Глава 20. Скандал в благородном семействе

Сон после той ночи был тяжёлым, как при лихорадке. Я провалился в него, словно в топь, и проснулся от резкого рывка за плечо. Передо мной стояла горничная Глаша.

— Барыня приказывает вам немедленно одеться и явиться к ней, — проговорила он отрывисто. — Не мешкая.

Сердце упало. Ледяная струя страха пробежала по спине. Я одевался дрожащими руками, чувствуя, как с каждым движением в памяти всплывают обрывки прошлой ночи: шёпот, пламя свечи, вкус её кожи... Визги Маши в экстазе наверняка слышал весь дом. Мысль молотом ударила в виски.

Коридор второго этажа, обычно тихий и пустынный, сегодня казался наполненным невидимым гулом. Из-за дверей будуара Амалии Николаевны доносились приглушённые рыдания и резкий, визгливый голос Зинаиды. Я, не смея поднять глаз, вошел в комнату.

Амалия Николаевна стояла у камина, её лицо было бледным и жёстким, как у античной маски. Она была одета в тёмное, строгое платье, и даже её осанка, всегда горделивая, сейчас казалась неестественно прямой, словно её удерживал стальной прут. Зинаида стояла рядом с ней, скрестив руки на груди. Её лицо было искажено холодной, невыразимой яростью, а на левой щеке Машеньки, которая рыдала, уткнувшись лицом в спинку кресла, алел отчётливый красный след от пощёчины.

— На колени, — прозвучал ледяной голос Амалии Николаевны. Это был не приказ госпожи слуге. Это был приговор.

Я рухнул на колени. Паркет был холодным и твёрдым.

— Ты... ты... негодяй! — голос Амалии дрожал. — Мы приютили тебя! Как сына! А ты... ты! Под кровом моим! Мою дочь!

— Мама, нет! — взвизгнула Машенька, отрываясь от кресла. Её лицо было заплаканным и опухшим. — Он ничего такого не делал! Клянусь! Он... он только... языком... Я осталась девственницей! Честное слово!

— Молчи! — огрызнулась Зинаида, и в её голосе звучала такая ненависть, что я вздрогнул. — Ты опозорила себя, меня, всю нашу семью своими животными воплями! Вся прислуга слышала! Вся Москва будет зубоскалить! Ты думала только о своём скотском удовольствии!

— А ты! — Машенька обернулась к сестре, и в её глазах вспыхнул отчаянный огонь. — Ты просто завидуешь! Потому что у тебя нет ни капли страсти в жилах! Ты — холодная, мёртвая кукла, которая только и умеет, что командовать и читать дурацкие книжки!

Зинаида сделала шаг вперёд, как бы желая дать ещё одну пощёчину, но Амалия Николаевна резким жестом остановила её.

— Довольно! — её голос разрезал воздух, как бич. — Позора и так достаточно, не надо добавлять к нему базарной перепалки.

— Теперь ты, — Амалия Николаевна повернула ко мне свой ледяной взгляд. — Я прощала тебе многое, Алексей. Твои юношеские фантазии, твоё раболепие, которое мы, из снисхождения, поощряли как эксцентричную игру. Но то, что произошло этой ночью... это уже не игра. Это — падение. Падение моей дочери и твоё собственное нравственное падение. Ты воспользовался её доверчивостью, её юным пылом, чтобы удовлетворить свои низменные инстинкты. Под крышей дома, который дал тебе приют. Это — подлость. И за подлость должно быть наказание.

Роковым движением она взяла в руки плётку, лежавшую на дамском столике.

— Вчера этим орудием был выправлен мой муж, запачкавший душу ревностью. Сегодня им будет выправлен ты, запачкавший наш дом бесчестьем. Я беру эту миссию на себя. Зинаида, помоги.

Зинаида, с лицом, полным мрачного удовлетворения, шагнула вперёд. Она взяла меня за плечо и безжалостно толкнула к постели.

— Ложись, — приказала она, и в её голосе не было ничего, кроме холодной жестокости.

Я не сопротивлялся. Во мне не было ни сил, ни воли. Я чувствовал лишь всепоглощающий стыд и странное, почти облегчающее чувство: да, я заслужил это. Я нарушил законы их мира, мира, в котором мне позволили существовать на птичьих правах. Я перешёл черту. И теперь должен был заплатить.

