Проснулась я от того, что мне в череп изнутри кто-то методично забивал дюбель. Не сразу поняла, что это не во сне — это снизу. Перфоратор. Дрррр. Пауза. Дрррр. И каждый раз будто прямо по затылку.

Я разлепила один глаз. Солнце било в окно так, будто меня специально вытащили на допрос. Часы на тумбочке показывали 13:04. Во рту сушняк, язык прилип к нёбу, ресницы склеились вчерашней тушью в одну колючую корку. Простыня под щекой была жёсткая и в каких-то разводах, о происхождении которых я предпочла не думать. Пахло так, что хоть святых выноси: перегар, табак, пот и ещё что-то сладко-кислое.

Руслана не было. На его половине — вмятина в подушке да расплющенный бычок в банке из-под колы на полу. Ну конечно. Свалил по-английски, как порядочный женатый мужик. На рассвете, наверное, пока я дрыхла лицом в покрывало. Я даже почти обиделась — а потом вспомнила, что он мне, в общем, никто: чужой женатый мужик с обручальным кольцом, — и обижаться расхотелось.

Дотянулась до телефона. Экран сразу высыпал на меня всю ленту пропущенного. Виталик: «Доброе утро, солнце. Как там стройка?». Время — 9:12. Я представила его в дождливом Питере, в переговорке, с этим его виноватым лицом, и меня кольнуло. Не совестью, нет. Скорее тем, что надо будет что-то отвечать, а голова не варит вообще. Отложила. Потом.

Душ немного вернул меня к жизни. Я стояла под прохладной водой и смывала с себя вчерашнюю ночь — в прямом и переносном. Тело ломило в самых неожиданных местах. Бёдра, поясница, скулы. Задница при определённых движениях напоминала о себе так живо, что я невольно хмыкнула. Заработала, называется. На щеке, когда протёрла зеркало, обнаружился отпечаток складки от покрывала, под глазами — два траурных полукружья. Красавица. Инстаграмная картинка, ага.

Минут сорок я приводила себя в порядок, сняла остатки туши, умылась, намазалась кремом, собрала влажные волосы в свободный узел. Натянула чёрный купальник, цельный, с глубоким вырезом на спине и высоко срезанными бёдрами, в котором ноги кажутся бесконечными.

Внизу был апокалипсис. Коридор ободран до кирпича, под ногами хрустела крошка, в углу — горка мешков с боем, и поверх всего этого тонкой плёнкой лежала строительная пыль. В дверном проёме бывшей кухни маячил Антон — тощий, жилистый, в рабочих штанах, заляпанных раствором, и серой майке, прилипшей к спине от пота. Молотком сбивал старый кафель. Увидел меня — и молоток в его руке как-то сам собой завис в воздухе.

— О, поднялась хозяйка, — он не торопясь оглядел меня всю, снизу доверху, и усмехнулся уголком рта. — А я уж думал, до вечера будешь спать. Выспалась?

— Угу, — я переступила через мешок, придерживаясь за дверной косяк, и сделала вид, что не заметила ни «ты», ни взгляда. — А где главный ваш?

— Руслан Саныч? — Антон опустил наконец молоток и вытер ладонью лоб, размазав пыль. — Выходной взял. С утра позвонил, сказал, дела семейные.

Я чуть не заржала вслух. Семейные дела. Это после ночи, которую он провёл, объясняя жене по телефону про «ночную смену на объекте». Совесть, видимо, всё-таки догнала Русланчика. Вслух же я только кивнула, изобразив скуку.

— Понятно. Слушай, — я выудила из кошелька, висевшего на крючке у входа, пятитысячную и помахала ею. — Будь человеком, сгоняй до «Пятёрочки». Возьми мне рому. Белого, светлого, какой будет. И лайма пару штук, если есть. А то башка раскалывается, спасу нет.

Антон не торопился брать. Сначала ещё раз прошёлся по мне взглядом — по опухшим со сна глазам, по стакану воды, который я прихватила с собой, — и в уголке губ у него дёрнулась усмешка.

— Ром в час дня. Серьёзно вчера, видать, посидела, — он наконец забрал купюру, неспешно, будто делал мне одолжение. — Бледная вон какая.

Бледная. Спасибо, родной, сама в зеркало смотрелась.

— Меньше болтай, иди быстрее, — я махнула рукой в сторону двери. — Сдачу себе оставь. За скорость.

— Это мы мигом, — он уже стягивал перчатки. — Михалыч! — крикнул куда-то вглубь руин. — Я в магаз, хозяйке надо!

Из недр дома донеслось равнодушное стариковское «угу». Антон подхватил с подоконника телефон, ключи, и резво упорхнул. Вот что значит правильная мотивация.

Пока его не было, я собрала на поднос заготовку для спасения: высокий стакан, лёд, пучок мяты с подоконника — единственного живого растения в доме, которое я умудрялась не убить, — сахар, газировку. Не хватало только главного, ну да гонец уже бежал. Со всем этим хозяйством, полотенцем и телефоном я вышла во двор.

Жара навалилась сразу, плотная, как одеяло. Бассейн лежал во дворе ровным голубым прямоугольником, вода переливалась на солнце, и от одного вида хотелось туда нырнуть и не выныривать. Я расстелила полотенце на шезлонге в дальнем углу, у живой изгороди, подальше от пыли и грохота, опрокинула спинку пониже и легла. Поднос пристроила на плитке рядом, надела очки. Перфоратор отсюда звучал глуше, превратившись в почти терпимый фоновый зуд. Солнце разлилось по коже тёплым, ленивым весом. Я закрыла глаза и стала ждать, когда же привезут лекарство.

Антон вернулся минут через двадцать. Я услышала, как хлопнула калитка, как зашуршал по плитке пакет, и приоткрыла один глаз. Он шёл через двор прямо ко мне — майку он где-то по дороге снял и теперь нёс перекинутой через плечо. Тело у него оказалось не то чтобы накачанное, но сухое, жилистое, всё в этих молодых угловатых мышцах, какие бывают у пацанов, которые таскают мешки, а не тягают железо в зале. На плече — свежая царапина, на боку — выцветшая дворовая татуировка. Двадцать лет, вся жизнь впереди и ни одной лишней мысли в голове. Мило.

— Держи, как заказывала, — он не поставил пакет, а протянул прямо мне в руки, вынуждая приподняться и потянуться. — Ром, лайм. Сдачи там копейки, не обессудь.

— Спаситель, — я вытряхнула из пакета бутылку и пару лаймов. Свернула крышку, плеснула рома от души поверх льда с мятой, отжала туда сочную дольку, долила газировки и болтнула в стакане пальцем вместо ложки. Первый же глоток лёг ровно и правильно: по телу прокатилось ленивое, тёплое «ну наконец-то», и мир, ещё час назад враждебный и звенящий, заметно подобрел.

— Лечит? — Антон стоял над душой и смотрел, как я пью.

— Воскресает, — я отсалютовала ему запотевшим стаканом. — Иди давай, кафель сам себя не собьёт. Михалыч там один корячится.

— Михалыч сам себе бригадир, без меня разберётся, — отозвался он лениво. — А я лучше тут постою, за объектом пригляжу. Объект интересный.

— Дурак, — фыркнула я, но улыбку сдержать не получилось.

Он подтащил к моему шезлонгу соседний, развернул его, сел, расставив ноги, локти на коленях. Закурил и стал разглядывать меня — спокойно, в открытую, без всякого смущения, как разглядывают витрину, прикидывая, по карману ли. Я лежала и чувствовала этот взгляд кожей — по животу, по бёдрам, по вырезу на груди. Наглый. Но головой я думала совсем другое: парень полдня сбивает кафель в сорокаградусной духоте за копейки, а тут хозяйка разлеглась, как в рекламе санатория. Пусть смотрит. С меня не убудет.

— Зато честный, — он откинулся на спинку, заложив руки за голову, и я краем глаза заметила, как под кожей на животе у него собрались жёсткие складки. — Взять Витьку нашего — тот вообще молчит да зыркает исподтишка, как маньяк. А я прямо говорю: красивая ты деваха, Ир. Чё тут стесняться.

— Раз ты такой честный, — я нашарила на плитке тюбик крема для загара и, не глядя, бросила ему на колени, — спину намажь. Сама не дотягиваюсь, а сгорю — потом неделю облезать буду.

Он поймал тюбик одной рукой, повертел.

— Это можно, — сказал без всякой заминки, поднимаясь. — Это я с удовольствием.

Я перевернулась на живот, подложила руки под подбородок и сдвинула лямки купальника с плеч. Кожа уже успела нагреться на солнце. Антон выдавил крем — холодный, я дёрнулась, — а потом его ладони легли мне на лопатки. Широкие, шершавые, в мозолях и заусенцах, совсем не по годам мужицкие. И принялись растирать — не суетливо, а уверенно, основательно, как будто он не первой встречной спину мажет, а делает это каждый день и знает толк.

— Тёплая ты вся, — пробормотал он, ведя ладонями вдоль позвоночника. — Прожарилась уже.

— А ты как думал. Жара такая.

