдернула ногу. На её щеках вспыхнул яркий румянец.

«Браво, Вера! – захлопала в ладоши Машенька. – Видишь, как просто?»

Надя, младшая Лютовская, была застенчивее. Она вообще не решалась протянуть ногу, пряча её под пуфик.

«Ну же, Наденька, – уговаривала её Зинаида уже более строго. – Если ты хочешь, чтобы мужчины относились к тебе как к королеве, ты должна вести себя соответствующе. Подай ногу. Это приказ».

Последнее слово подействовало. Надя, почти плача от смущения, выставила вперёд ножку. Мой поцелуй был ещё более быстрым и лёгким, почти призрачным. Но когда он свершился, в её глазах, полных слёз, мелькнуло нечто новое – удивление и зачарованность.

Сложнее всего было с Соней Перхутиной. Она была самой юной и, кажется, свято верила, что её сейчас съедят.

«Я не могу... бабушка... – лепетала она.

«Твоя бабушка одобряет наши уроки, – безжалостно напомнила Зинаида. – Она хочет, чтобы ты выросла современной, уверенной в себе девушкой. А уверенность начинается с осознания своей власти. Ножка, Соня. Сейчас».

Девочка, чуть ли не рыдая, протянула ногу в грубом гимназическом ботинке. Я понимал, что в данном случае важен не поцелуй, а само преодоление. Я опустился не на одно, а на оба колена перед ней, приняв позу полного подчинения, чтобы максимально снизить её страх. Затем не поцеловал, а просто почтительно склонил голову, коснувшись лбом её ботинка. Жест был больше похож на поклон перед иконой. И это сработало. Она смотрела на мою склонённую голову с широко раскрытыми глазами.

«Вот и прекрасно, – сказала Машенька. – Видишь, Соня, он не кусается. Он почти что молится на тебя».

После того как первая скованность была преодолена, урок стал более оживлённым. Девочек научили, как реагировать, если кавалер слишком робок: «Скажи: "Не бойтесь, сударь, я дозволяю"». Как пресечь излишнюю фамильярность: лёгким отстраняющим движением ноги или фразой: «Довольно, благодарю вас». Зинаида объясняла теорию: «Целование ноги – это не физический акт, это символический жест передачи власти. Вы позволяете мужчине приблизиться к символу вашей неприкосновенности, демонстрируя своё великодушие. Он, в свою очередь, признаёт это великодушие и ваше превосходство».

Потом была практика «исправления ошибок». Я нарочно делал что-то не так: целовал слишком высоко что считалось менее почтительным; задерживался слишком долго; пытался поднять взгляд. И девочки, уже войдя во вкус, с строгими личиками поправляли меня: «Нет-нет, сударь, здесь!» или «Вы слишком медлите!». Вера Лютовская даже слегка топнула ногой, сказав: «Вы забываете о почтительности!», – и я, как по мановению волшебной палочки, пал ниц с мольбой о прощении, что вызвало у всех весёлый смех.

К концу двухчасового занятия юные ученицы преобразились. Их первоначальный ужас сменился возбуждённым, даже надменным оживлением. Они щебетали, сравнивали, чей ботинок оказался удобнее для церемонии, и отпускали в мой адрес замечания, полные внезапно проснувшейся власти.

«Как вы думаете, – спросила Надя, – а если туфелька без каблука? Так же целуют?»

«Конечно, – ответила я, стоя уже на ногах, но сохраняя почтительную позу. – Значение имеет не фасон, а ваше позволение».

«Мне кажется, моя левая нога изящнее правой, – задумчиво сказала Вера. – Её и следует подавать первой».

«Очень проницательное замечание, – одобрила Зинаида. – Многие дамы так и делают».

Когда горничная подала чай и пирожные, атмосфера стала совсем неформальной. Девочки уселись, а мне было указано место на низком табурете у ног Машеньки. Я сидел, положив руки на колени, как верный пёс, в то время как юные девицы, попивая чай, уже строили планы, как применять полученные знания.

«Я обязательно заставлю Петю Караулова поцеловать мне ногу на следующем домашнем вечере! – мечтательно говорила Вера. – Он такой зазнайка!»

«Только убедись, что на тебе будут новые туфельки из Парижа, – посоветовала Машенька. – Это произведёт должное впечатление».

«А если он откажется?» – спросила робкая Соня.

«Тогда он – грубый невежда, не достойный твоего общества, – с холодной убеждённостью ответила Зинаида. – И ты должна будешь повернуться к нему спиной. Навсегда».

Провожая гостей в прихожую, Зинаида сказала напоследок:

«Помните, милые, эта маленькая тайна – только наше с вами достояние. Не стоит афишировать её перед всеми подряд. Это искусство для избранных. Для тех, кто способен оценить тонкость».

Девочки кивали с серьёзными, посвящёнными лицами. Они уезжали другими – не просто юными барышнями, а носительницами тайного знания, маленькими жрицами нового культа, в котором им отводилась роль божеств.

Вернувшись в будуар, я застал Амалию Николаевну, которая наблюдала за уроком из соседней комнаты через приоткрытую дверь.

«Ну что, Алексей? – спросила она. – Как чувствуешь себя профессором галантности?»

«Странно, Амалия Николаевна, – честно ответил я. – Но... приятно. Видеть, как они меняются».

«Ты заронил семя, – сказала она, подходя к окну и глядя на удаляющиеся сани. – Теперь оно будет расти само. Скоро об этом «новом этикете» заговорят в их кругу. И другие молодые люди захотят последовать твоему примеру, чтобы угодить этим юным королевам. А другие девицы – потребуют такого же поклонения. Мы меняем правила игры, Алексей».

Она повернулась ко мне, и в её глазах светилось то самое сочетание власти и удовлетворения, которое я так боготворил.

Моя роль менялась: я был уже не только рабом и актёром, но и миссионером, разносящим новую веру. И это чувство было слаще любого поцелуя. Ибо я понимал – чем больше будет таких, как я, тем прочнее будет трон моих повелительниц. И моё собственное место у подножия этого трона обретёт высший смысл.