Я лёг на постель грудью. Паркет под коленями, холодный шёлк покрывала под щекой. Зинаида грубо дернула за пояс моих брюк и спустила их вместе с нижним бельём. Стыд накатил такой волной, что в глазах потемнело. Но хуже стыда был взгляд Машеньки — полный ужаса и боли.

— Мама, нет! — закричала она снова. — Это я его позвала! Это я всё затеяла! Накажи меня!

— Тебя ждёт иное наказание, дочь моя, — холодно ответила Амалия Николаевна. — Твоё будущее будет решено позже. Но сначала он должен получить своё сполна.

Первый удар нагайки обжёг кожу, как раскалённое железо. Я вскрикнул, не в силах сдержаться. Экзекуция явно была острее, яростнее, чем вчера у дяди. Она не очищала — она карала. Второй удар пришёлся чуть ниже, разрезая кожу. Я почувствовал тёплую струйку крови. Третий, четвёртый... Удары сыпались методично, с тем же леденящим хладнокровием, что и вчера, но теперь в них не было справедливости. Была лишь месть. Месть за нарушенный покой, за подмоченную репутацию, за девочку, которую я осмелился коснуться.

Я кричал. Кричал от боли, от унижения, от отчаяния. Я видел, как Машенька закрывает лицо руками и трясётся в беззвучных рыданиях. Видел, как Зинаида наблюдает с бледным, сосредоточенным лицом, впитывая каждую деталь.

Нагайка свистела и припечатывалась к окровавленной плоти. Я потерял счёт ударам. Мир сузился до боли, до хриплого собственного дыхания, до звенящего в ушах гула. Я перестал кричать. Просто лежал, принимая каждый новый взрыв агонии, чувствуя, как по ногам течёт тёплая кровь.

Наконец удары прекратились. В комнате стояла тишина, тяжёлая, как свинец, нарушаемая лишь моим прерывистым, хриплым дыханием.

— Встань, — прозвучал голос Амалии Николаевны. Он был ровным, но очень усталым.

Я попытался встать, но ноги не слушались. Зинаида грубо схватила меня под локоть и поставила на ноги. Я едва устоял, чувствуя, как кровь стекает по бёдрам. Я стоял перед ними, полуголый, окровавленный, уничтоженный.

— Теперь слушай и запомни раз и навсегда, — сказала Амалия Николаевна. Её глаза были пустыми, как два куска льда. — Ты немедленно покидаешь этот дом. Игнат отвезёт тебя на вокзал и посадит на первый поезд до Тулы. Ты вернёшься к своим родителям. И ты забудешь. Забудешь обо всём, что было здесь. О лете, о зиме, о нас. Если ты когда-нибудь проронишь хоть слово об этом — хоть намёком, хоть в пьяном бреду — я найду способ уничтожить тебя. Твоя будущая карьера, твоя репутация, твоя жизнь — всё будет раздавлено. Ясно?

— Ясно, — прошептал я, и голос мой был чужим, сорванным.

— Что касается тебя, Мария, — она повернулась к дочери, — позор нужно покрыть. И чем быстрее, тем лучше. Твой отец уже отправил депешу. Через три дня состоится твоя помолвка с поручиком Оболенским, адъютантом твоего отца. Он человек небогатый, но честный, и согласен взять тебя поскорее ввиду... экстренности ситуации. Через месяц — свадьба. Ты уедешь с ним в полк. И надеюсь, там ты научишься вести себя как подобает женщине, а не как распутная горничная.

Машенька смотрела на мать широко раскрытыми глазами, в которых читался ужас.

— Оболенский? Этот... этот молчаливый дурак? Мама, я не могу!

— Молчи! — Амалия Николаевна впервые повысила голос, и в нём зазвенела сталь. — Ты потеряла право голоса. Ты сделала свой выбор прошлой ночью. Теперь пожинай последствия.

Она взглянула на меня в последний раз.

— Убирайся с моих глаз. И пусть я больше никогда тебя не увижу.

Зинаида толкнула меня к двери. Я, спотыкаясь, натягивая окровавленные брюки, поплёлся в коридор. Игнат уже ждал с моим чемоданом в руках. Он молча повёл меня к чёрному ходу.

В последний раз, спускаясь по лестнице, я услышал из-за двери кабинета сдавленные рыдания Машеньки и резкий, отрывистый голос Зинаиды:

— Я же говорила, что из этой затеи ничего хорошего не выйдет! Я же говорила!