— Жара, — согласился он и спустился ниже, к пояснице, где задержался чуть дольше, чем требовала техника безопасности. Большие пальцы прошлись вдоль самой кромки купальника, по ямочкам над ягодицами. — Тут тоже мазать? А то загар неровный пойдёт.

— Мажь. Только не халтурь.

Он на секунду замер — будто не поверил, что прокатило. А потом хмыкнул совсем тихо, для себя, и я почувствовала, как он выдавил ещё крема, прямо мне на поясницу, холодной струйкой. Ладони легли на ягодицы — широко, по-хозяйски, через тонкую ткань купальника, — и принялись разминать, неторопливо, основательно, без всякой уже игры в технику безопасности.

Он не спешил. С ягодиц спустился на заднюю поверхность бёдер, размял их основательно, до самых колен, потом снова поднялся к пояснице. Руки у него и правда оказались умелые: там, где после вчерашнего ныло сильнее всего, он будто сам находил нужную точку и продавливал её мягко, но сильно, до сладкой ломоты. Я млела, как кошка на солнце, и почти забыла, что спину мне разминает работяга, а не дорогой массажист за пять тысяч за сеанс.

— Ну ты прям мастер, — пробормотала я в полотенце. — Где научился-то?

— Жизнь научит, — он развёл большие пальцы вдоль поясницы к бокам. — Мать спину застудила, разминаю ей по вечерам. Набил руку.

— Повезло матери.

— Тебе вон тоже сейчас везёт, — хмыкнул он и наклонился ближе — так, что я кожей ощутила тепло его груди и запах нагретого солнцем пота. — Не каждой хозяйке так спинку трут.

Ладони у него были горячие, тяжёлые, и двигались всё медленнее, будто он тянул время — задерживался на пояснице, проходился по бокам, у самой груди, прижатой к шезлонгу. Чувствовалось, что ему хочется не останавливаться. Но он держался — и это, чёрт возьми, цепляло сильнее, чем если бы полез. Я лежала, прикрыв глаза, и не торопила.

— Слушай, Ир. Ты вечером занята?

— А что? — я приоткрыла один глаз.

— Да мы с корешем на даче живём, тут недалеко, километров двадцать по трассе, — он придвинулся ближе, локтем почти касаясь шезлонга. — Сегодня шашлык замутим. Мясо я ещё вчера вечером замариновал, мангал есть, всё путём. Чё тебе тут вечером одной куковать, среди мешков этих? Приезжай.

— И что я там забыла, на вашей даче?

— Мясо, музыку, нормальную компанию, — он загибал пальцы, ухмыляясь. — Бассейна, правда, нету. Зато речка рядом. И никто стены не долбит.

Я медленно перевернулась на бок и посмотрела на него поверх очков. Двадцать лет, наглая ухмылка, дача за двадцать вёрст, кореш, мангал и литр рома в пакете под шезлонгом. Авантюра чистой воды, тупая и ненужная, как третий стакан на голодный желудок.

— Подумаю, — сказала я и снова улеглась лицом в полотенце, подставив спину солнцу.

Не потому что сомневалась — просто мне нравилось, как он топчется рядом, ожидая ответа. Пусть подёргается, не развалится.

— Ну подумай, — он поднялся, ничуть не расстроенный, будто всё уже решил за меня. — К семи закончим, тогда и выезжать. Надумаешь — свистнешь.

И ушёл наконец долбить свой кафель.

Остаток дня растёкся медленно и сладко, как забытый на жаре пломбир. Я долежала ром до дна, сделала второй, поплавала немного в бассейне — лениво, по-собачьи, чтобы не замочить пучок, — и снова разлеглась сохнуть. Где-то к четырём ответила наконец Виталику: «Всё по плану, котик, бригада пашет как проклятая, не переживай». Чистейшая правда, между прочим. Из дома весь день неслись грохот, отборный мат и хриплый шансон из заляпанной раствором колонки. Стахановцы.

К шести солнце смягчилось, жара спала до человеческой, и ром во мне приятно булькал, нашёптывая всякие глупости. Например, что оставаться весь вечер одной в доме, где жрать негде и спать страшно, — тоска зелёная. А шашлык, речка и пара молодых дураков, готовых носить меня на руках, — не худший способ убить вечер. Виталик в Питере, Руслан дома у жены замаливает грехи. А я что, рыжая?

Я приподнялась на локте.

— Антоха! — крикнула я в сторону дома.

Грохот стих. Через пару секунд он возник в дверном проёме, вытирая руки ветошью.

— Чё?

— Предложение твоё ещё в силе?

Он расплылся так, что чуть уши не отвалились.

— А то.

— Тогда жди. Только переоденусь, не в купальнике же ехать.

— Можно и в купальнике, я не против - Антон заржал.

Наверху я наскоро ополоснулась. Из шкафа выудила джинсовые шорты — короткие, потёртые, самое то. Натянула белую тонкую майку прямо на голое тело, без лифчика, а сверху накинула красную клетчатую рубашку и завязала её узлом под грудью. Чуть туши, блеск с ментолом, волосы распустила из пучка и встряхнула, чтобы легли волной. В зеркале глянула на меня уже не помятая со вчера тётка, а вполне себе деваха — просто, по-дачному, но так, что Антон с корешем язык проглотят. То, что доктор прописал.

Покидала в сумочку телефон, помаду, початую бутылку рома — не с пустыми же руками к пацанам ехать, да и недопитое лекарство бросать жалко.

Антон ждал у ворот, привалившись задом к старой «шестёрке» — бордовой, с рыжими кляксами ржавчины по аркам, но вымытой до блеска, явно предмету его гордости. На торпеде иконка, на зеркале облезлый кубик-антистресс, из колонки в открытом окне долбил какой-то бит. Майку он сменил на чистую и, кажется, даже причесался. Увидел меня — и присвистнул.

— Ну ты даёшь, — он смерил меня взглядом, уже без всякой витрины, чисто по-пацански. — Вот это краля!

— Это всё ром и хорошая генетика, — хмыкнула я, обходя капот. — Дверь-то открой, кавалер.

Он метнулся, дёрнул заедающую ручку.

Внутри «шестёрка» пахла нагретым дерматином, бензином и сосновой ёлочкой-ароматизатором. Сиденье подо мной просело чуть не до асфальта. Антон плюхнулся за руль, повернул ключ — движок схватился со второго раза, чихнул и завёлся, — и мы выкатили из посёлка на трассу. За окном потянулись поля, выжженные за лето до соломенного цвета, и встречный ветер наконец-то стал тёплым, а не раскалённым.

Сначала он молчал, сосредоточенно крутил баранку и косился на мои ноги. Потом, видимо, решил, что ехать рядом с красивой бабой и в рот воды набрать — это упущение, и завёл разговор.

— Слушай, а ты там одна, что ли, живёшь? — он покосился на меня, потом снова на дорогу. — Я к чему: дом здоровый, а мужика ни разу на объекте не видел.

— С парнем живу, — я опустила окно пониже и выставила локоть на тёплый ветер. — Просто он в командировке. В Питере, надолго.

— Удобно, — он усмехнулся уголком рта.

— Не то слово, — согласилась я, и оба прекрасно поняли, про что это.

— А работаешь кем? — он обогнал ползущий трактор, газанул так, что движок взвыл. — По виду — модель или блогерша какая.

— Салон красоты. Администратор, — я фыркнула. — Не угадал.

— Да ладно. А я думал, ты в телефоне сидишь, фоточки выкладываешь, и тебе за это бабки капают.

— Капали бы — поехала в Дубаи, а не с вами на дачу.

Он заржал — искренне, по-мальчишески, без подвоха. И мне это, чёрт возьми, даже понравилось. Мужиков до него во мне обычно занимали ровно две вещи, и обе ниже пояса. А этому щенку, похоже, и правда любопытно, чем я живу. Свежо.

— А по жизни-то чё любишь? — не унимался он. — Ну, кроме рома и позагорать.

— Чтоб не доставали, — честно ответила я. — И чтоб красиво вокруг.

— Ну красиво я тебе устрою, — пообещал он, и в голосе снова прорезалась та наглинка. — Дача — отпад. Речка под боком, тишина. И кореш мой уже, поди, мангал раскочегарил.

— А кроме кореша там кто будет? — спросила я как бы между делом.

— Да никого, мы вдвоём кантуемся. Я да Саня, — Антон свернул с трассы на пыльную грунтовку, уходящую в поля, и машину затрясло на колдобинах. — Кащеем кличут, тощий как глист. Ты не смотри, что с виду гопота, — он безобидный.

Я отхлебнула рома прямо из горла прихваченной бутылки, прикинула, во что ввязываюсь — дача у чёрта на куличках, два молодых жеребца и ни одной живой души на километры, — и решила, что вечер обещает быть каким угодно, только не скучным.

Ехали ещё минут десять. Грунтовка нырнула в старый дачный посёлок — не чета нашим «Берегам» с их коваными воротами и камерами на столбах. Тут всё было старое: кривые заборы из горбыля и шифера, покосившиеся столбы с провисшими проводами, бочки под водостоками, грядки, чьи-то трусы на верёвках. Пахло дымом, скошенной травой и нагретой за день пылью. Где-то лаяла собака, где-то бубнил телевизор через открытое окно. Шестёрка ползла по колее, переваливаясь, как утка, и Антон притормаживал у каждой ямы — берёг ласточку.

— Приехали, — он свернул к участку в самом конце улицы и заглушил движок у хлипкой калитки, висевшей на одной петле.

Дача оказалась типичная: соток шесть, заросших по пояс, с парой яблонь и кустами смородины, сквозь которые давно никто не продирался. В глубине — щитовой домик, крашенный когда-то синим, а теперь облезлый до серой доски, с верандой и кривым крылечком. У дома — стол из неструганых досок под навесом из поликарбоната, пластиковые стулья, мангал, над которым уже курился сизый дымок. На столе хрипел какой-то рэпачок из заляпанной колонки. Но в этой раздолбайской простоте было что-то честное, по-своему уютное — как в старых джинсах, которые не стыдно изгваздать.

— Антоха! — от мангала поднялась и двинулась к нам фигура. — Ну ты где шляешься, я уж угли спалил нахуй!

Саня Кащей был похож на своё прозвище до неприличия. Тощий, поджарый, кожа да кости — рёбра можно пересчитать, торчащие ключицы, острые плечи. Бритый почти под ноль, с реденькой щетиной на впалых щеках. Голый по пояс, в обвисших трениках с лампасами и резиновых шлёпках на босу ногу. На плече — корявая синяя татуха, наколотая явно не в салоне, на пальцах — перстеньки. Двигался дёрганно, быстро, и зыркал так, будто прикидывал, что у тебя можно стырить. В общем, гопота гопотой, как Антон и обещал.

Увидев меня, он встал как вкопанный, оглядел с ног до головы — медленно, бесцеремонно, задержавшись на голых ногах из-под шортов и на майке, под которой не было лифчика, — и присвистнул.

— Опа. А это у нас кто? — он растянул губы в щербатой ухмылке и пихнул Антона локтем. — Ну ты дае-ёшь. Сказал «хозяйку с объекта прихвачу» — я думал, тётка какая. А ты вон какую тёлочку привез.

— Хорош пялиться, — беззлобно осадил его Антон, доставая из багажника пакеты. — Это Ира. Ира — это Саня, кореш мой. Не бойся, он только с виду страшный.

— Да я ваще лапочка, — Саня вытер ладонь о треники и протянул мне — узкую, жилистую, с траурной каймой под ногтями. — Саня. Очень приятно.

— Ира, — я пожала его руку, мимоходом отметив про себя: маникюр за три тыщи в одной ладони с этими ногтями — отдельный жанр. — Взаимно.

— Не из наших, сразу видать, — он уже тащил у Антона пакет, заглядывая внутрь. — О, ром взяли! Уважаю. А то у нас тут по-простому — водка да пиво.

— Ты откуда такая?

— Из города, — я прошла к столу, чувствуя спиной два внимательных взгляда сразу, и опустилась на пластиковый стул, закинув ногу на ногу.

Саня переглянулся с Антоном, многозначительно поиграл бровями — мол, ого, из богатеньких, — но вслух только хмыкнул и брякнул бутылку рома на стол.

— Ну тогда нормально посидим, — он плюхнулся напротив, не сводя с меня любопытных глаз. — Раз с города. У нас-то попроще, ну да чё. Зато душевно.

Душевно. Я обвела взглядом заросший участок, дымящий мангал, облезлый домик и двух пацанов, у которых на двоих, поди, и тридцати штук в кармане не наберётся. Кинула себе мысленно: и какого хрена я тут делаю, спрашивается. Но ром уже грел изнутри, дым от мангала тянул мясом, рэпачок хрипел из колонки что-то про районы-кварталы, — и на душе сделалось легко и пусто, как в последний день перед каникулами. Тут от меня ничего не требовалось — только быть красивой да пить ром. С этим я как-нибудь справлюсь. Дачная пастораль, мать её.

— Душевно так душевно, — я плеснула себе рома в чистый пластиковый стаканчик из початой пачки на столе и подняла его. — Ну, за знакомство, что ли.

— За знакомство, бля! — Саня выхватил из ведра с водой запотевшую бутылку водки, ловко плеснул себе и Антону в гранёные стопки и поднял свою. — Чтоб не последняя, епта!

Чокнулись — мой хлипкий стаканчик о толстое стекло, — и опрокинули. Пацаны выдохнули в рукав, занюхали хлебной корочкой и тут же запили пивом из горла, по-простому. Ром у меня лёг поверх дневного — мягко, тепло, прокатился по жилам до самых пяток. Хорошо.

Саня бросил стопку на стол и метнулся к мангалу — там на шампурах уже шкварчало мясо, роняя капли жира на угли, и те вспыхивали злыми оранжевыми язычками. Он переворачивал шампуры быстро, привычно, обмахивал угли куском картонки и при этом умудрялся не сводить с меня глаз.

— Слышь, Ир, а вы с Антохой-то давно снюхались или как? — он отхлебнул пива, не отрываясь от шампуров, и кивнул на кореша. — Где он вообще такую кралю откопал?

— Сегодня и познакомились, считай, — я хмыкнула в стакан. — Он мне дома стену долбит, я его за ромом в магазин гоняю. Вот и весь роман, суток не прошло.

— Везёт же некоторым, — Саня сплюнул в траву и заржал. — Я вон тоже стены долблю, а ко мне чёт такие хозяйки на дачу ни хера не ездят. Несправедливо устроено в этом мире.

— Так, может, ты и долбишь не то, — я отпила рома и все втроем заржали.

— Ахаха, ну не знаю, но долбить я умею хорошо - и Саня указал взглядом на свой пах. Я ухмыльнулась, но ни капли не смутилась.

Антон тем временем подсел вплотную — придвинул свой стул так, что наши колени почти соприкасались, локоть закинул на спинку моего. Запах от него шёл молодой, нагло-простой: пот, дешёвый дезодорант, дым от углей. Не Русланов парфюм с табаком, конечно, но в этой простоте была своя честность.

Ладонь его как бы между делом легла мне на колено — тёплая, тяжёлая, и убирать её он не спешил. — Хорошо, что твой в Питере застрял. Мне же лучше.

— Это ещё чем тебе? — я скосила глаза на руку, но снимать не стала. Наоборот, чуть повернулась к нему, подставляя колено.

— Да прикидываю, — он ухмыльнулся и повёл большим пальцем выше, под самый край шорт. — Свезло мне сегодня или нет.

— А ты не прикидывай, — я накрыла его ладонь своей и сама повела её выше по бедру. — Ты старайся. Глядишь, и свезёт.

Дальше пошло легко и быстро, как всегда, когда выпивка ложится в нужное настроение. Они травили байки — про объекты, про прорабов, про то, как Саня однажды уснул в бетономешалке (брехня, конечно, но смешная); я отбивалась подколами, вставляла про своих салонных тёток, и пацаны ржали в голос, хлопая себя по коленям. Шашлык подоспел — Саня сгрузил его горой прямо на одноразовую тарелку, и мы рвали горячее мясо руками, обжигаясь, заедая луком и помидорами. Жир тёк по пальцам, я облизывала их, не заморачиваясь, и ловила, как у обоих стекленеют глаза.

— А мясо-то годное, — я слизнула жир с пальца, глядя на Саню поверх шампура. — Не ожидала, честно. Думала, спалите к чертям.

— Это я ещё не всё умею, — Саня подмигнул и подлил всем по новой. — Ты пробуй, не стесняйся. У меня тут все с добавкой уходят.

Ром делал своё дело. К третьему — или четвёртому, кто ж считал — стаканчику мир сделался мягким, тёплым и каким-то очень дружелюбным. Грохот стройки, виноватые смски Виталика, сметы, авансы, мешки с битым кафелем — вся эта взрослая морока осталась где-то в другой, скучной жизни. А здесь были угли, мясо, два восхищённых пацана и музыка, которая вдруг показалась не такой уж дурацкой.

Из колонки попёр старый клубный бит — что-то с тех времён, когда я ещё в школе на дискотеках отжигала. Тело само отозвалось. Я поднялась со стула — слегка повело, я придержалась за стол и засмеялась, — и повела плечами, повиляла бёдрами в такт, не отрываясь толком от места. Просто покачалась, лениво, для себя.

— Опа, бля, — выдохнул Саня, забыв про шампур. — Вот это пошла.

— А чё, нельзя? — Я вскинула руки, собрала волосы в кулак на затылке и отпустила, прогибаясь всем телом. Рубашка сползла с плеча, тонкая майка обтянула грудь, и я кожей ловила, как два взгляда липнут ко мне — по бёдрам, по животу, ниже. — Музыка хорошая.

— Танцуй, танцуй, — просипел Антон, не моргая. — Мы только за.

— Складно двигаешься, зараза, — Саня заёрзал на стуле, не отрывая глаз от моих бёдер. — Аж в штанах тесно.