Потом дверь захлопнулась, и звуки остались в другом мире. В мире, куда мне дороги больше не было.

Дорога до вокзала промелькнула в тумане. Игнат молчал. Я сидел в санях, стиснув зубы от боли, чувствуем, как кровь прилипает брюками к ранам. Москва, засыпанная снегом, проносилась мимо — красивая, равнодушная, чужая.

На вокзале Игнат купил билет до Тулы, сунул его мне в руку.

Потом развернулся и ушёл, не оглядываясь. Я стоял среди шума и толчеи, с билетом в одной руке и окровавленным задом, и чувствовал себя не человеком, а выброшенным на помойку хламом.

Поезд тронулся. Я сидел на жёсткой деревянной лавке вагона третьего класса, и каждый толчок колёс отдавался новой волной боли в истерзанной плоти. Но физическая боль была ничто по сравнению с тем, что творилось внутри. Там была пустота. Пустота после бури. Бури, которая началась нежным летним ветерком в Отрадном и закончилась ледяным ураганом в московском особняке.

Я смотрел в запотевшее окно на убегающие поля, покрытые белым саваном, и понимал: всё кончено. Кончена сказка о двух прекрасных кузинах, о власти, о служении, о любви-поклонении. Осталась лишь голая, постыдная правда: я — мальчишка, возомнивший себя участником изысканной игры, и был жестоко выставлен за дверь, когда игра обернулась скандалом.

А что же они? Машенька... её ждал брак с нелюбимым, изгнание в полковую глушь. Зинаида... она, наверное, торжествовала, доказав свою правоту. Амалия Николаевна... она восстановила порядок в своём королевстве, пусть и ценой сломанных судеб. Дядя... он, примет все что решила его жена.

А я... мне предстояло вернуться в Тулу, к родителям-чиновникам, к скучным учебникам, к прежней, унылой жизни. И забыть. Забыть запах лип в Отрадном, шелест шёлковых платьев, бархатную кожу туфелек под губами, вкус соли на её коже... забыть всё.

Но я знал, что не забуду. Раны на теле заживут. А раны в душе... они останутся. Как шрамы. Как память о том незабываемом лете и той удивительной зиме, которые подарили мне и невыразимый восторг, и невыносимую боль. Подарили и отняли всё разом.

Поезд нёсся вперёд, увозя меня от Москвы, от Горецких, от самого себя — того наивного гимназиста, который когда-то приехал в Отрадное и попал в волшебный, жестокий мир, где ему позволили сыграть роль преданного раба. А потом, когда раб осмелился захотеть большего, безжалостно указали на его место. На настоящее место. За порогом.

Эпилог.

Тула, март 189... года.

Письмо пришло на имя отца. Он вскрыл его за завтраком, пробежал глазами и нахмурился.

— От твоего дяди, Афанасия Петровича, — сказал он, глядя на меня поверх очков. — Пишет, что ты вёл себя в Москве неподобающим образом, огорчил семью, и они сочли за лучшее прервать твой визит. Также он просит более не беспокоить их семейство и не напоминать о себе. Что это значит, Алексей? Что ты натворил?

Я отложил ложку. Раны на теле давно зажили, оставив лишь бледные полосы шрамов. Но внутри что-то сжалось, знакомой холодной глыбой.

— Ничего особенного, папа. Не сошлись характерами. Юношеские глупости.

— Глупости, из-за которых родной дядя отрекается от племянника? — отец недоверчиво покачал головой. — Ну, да ладно. Видно, столичная жизнь тебя испортила. Теперь сиди дома, готовься к выпускным экзаменам. И забудь о московских родственниках. Раз не оценили.

Я кивнул и вышел из-за стола. В кармане у меня лежала вырезка из «Московских ведомостей», которую я купил у газетчика неделю назад. В рубрике «Светская хроника» мелким шрифтом было напечатано: «В церкви Вознесения у Никитских ворот совершено бракосочетание поручика лейб-гвардии Измайловского полка Дмитрия Петровича Оболенского с девицей Марией Афанасьевной Горецкой. Молодые после венчания отбыли к месту службы жениха».

Я вынул смятый клочок газеты, разгладил его и долго смотрел на строки. Потом медленно, методично разорвал его на мелкие кусочки и выбросил в печку. Пламя жадно лизнуло бумагу, на мгновение осветив знакомые слова, и обратило их в пепел.

Всё кончено. Навсегда?