Я ещё немного потрясла задницей — нарочно, выгнувшись, провела ладонями по бёдрам сверху вниз, чисто чтоб у пацанов окончательно отвисли челюсти. Сработало: Саня тихо застонал куда-то в небо, Антон вцепился в банку с пивом так, что она хрустнула. А потом ром качнул меня чуть сильнее, чем надо, перед глазами поплыло, и я решила, что на сегодня хватит сцены — добреду до стула, пока не навернулась в смородину.

— Всё, пауза, — я плюхнулась обратно, отдуваясь, и отхлебнула из стаканчика. — Голова кружится.

— Это с непривычки, — Антон тут же оказался рядом, придвинулся вплотную, плечом к плечу. — Тебе закусить надо. И накатить ещё — чтоб ровно легло.

— Накатить — это всегда пожалуйста, — я подставила стаканчик.

Он налил мне рома, себе плеснул водки, но пить не спешил. Повертел стопку в пальцах, глянул хитро.

— Слушай, а давай на брудершафт, а? — он уже сцеплял свой локоть с моим, пристраивая руку. — Чтоб на «ты» окончательно, по-человечески. А то сидим как неродные, бля.

— Мы и так на «ты», наглец, — фыркнула я, но локоть не убрала. На «ты» он со мной с самого утра, паршивец, но идея с переплетёнными руками мне нравилась — игра есть игра.

— Ну тем более, — расплылся он до ушей. — А целоваться после — это уж по правилам. Держись.

Мы переплели руки, неловко стукнулись стаканами, выпили залпом — и он, не дав мне даже отставить стопку, перехватил мою руку покрепче и накрыл мои губы своими. Впился сразу, по-молодому напористо, протолкнул язык без разведки и подходов — будто давно нацелился и наконец дорвался. От него пахло пивом, углями и дешёвой водкой, губы были горячие, чуть обветренные, и целовал он голодно, взахлёб, немного неумело — торопясь, словно боялся, что вот-вот отниму.

А я не отняла. Поддалась — приоткрыла губы шире, поймала его язык своим и повела медленнее, показывая, как надо; он тут же с готовностью подхватил, задышал чаще. Локти наши так и остались сцеплены над столом, стопка кренилась в его пальцах, роняя капли водки мне на запястье, но было плевать. Свободной ладонью он зарылся мне в волосы на затылке и притянул ближе, а я уперлась второй рукой ему в грудь — сердце под тонкой майкой колотилось как у пойманного воробья. Поцелуй сделался совсем уж бесстыжим: влажным, глубоким, с тихим жадным причмокиванием, от которого по спине скатилась тёплая тягучая волна и осела где-то внизу живота. Я чувствовала, как он весь тянется ко мне через стол, того гляди заберётся на него с ногами. А в голове лениво щёлкнуло: ну вот, Ира, началось. На брудершафт она, видите ли, согласилась.

Оторвались мы, только когда обоим стало нечем дышать. Антон смотрел на меня осоловело, с приоткрытым ртом, явно не веря, что прокатило. Я облизнула губы — на них остался его вкус — и усмехнулась.

— Э, а я, бля? — Саня воткнул шампур в угли и неторопливо двинулся к столу. — С Антохой, значит, на брудершафт, а кореш в сторонке хером груши околачивает? Так не пойдёт ни хера.

— А ты заслужил? — я повернулась к нему, подперев щёку кулаком, и оглядела с показной придирчивостью.

— Я весь вечер у мангала горбатился, как папа Карло, — он подхватил со стола свою стопку и сел вплотную, по-хозяйски закинув руку на спинку моего стула. — Так что мне сам бог велел, по двойному тарифу. Подвинься, Антоха, на хер.

Антон, ухмыляясь, отодвинулся — без тени ревности, будто делиться было в порядке вещей. Саня поймал мой локоть своим, уверенно, сразу, и чокнулся.

— За нас, — в глазах у него плясали чёртики. От него пахло дымом, пивом, табаком, перстни на пальцах холодили мне кожу.

Выпили. Ром мне уже почти не жёг — лился как вода. Саня отставил стопку, неторопливо взял меня ладонью за подбородок, повернул лицо к себе — и поцеловал. Жёстче Антона, без всякой деликатности: сразу глубоко, прикусил мне нижнюю губу, язык — хозяйский, настойчивый. Свободная рука легла на бедро и поползла вверх, к краю шорт. Целовался он как человек, который берёт что хочет и разрешения не спрашивает. Вкус — табак, пиво, дешёвая водка. Другой, чем у Антона, но завёл по-своему: в этой наглой хватке не было ни капли робости.

— Ну чё, нормально? — оторвавшись, он провёл большим пальцем по моей мокрой губе и усмехнулся, глядя в упор. — Не хуже Антохи целую, а?

— Сойдёт, — выдохнула я, хотя сердце уже частило.

Я откинулась на спинку стула, обвела их ленивым взглядом и потянулась за бутылкой — налить себе ещё.

— Слышь, а парень-то твой в курсе, что ты к нам на дачу укатила? — Саня плюхнулся обратно, закинул ногу на ногу, прищурился. — К двум незнакомым пацанам, в глушь.

— В Питере он, я ж говорила, — я плеснула рома, отпила. — За тыщу вёрст. Откуда ему быть в курсе.

— Заебись, — одобрительно кивнул Саня. — Удобный мужик. Далёкий.

— А у вас-то, болезных, девки есть? — я перевела взгляд с одного на другого. — Или как? Что-то я тут женского пола, кроме себя, не наблюдаю.

— Дык а на что они нам, — Антон развёл руками с самым честным видом. — Свободные мы, как ветер. Холостые, без обязательств. Живи да радуйся.

— Это он свободный, — хохотнул Саня и потянулся чокнуться с корешем стопкой. — А я по чужим хожу, мне так слаще. Вон тёть-Свету, соседку по даче, всю осень ебал. Здоровая такая баба, лет сорок, жопа во — ого-го, а муж — лось двухметровый, вечно в гараже с тачкой возится. Я к ней через забор, пока он там копается, и впердоливаю по-быстрому. Раза три так сходил. Один раз чуть не спалился на хер — он из гаража попёрся раньше времени, я в чём был, в одних трусах, в окно сиганул, по огородам ломанулся. — Он заржал, очень довольный собой. — Во жизнь была, блядь!

Тупее истории я давно не слышала, но Саня рассказывал её с такой гордостью, будто на Луну слетал. Я хмыкнула — пусть тешится. У каждого свои подвиги.

— Романтик, — сказала я вслух.

— А то, — он не уловил иронии ни грамма и подлил всем.

Выпили ещё. И ещё. Вечер размазывался тёплым ромовым маревом, угли в мангале подёрнулись серым, рэпачок сменился ленивым медляком. Руки у пацанов делались всё смелее: Антонова ладонь то и дело сползала мне на колено, Санина как бы невзначай легла на поясницу и норовила ниже. Я не отодвигалась ни от одной — разморённая ромом и жарой, лениво грелась под этими лапами и только подливала себе ещё.

В кармане у Сани забренчал телефон. Он глянул на экран, скривился.

— О, лёгок на помине. Щас, секунду, дела, — буркнул он, поднялся и отошёл к забору, прижав трубку к уху. — Алё. Ну чё там с резиной, договорился?.. Да ты гонишь... Скока-скока он за комплект хочет?..

Голос его удалялся, увязал в тёмном огороде. И вот тут, оставшись с Антоном вдвоём за столом, я поняла, что тянуть больше неохота.

Он смотрел на меня в упор — тяжело, молча, и во взгляде читалось одно голое ожидание. Я медленно отставила стаканчик, поднялась — повело, но не сильно, — и, не давая себе времени передумать, перебралась к нему. Села верхом на колени, лицом к лицу, обхватив бёдрами. Его руки тут же легли мне на поясницу, скользнули ниже, на ягодицы, сжали через тонкую джинсу.

— Ну наконец-то, — выдохнул он мне в губы.

— Молчи, — оборвала я и поцеловала.

Целовались мы уже без всяких брудершафтов — жадно, глубоко, мокро, сталкиваясь языками, кусая друг друга за губы. Он притянул меня вплотную, и я чувствовала, как сквозь его штаны упирается в меня твёрдый бугор. Руки у Антона времени не теряли: одна нырнула под майку, накрыла голую грудь — без лифчика-то, — мял, перекатывал сосок пальцами; вторая стиснула задницу, вжимая меня сильнее, прямо на этот бугор. Я тёрлась о него, медленно, как кошка, и тихо постанывала ему в рот.

— Ох, бля, — хрипел он, стискивая мне грудь, — я как тебя утром в купальнике увидел, так стояк весь день не спадал.

От него пахло потом, пивом и углями, кожа была горячая, а руки — везде сразу. Где-то у забора бубнил в трубку Саня, торгуясь за какую-то резину, и эта его деловитая возня в двух шагах заводила меня ещё сильнее. Я запустила пальцы ему в волосы, прижалась грудью к его лицу — пусть пользуется, пока кореш занят.

Антон сразу жадно поймал губами мой сосок, втянул его глубоко в рот, сильно засосал, облизывая языком, покусывая зубами. Я тихо застонала, выгнувшись, чувствуя, как влажная теплота его рта распространяется по всей груди, а вторая рука уже спустилась ниже, пальцы настойчиво лезут под резинку моих шорт, скользят по гладкой коже живота вниз.

Небо тем временем дотлело до густо-синего, по краям участка сгустилась темнота, и только угли в мангале ещё тлели красным да светилось окошко колонки. Антон тискал меня жадно, всё нетерпеливее, уже подбираясь пальцами к ширинке моих шорт, — и тут ром во мне напомнил о себе с другой стороны. Я отстранилась, упёрлась ладонью ему в грудь.

— Погоди-погоди. Слушай, а где тут у вас пописать можно? — Я хихикнула. — Приспичило.

— Тебе только пописать? — он осклабился, не убирая руки с моей задницы. — Больше ничего не надо?

— Пока только это, — я слезла с его колен, повело, и я ухватилась за стол. — Пиво наружу просится.

— Пошли, провожу, — он поднялся, поймал меня за руку. — Тут у нас удобства простые, по-деревенски. Вон, за огородом.

Он повёл меня в темноту — мимо грядок, через хлюпающую под шлёпками землю, к кустам у дальнего забора, подальше от света. Трава доходила до колен, где-то надрывались сверчки, от земли тянуло сыростью и укропом.

— Вот тут, культурно, — Антон обвёл рукой кусты, но уходить и не подумал. Встал в паре шагов, руки в карманы, и нагло уставился.

— Отвернёшься хоть? — фыркнула я. Хотя, если честно, спросила больше для проформы.

— А смысл? — он ухмыльнулся. — Я тебя сейчас всю и так увижу.

Логично. Я и не стала спорить — стянула шорты вместе с трусиками до середины бёдер, присела на корточки в траве и с наслаждением расслабилась. Зажурчало. Стыда — ноль; ром выжигает стыд лучше всякой анестезии, а двадцатилетний пацан, пялящийся на тебя в кустах, — после Руслановой ночи это вообще мелочь.

— Во даёшь, — протянул Антон. И вдруг, не отставая, шагнул вбок, расстегнул ширинку и вытащил член — нарочно, прямо передо мной, так, чтобы я хорошо рассмотрела. — Я тогда тоже, за компанию.

Рассмотрела я неплохо. Член у него был молодой, длинный, ровный, сантиметров пятнадцать, с чистой гладкой головкой. Даже наполовину мягкий он смотрелся красиво. Он направил струю в кусты рядом со мной, и мы так, бок о бок, на корточках и стоя, преспокойно отлили в темноте, как два старых кореша на рыбалке. Абсурднее ситуации в моей жизни, кажется, ещё не было. Я тихо заржала.

— Чё ржёшь? — он встряхнул членом, но убирать его обратно явно не спешил.

— Да так. Романтика, — я подтянула трусики и шорты, выпрямилась. — Свидание мечты.

— А ты своему-то парню сосёшь? — спросил он вдруг, в лоб, разглядывая меня снизу вверх, и пару раз лениво провёл кулаком по стволу, отчего тот начал заметно наливаться.

— Не-а, — я фыркнула, глядя ему прямо в глаза. — Ни разу в жизни не сосала.

Секунду он переваривал, а потом заржал в голос — оценил.

— Ну ты и врушка, — он шагнул вплотную, член его теперь стоял почти полностью, тяжёлый, горячий, и оказался у самого моего лица.

Тёмно-фиолетовая головка слегка поблёскивала в ночной мгле, уже влажная от выступившей смазки. Ствол был длинный, гладкий, туго налитый, и слегка подрагивал в такт его сердцебиению. Яйца висели тяжело, налитые, в чуть сморщенной коже, и от них шёл густой, пьянящий запах — мускус, свежий мужской пот, лёгкий солоноватый привкус мочи и что-то ещё, молодое, здоровое, возбуждающее до дрожи внизу живота.

Рука его мягко, но настойчиво надавила мне на плечо, пальцы скользнули под вырез майки, коснулись горячей кожи.

— Покажи тогда, как не умеешь.

А чего, собственно. Я и сама уже хотела. Опустилась перед ним на колени прямо в сырую траву — джинсы потом, плевать, — и сразу почувствовала, как прохладная влага просочилась сквозь плотную ткань, облепив колени и икры. Задница села на пятки, бёдра слегка раздвинулись, и я ощутила, как внизу, между губ, уже собралась первая капелька собственной смазки. Грудь под тонкой майкой тяжело поднялась, соски затвердели от ночного воздуха и возбуждения, тёрлись о ткань на каждом вдохе.

Обхватила пальцами горячий ствол у самого основания. Он был обжигающе тёплым, бархатистым, с лёгкой пульсацией под кожей. Снизу доносился запах — густой, тяжёлый, мужской, такой, от которого внутри всё сжималось и становилось мокрым. Я лизнула головку — пробно, плоско, широким языком, — собрала выступившую капельку. Солоноватая, чуть горьковатая, с той самой мужской горечью, которая всегда заставляла меня сглатывать быстрее. И услышала, как он шумно, с присвистом втянул воздух сквозь зубы.

— Бл-я-я... — выдохнул он куда-то в темноту, и его бёдра невольно дёрнулись вперёд.

Дразнить долго я не стала. Обхватила головку губами — тёплую, гладкую, чуть бархатистую по краям, — чуть пососала, поигралась языком вокруг, медленно обводя уздечку, ту самую чувствительную полоску кожи под самой щелью. Он дёрнулся сильнее. Тогда я насадилась ртом сразу глубоко, до половины, и медленно повела назад, плотно обжимая губами, как тугим влажным кольцом.

Я задала ритм: насаживалась до тех пор, пока головка не упиралась в мягкое нёбо, отпускала, помогая рукой там, докуда не доставала ртом, кружила языком по головке на каждом подъёме — медленно, прижимая её к верхнему нёбу, то сильнее, то едва касаясь. Скоро всё стало мокрым от слюны — я размазала её ладонью по всему стволу, чтобы скользило, и заработала быстрее, с тихим влажным причмокиванием, которое в ночной тишине звучало особенно похабно, непристойно, как будто весь мир должен был слышать, как я сосу чужой хуй.

Антон стоял над мной, чуть подавшись бёдрами, и матерился сквозь зубы — тихо, восхищённо, без единой связной мысли. Его ладонь легла мне на затылок, не давя, просто гладя, перебирая волосы, иногда невольно сжимаясь, когда я особенно глубоко заглатывала.

— Охуеть... вот это да... ну ты даёшь, Ир... — выдохнул он хрипло. — Ахуенно сосешь...

Я подняла на него глаза, не выпуская член изо рта. Слюна уже стекала по подбородку тонкой блестящей струйкой. Нарочно протолкнула его поглубже — почти до горла, сдержав рвотный рефлекс, задержалась там, чувствуя, как головка распирает гортань, как горло судорожно сжимается вокруг неё. Отпустила. Выдохнула горячим воздухом через нос. Слёзы выступили на глазах, но я не отвела взгляд.

Внизу, у дома, всё бубнил в трубку Саня — про какую-то резину и про то, что «за такие бабки пусть сам на них и катается». Голос его доносился отчётливо, спокойный, деловой. Он пока даже не догадывался, чего пропускает. А я в двух шагах от него стояла на коленях в мокрой траве, сосала хуй его кореша и думала только одно: лишь бы он подольше торговался за свою резину.

Я выпустила член изо рта, подрочила его пару раз кулаком, не давая остыть, и сама опустилась ниже. Лизнула языком яйца парня — они были горячими, волосатыми, с той самой густой мужской тяжестью, которая всегда заводила меня до безумия. Обвела каждое по очереди длинными, влажными движениями языка, потом втянула одно губами, осторожно, почти нежно, и покатала внутри рта. Язык мягко массировал его, облизывая со всех сторон, пока второе яйцо лежало у меня на щеке. Член лежал поперёк моего лица — горячий, тяжёлый, пульсирующий, головка упиралась мне в висок, оставляя мокрый след.

Антон над моей головой словно поперхнулся воздухом. Колени у него заметно подогнулись, он качнулся, ухватился свободной рукой за ветку, чтоб не сложиться прямо в кусты.

— Ох, бля... ты чё творишь... — прохрипел он. Голос сорвался. — Всё, всё, я так долго не...

Договаривать я ему не дала. Вернулась к стволу, обхватила губами и заработала всерьёз — глубоко, быстро, помогая рукой и не давая ему ни секунды передышки. Головка то и дело упиралась в горло, я уже не сдерживала слюну — она текла по подбородку, капала на траву, на мои колени. Рука скользила по мокрому от слюны стволу, скручивалась у основания, сжимала яйца, которые уже подтянулись выше, стали плотнее.

Он напрягся весь. Бёдра дёрнулись. По стволу прокатилась сильная дрожь — я почувствовала её языком, губами, ладонью. И он кончил.

Бурно. Со сдавленным, почти звериным рыком, который он пытался заглушить, прикусив губу. Первый мощный толчок — горячая, густая струя ударила мне прямо в горло. Я успела только сглотнуть, как хлынул второй — обильный, солоноватый, с той густой, чуть сладковатой горечью, которая всегда заставляла меня морщиться и сглатывать ещё жаднее. Третий, четвёртый — уже слабее, но всё ещё горячие, заполнявшие рот до краёв. Я держала губы плотно, не выпускала ни капли, глотала толчками, чувствуя, как сперма скользит по пищеводу тёплой, вязкой волной. Пятый, последний — уже почти капающий, я вылизала его языком из самой щели, пока он ещё пульсировал у меня во рту.

Только потом выпустила его — обмякшего, мокрого, поблёскивающего в темноте, с последней белой каплей на головке. Провела по ней языком, слизнула.

— Ёб твою... — только и выдохнул Антон, привалившись спиной к дереву. Ноги у него всё ещё слегка дрожали.

Я поднялась с колен. Джинсы были мокрыми — и от травы, и от того, что между ног у меня было уже совсем сыро. Отряхнула их, провела тыльной стороной ладони по уголкам губ, где всё равно осталась тонкая блестящая плёнка.

— Вот так вот не умею, — усмехнулась я и пошла обратно к свету, оставив его отдуваться в кустах.

За столом меня встретил Саня — телефон он уже убрал и теперь сидел один, недовольный, наливая себе очередную стопку.

— Ну вы где шляетесь-то? — он обиженно зыркнул из-под бровей. — Я тут как дурак сижу один, хуй пинаю. Уж думал, вы вообще свалили вдвоём, по-тихому.

Объясняться я не стала. Подошла вплотную, взяла его за щёки обеими руками, наклонилась и поцеловала. Крепко, глубоко, с языком. Не торопясь. Медленно провела своим влажным языком по его губам, раздвинула их и скользнула внутрь, сплетаясь с его языком в жарком, мокром поцелуе. Тот самый рот, в котором минуту назад глубоко сидел член Антона. Саня на секунду опешил, тело его напряглось, но потом он обмяк, низко заурчал от удовольствия и крепко облапил меня за талию. Его большие, сильные ладони легли на мою поясницу, притягивая ближе, пальцы жадно впились в спину через тонкую ткань майки. Он ответил так же жадно, ничего не подозревая — его язык встретил мой, начал сосать его, облизывать, глубоко проникать в мой рот. Поцелуй становился всё глубже, всё грязнее. Я нарочно облизывала его язык своим, которым только что вылизывала головку члена Антона, глотала его слюну, смешивая её с остатками чужой спермы. Саня рычал мне в рот, руки его спустились ниже, крепко сжали мою упругую попку, раздвинули ягодицы через ткань и прижали меня ещё сильнее к своему уже твердеющему бугру. Его хуй начал наливаться, упираясь в меня горячим, толстым стволом, и я тихонько застонала, чувствуя, как желание снова разгорается с новой, запретной силой.

За спиной у меня сдавленно заржал Антон — он как раз вышел из темноты, застёгивая ширинку, и сразу всё понял. Я через плечо показала ему кулак: молчи, мол. Он ржать не перестал, только отвернулся, делая вид, что закашлялся.

— Ты чё ржёшь, еблан? — оторвался Саня, недоумённо щурясь.

— Да так, вспомнил кое-чё, — выдавил Антон, давясь смехом, и плюхнулся на стул, потянувшись за пивом. — Не обращай внимания.

— Потанцуем? — перебила я, не дав Сане задуматься, и качнула бёдрами под музыку, отступая на пятачок утоптанной травы перед столом.

Антон, выжатый и довольный, спорить не стал — откинулся на стуле, отхлебнул пива и приготовился смотреть. А Саня уже был на ногах.

— О, бля, вот это дело, — он отставил пиво и прошёлся по мне глазами, сверху донизу и обратно. — Ну давай, городская, покажи, как эта жопа крутится. А то весь вечер трясёшь ей перед носом — аж яйца звенят.

Плясать он не полез — опустился обратно на край стула, впился взглядом и стал ждать. Смотреть и правда было на что. Я двигалась под медленный, тяжёлый бит — для себя, не для него. Перекатывала бёдрами, вела ладонями по бокам, по животу, ниже, к самой кромке шортов, и обратно вверх, не спеша, растягивая каждое движение так, чтоб у обоих пересохло во рту.

Развязала узел на рубашке, повела плечами — и она сползла на траву. Под тонкой майкой без лифчика грудь тяжело качнулась на каждом шаге; я видела, как Саня сглотнул, а Антон замер с банкой у рта, забыв отхлебнуть. Годы у зеркала на каблуках даром не прошли — тело само знало, где прогнуться, где отклячить задницу и медленно провести по ней ладонью. Трусики давно промокли, и не от танца — от двух взглядов, которые щупали меня жаднее всяких рук.

Саня держался ровно секунд тридцать. А потом сдался — подошел вплотную сзади, поймал ритм, упёрся бёдрами мне в задницу и положил руки на талию, ведя меня вместе с собой. От него крепко несло потом, пивом и табаком, дышал он мне жарко в шею, и я чувствовала спиной, как он опять завёлся — твёрдо упёрся через треники мне между ягодиц. Я не отстранилась. Наоборот — качнула бёдрами назад, медленно, дразняще, и сильно потёрлась о него круглой попкой, чувствуя, как головка его члена раздвигает мои ягодицы через ткань, прижимается прямо к ложбинке, к тому месту, где уже промокли трусики. Я крутила тазом, насаживаясь на этот твёрдый бугор, растирая его между половинками своей упругой жопы, и услышала, как Саня низко, хрипло застонал сквозь стиснутые зубы, пальцы его сильнее впились в мою талию, оставляя следы.

— Ишь, разошёлся, — усмехнулась я через плечо и качнулась задом ему навстречу.

— Да ладно блядь, хули ты ламаешься, — пробормотал он мне в шею, и ладони его уже поползли вверх — по рёбрам, под майку, накрыли голую грудь, сжали, нашли пальцами соски. Второй рукой он притиснул меня к себе за живот, вжимаясь сзади всем телом. Я запрокинула голову ему на плечо, прикрыла глаза и продолжала покачиваться у него в руках — пусть лапает, мне самой уже хотелось не меньше.

Он осмелел сразу, как почуял, что я не против. Задрал майку до подмышек — груди тяжело вывалились и он жадно сгрёб их обеими руками, перекатывая соски между пальцами, постанывая мне в ухо что-то нечленораздельное. Я выгибалась в его руках, тёрлась задницей о твёрдый бугор в его трениках и краем глаза косила на Антона — тот сидел развалившись, с банкой пива в руке, и смотрел на нас в открытую, лениво, с сытой ухмылкой человека, который своё уже взял и теперь просто наслаждается зрелищем.

— Ну че, охуенную я телку привел? — протянул он одобрительно и отхлебнул. — Сань, ты только глянь, какая.

— Еще какую нахуй, — выдохнул Саня, не отрываясь от моей шеи, целуя, прикусывая, оставляя мокрые дорожки.

Одна его рука сползла с моей груди вниз — медленно, собственнически, по дрожащему животу, под резинку шортов и дальше, под тонкие трусики. Жёсткие, грубоватые пальцы мгновенно нашли меня там, где уже давно было горячо, набухло и нестерпимо мокро. Я невольно охнула, резко качнувшись бёдрами ему навстречу, когда его средний палец грубо раздвинул мои скользкие, горячие половые губы и погрузился в обильную влагу.

Он зашарил неумело, но так жадно, что меня это завело ещё сильнее, чем весь ром вместе взятый. Пальцы размазывали мою густую, тягучую смазку по всей промежности, растирали набухшие, чувствительные складочки, нащупывали клитор — уже твёрдый, выпирающий, пульсирующий от желания. Саня принялся тереть его круговыми движениями, прижимая, пощипывая, пока мои ноги не начали подрагивать.

— Ох ты ж, — присвистнул он мне в ухо, чувствуя, насколько я мокрая. — Готовенькая уже вся. Антоха, она течёт, бля!

— А ты как думал, — лениво откликнулся Антон от стола. — Я ей уже успел в кустах в рот навалить, но еще не выебал, вот и течет.

Саня вытащил руку из моих трусов, нетерпеливо сгрёб подол майки и стянул её через голову совсем — я только руки подняла, помогая. Майка полетела куда-то на стул, к рубашке. Я осталась перед ними по пояс голая, в одних шортах, и тёплый ночной воздух тут же лёг на разгорячённую кожу. Саня развернул меня к себе, нагнулся и впился ртом в грудь — обхватил губами сосок, посасывал, прихватывал зубами, перебегал с одной на другую, мял ладонями жадно, по-хозяйски, постанывая мне куда-то в ложбинку.

— Сиськи у тебя... ох, бля... — бормотал он, не отрываясь. - Щас я тебе тоже на ротик накину.

Его горячий, влажный рот плотно обхватил сосок, язык крутил его быстрыми, жадными движениями, посасывал, слегка прикусывал зубами, а вторая шершавая ладонь жадно мяла вторую грудь, пальцы глубоко, почти грубо вминались в мягкую, тяжёлую, податливую плоть. Когда он мял сиськи, они расплывались в его ладонях, выгибались между пальцами, и я чувствовала, как от каждого сжатия где-то глубоко внизу живота отзывается горячая, тягучая волна.

От его горячего рта, от шершавых ладоней, от рома, разлившегося тёплой, сладковатой волной по крови, меня повело окончательно. Тянуть дальше расхотелось. Я мягко надавила ему на плечо, отстранила, опустилась перед ним на колени прямо в утоптанную траву и сама взялась за резинку его треников. Стянула вместе с трусами одним движением — член выскочил наружу, уже твёрдый, тугой, с тяжёлым, влажным шлепком ударился о нижнюю часть живота.

У Сани он оказался другой, чем у Антона: покороче, зато заметно толще, с крутым изгибом кверху — будто специально гнули, чтоб упирался куда надо. Головка тяжёлая, тёмная, налитая, с широкой щелью, из которой уже выступила густая капля. Я обхватила его пальцами — большой едва доставал до указательного — и пару раз провернула кулаком, чувствуя ладонью, какой он крепкий и горячий. Слизнула каплю с самого кончика, прокатила по языку — солонее, чем у Антона, гуще, — и сразу взяла в рот, растягивая губы до приятной, почти болезненной ширины.

— О-о, бля-я-я! — Саня аж задохнулся, колени дёрнулись, он чуть не упал на меня.

Работала я по-другому, чем в кустах: тут не разгонишься в глубину — мешал изгиб, — зато можно было давить языком в нижнюю сторону головки, туго обжимать у основания и проворачивать ртом, насаживаясь короткими, плотными ходами. Челюсть приятно ныла от толщины. Слюны набралось много, я пустила её по стволу и подхватила рукой, чтоб скользило. Саня матерился без передышки, в голос, всё громче, путаясь в словах; руки его зарывались мне в волосы, пальцы судорожно сжимались на каждом ходе — держался за меня, как за поручень в трясущемся автобусе.

— Пиздец... вот это телка... ох, ёб твою... да помедленнее ты, я ж кончу сейчас... — хрипел он, бёдра невольно дёргаясь вперёд. — Бля, рот у тебя... ахуеть

Я не сбавляла. Наоборот — работала ещё жёстче, ещё глубже, давая ему понять, что я хочу именно этого — чтобы он потерял контроль, чтобы матерился, чтобы дрожал. Мои голые сиськи колыхались в такт движениям, соски тёрлись о его бёдра, когда я наклонялась особенно низко. Трава под коленями была жёсткой, утоптанной, но я почти не чувствовала — всё внимание было сосредоточено на толстом, горячем, изогнутом хуе, который распирал мне рот, на солоноватом вкусе его смазки, на тяжёлых, подтянувшихся яйцах, которые я иногда обхватывала свободной ладонью и слегка сжимала.

Антон за столом досмотрел это представление до конца — а потом не выдержал. Я услышала, как скрипнул отодвигаемый стул, как зашуршали по траве шаги, и он возник сбоку от меня. Член у него снова стоял колом — молодой, быстро отошёл после кустов, — длинный, чуть тоньше Саниного, с гладкой, уже знакомой мне головкой. Антон, не говоря ни слова, взял меня ладонью за подбородок, повернул лицо к себе и поднёс свой хуй прямо к губам, которые всё ещё были растянуты вокруг Саниного члена.

— Давай и мне, — хрипло сказал он. — Не филонь.

И я не стала филонить. Выпустила Санин член с влажным, чавкающим звуком, перехватила его рукой, не бросая, продолжая медленно водить кулаком по мокрому стволу, и тут же приняла ртом Антонов — поглубже, до знакомой уже метки в горле. Головка легко скользнула по языку, упёрлась в гортань, и я на секунду задержалась там, давая ему почувствовать, как горло сжимается вокруг него.

Дальше всё пошло само. Я сосала их по очереди — то одного, то другого, перекидываясь с одного на другой, одного держа во рту, второго надрачивая рукой, и обратно. Два горячих члена, четыре жадных руки в моих волосах, два голоса, матерящихся в два ствола над моей головой. Когда я брала Саниного — толстого, изогнутого — рот растягивался сильнее, челюсть слегка ныла от приятной ширины, головка упиралась в нёбо под другим углом. Когда переключалась на Антона — член входил глубже, почти в горло, и я могла заглатывать его почти полностью, чувствуя, как он скользит по языку длинным, горячим, гладким стволом.

Они даже переглядывались, ухмыляясь, довольные, как два кота, дорвавшихся до сметаны. Руки то одного, то другого то и дело спускались мне на грудь — мяли, щипали соски, гладили по шее, по мокрому от слюны подбородку.

Саня и Антон уже не разговаривали — только хрипели, матерились и смотрели вниз, на то, как их члены по очереди исчезают в моём рту, как блестят от слюны, как я жадно, с влажным чавканьем перехватываю их губами, не давая ни одному остыть. Два горячих, тяжёлых, пульсирующих хуя. Две пары яиц, которые иногда я облизывала по очереди, когда отпускала стволы. Две пары рук, которые уже не просто держали меня за волосы, а уже слегка направляли, задавали ритм, который устраивал их обоих.

Я стояла на коленях в траве, голая по пояс, с двумя хуями по очереди во рту, перемазанная слюной до ключиц, и сквозь пьяный, мутный кайф лениво думала только одно: вот это, Виталик, я понимаю, командировка удалась. У обоих.

Сидеть на улице надоело, и мы перебрались в дом. Саня прихватил со стола початую бутылку рома, Антон шёл следом.

В доме пахло пылью, старым деревом и мышами — тем особым дачным духом, который не выветривается с шестидесятых. Антон щёлкнул выключателем, под потолком загорелась голая лампочка без абажура, жёлтая и тусклая. Комнатёнка была крохотная: продавленный диван-книжка, застеленный байковым одеялом в катышках, тумбочка с кругами от стаканов, на стене — выцветший ковёр с оленями. Романтика, мать её. Но мне уже было до фонаря — ром гудел в голове ровным тёплым гулом, между ног горело, и единственное, чего хотелось, — чтобы эти двое наконец перестали топтаться и взялись за дело.

Раздевались молча и быстро, как перед дракой. Я расстегнула шорты, стянула их вместе с мокрыми трусиками, переступила и отбросила ногой. Антон содрал майку через голову, запрыгал на одной ноге, сдирая штаны, — тощий, жилистый, весь как туго свитый канат, и хуй торчком, уже изготовился. Саня разделся первым и стоял посреди комнаты во всей красе: рёбра пересчитать можно, ключицы торчат, ноги-спички, а член меж этих мощей стоял такой, что хоть в музей — толстый, тяжёлый, с тем самым крутым загибом кверху. Кащей Кащеем, а оснастка богатырская. Я фыркнула про себя: вот тебе и не суди по обёртке.

— Ну чё, сучка, — Антон подтолкнул меня к дивану ладонью между лопаток. — Раком становись. Я давно об этом мечтаю, считай, с самого утра, как ты в купальнике своём вышла.

Я залезла на одеяло на четвереньки, прогнулась, упёрлась локтями. О презервативе, ясное дело, никто и не заикнулся — да я и сама уже забыла, как это слово пишется. Антон пристроился сзади, ухватил меня за бёдра жёсткими ладонями, развёл коленом мне ноги пошире и одним длинным, наглым движением вогнал в меня свой длинный хуй до упора. Я охнула в одеяло — после Руслановой толщины он шёл легко, гладко, но доставал глубоко, упирался куда надо.

— О-ох, бля-я, — выдохнул он сквозь зубы, замерев на секунду. — Горячая, мокрая... с ума сойти.

— Не болтай, — простонала я, прогибаясь сильнее и подаваясь задом ему навстречу. — Выеби меня уже.

И он стал ебать. Без всякой деликатности, по-молодому — задал сразу частый, жёсткий темп, вколачивался по самые яйца, шлёпая бёдрами по моей заднице так, что весь диван заходил ходуном и пружины заныли в голос. Я уткнулась лицом в одеяло, вцепилась в него пальцами и застонала в полную силу — благо тут не наш район, орать можно было хоть на весь огород, ни одна живая душа на километры.

Саня ждать своей очереди не стал. Обошёл диван, встал у изголовья и сунул мне в лицо свой кривой ствол.

— А рот чё, простаивает? — он ухватил меня ладонью под подбородок, приподнял мне голову. — Открывай, Ир, не стесняйся, ты ж любишь сосать.

Я открыла. Он толкнулся между губ сразу глубоко, придерживая меня за затылок широкой ладонью, и стал двигать бёдрами навстречу, пытаясь засадить как можно дальше. Изгиб его члена упирался мне в нёбо, в горло, я давилась, хрипела, из глаз потекло, слюна нитями повисла, закапала на одеяло. И вот так меня и распяли с двух концов: спереди — толстый кривой Санин, сзади — длинный Антонов, и оба не церемонились ни грамма. Я только мычала, мотаясь между ними, как тряпичная кукла, и где-то в дальнем, ещё трезвом уголке башки лениво щёлкнуло: ну вот, Ира, доигралась в свидание мечты. И, что характерно, ни капли не жалко.

— Ух блять, — хрипел Саня сверху, глядя на кореша поверх моей макушки. — Антоха, ты глянь, как заглатывает. Не девка, а мечта.

— Да я чувствую, не слепой, — выдохнул Антон, не сбавляя, и шлёпнул меня по заднице так, что я взвизгнула прямо на его члене.

Стоять долго Саня не выдюжил — ноги-спички затекли, он переступил, поморщился.

— Всё, ну её, стоя несподручно, — буркнул он и завалился полубоком на диван рядом, подсунув под голову валик от дивана, член задрав кверху. — Иди-ка сюда, пососи так.

Я перегнулась к нему, не выпуская из себя Антона сзади, и взялась за дело с другого угла. Сперва спустилась к его тяжёлым, поджавшимся яйцам — облизала их, обвела языком каждое, втянула одно в рот, покатала, чувствуя на языке солоноватую, чуть терпкую кожу. Саня застонал, заёрзал, ухватил свой ствол в кулак и принялся постукивать им меня по щеке, по губам, по лбу — лениво, по-хозяйски, ухмыляясь во весь щербатый рот.

— Во, по ебальничку, по ебальничку, — гыгыкал он, явно наслаждаясь. — Красота-то какая. Антоха, снимать надо было на телефон, бля, никто ж не поверит.

— Только попробуй, — рыкнула я, отрываясь от его яиц, и тут же снова заглотила член, чтоб заткнуть. Антон сзади поддал особенно резко, и я застонала уже в Санин ствол.

Долго мучить его не пришлось. Я снова насадилась ртом, заработала рукой по мокрому, скользкому основанию, и Саня вдруг весь подобрался, выматерился сквозь зубы, бёдра дёрнулись.

— Ох, всё, всё, бля, держи, — успел он просипеть, и его прорвало.

Кончил он бурно, шумно, со сдавленным рычанием, толчками заливая мне рот горячим и густым. Я едва успевала глотать — первая струя ударила прямо в горло, за ней вторая, третья, я держала губы плотно, глотала жадно, толчками, и всё равно уголком потекло по подбородку. Он дёргался, постанывал, выжимал из себя последнее, водя головкой по моему языку, пока не обмяк и не отвалился на валик, тяжело дыша.

— Уф-ф, — выдохнул он в потолок и блаженно зажмурился. — Вот это я понимаю, отдых трудящихся.

— Ты куда это собрался отдыхать, — фыркнула я, облизывая губы. — Рано расслабился.

— Да я пивка щас тока хлебну и обратно, — Саня сполз с дивана, голый, тощий, подхватил с пола банку и побрёл к веранде, шлёпая босыми пятками. — Антоха, не выдохнись там без меня, ёпта.

Антон в ответ только что-то прорычал — ему было не до трепа. Я воспользовалась паузой, мягко отстранилась, заставив его выскользнуть, развернулась и толкнула его ладонью в грудь:

— Ложись. Теперь я сверху.

Он повалился на спину, закинул руки за голову, ухмыляясь, и я перекинула через него ногу, опустилась сверху, насадилась на его длинный хуй разом, до самого основания, и громко, протяжно застонала, запрокинув голову. И поскакала — жадно, для себя, перекатывая бёдрами, выискивая тот угол, от которого темнело в глазах. Грудь моя моталась прямо над его лицом, тяжело подпрыгивая на каждом движении, и Антон, осоловев, тянулся к ней — мял обеими ладонями, ловил губами соски, посасывал, прикусывал, постанывая мне куда-то в ложбинку.

— Сиськи... ох, бля, Ир, какие у тебя сиськи, — бормотал он, утыкаясь в них лицом. — Сука, как же тебя ебать охуенно.

— Еби меня, малыш, трахай сильнее, — выдохнула я, не сбавляя темпа, и наклонилась к нему ближе, нависая, обхватив ладонями его лицо. Захотелось вдруг поцеловать его — жадно, в губы, прямо так.

Антон, сообразив, что у меня во рту минуту назад было Санино добро, дёрнулся, попытался отвернуть лицо.

— Э, э, ты погоди, я ж видел, чё ты... — забормотал он, отводя глаза.

— Тихо, — оборвала я и накрыла его рот своим, не дав договорить.

Секунду он ещё трепыхался для приличия — а потом плюнул на брезгливость и ответил, да так, что куда там церемониям: впился жадно, протолкнул язык, застонал мне в рот, обхватил за затылок ладонью, прижимая ближе. Мы целовались взахлёб, мокро, бесстыже, я при этом не переставала скакать на нём, и Антон стонал в поцелуй всё громче, всё чаще, явно подбираясь к краю.

За этим занятием нас и застукал вернувшийся Саня.

— О-па, лижетесь уже, голубки́, — он плюхнулся на край дивана с банкой пива, отхлебнул и уставился на нас с пьяным умилением. — А меня, значит, побоку? Не-не-не, так не пойдёт. Я только разогрелся.

Он привстал на колени рядом, у самого моего лица, и поднёс мне свой обмякший после оргазма член — мягкий, влажный, ещё пахнущий мной и им сразу.

— На-ка, реанимируй, — он ткнулся мне головкой в щёку.

Я оторвалась от Антоновых губ, перехватила Санин вялый ствол рукой и взяла в рот — мягкий, податливый, он целиком умещался у меня за щекой. Я обласкала его языком со всех сторон, спустилась ниже, к тяжёлым яйцам, вылизала их обстоятельно, не торопясь, потом нырнула ещё ниже, к промежности, прошлась языком по гладкой солоноватой коже под мошонкой. Саня крякнул, развёл ноги пошире, запустил пальцы мне в волосы.

— У-у, сука, что делает, — простонал он. — Антоха, ты прикинь, она мне очко вылизывает... ой, бля...

И — сработало: член у меня во рту начал наливаться, твердеть, распирать, и скоро снова встал колом, упёршись своим крутым изгибом мне в нёбо. Я выпустила его с мокрым чмоком и усмехнулась снизу:

— Реанимирован. Принимай в строй.

— Меняемся, — скомандовал Саня, утираясь и спихивая меня с кореша. — Теперь моя очередь сзади заходить. Антоха, давай ты ей рот займи, а то она без дела простаивать не любит, я уж понял.

На том и порешили. Я снова встала на четвереньки на одеяле, и Саня пристроился сзади. Его толстый кривой хуй пошёл туже, чем Антонов, — растянул меня сразу, до сладкой ломоты, и я охнула, выгнувшись.

— О-ох... ни хера себе... — простонала я, привыкая к толщине.

Я приняла Антона в рот — длинный, гладкий, он скользнул легко, до самого горла, — и снова меня растянули с двух концов, только теперь местами поменялись. Саня сзади вколачивался жёстко, толчками, от которых меня бросало вперёд, прямо на Антонов член, и эта слаженная работа в четыре руки и два ствола разносила меня в труху — я стонала, мычала, давилась, текла, и башка отключилась окончательно.

— Хорош, давай её на спину, — выдал вдруг Саня, выскользнув. — Хочу видеть еблище это довольное.

Меня перевернули — без церемоний, как мешок, дружно подхватив и разложив на спине поперёк дивана. Саня тут же закинул мои ноги себе на локти, развёл пошире и вошёл в киску одним сытым, властным движением, до упора, так что я вскрикнула. А Антон перебрался к изголовью, встал на колени у самого моего лица и навис надо мной сверху, свесив свои тяжёлые яйца прямо над моими губами.

— Лижи, шалава, — коротко бросил он, опуская их мне на рот.

И я лизала — снизу вверх, обводя языком, втягивая, пока Саня размеренно, глубоко вгонял в меня свой кривой ствол, и каждый его толчок отдавался во мне горячей тягучей волной. Антон тем временем пристроил свой длинный хуй у меня в ложбинке между грудей, сжал их с боков ладонями, стиснул потеснее и принялся возить им туда-сюда, трахая меня между сисек, а я тянулась языком и лизала его яйца на каждом движении вперёд. Картина, надо думать, была та ещё: я навзничь, ноги враскоряку у Сани на руках, грудь стиснута, во рту чужие яйца, и двое голых пацанов кряхтят надо мной в две глотки. Хорошо, что Виталик в Питере. Очень хорошо.

— Ох ебаный ты в рот, — простонал Антон, глядя сверху, как его член ныряет между моих грудей. — Я ща опять кончу, бля, не могу уже...

— Да кончи ты в неё уже, — Саня выскользнул из меня и шлёпнул по заднице. — Давай, еби пока сам, а я пивка дёрну — потом еще палку кину.

Они снова поменялись — без ревности, по-братски, будто меня по кругу пускали, как ту самую бутылку рома. Антон лёг на меня сверху, всем своим жилистым горячим телом, развёл мне колени и вошёл в киску плавно, до конца. Прижался грудью к груди, уткнулся лицом мне в шею, обхватил руками — и задвигался, в полную силу, по-молодому жадно, вколачиваясь всё чаще, всё глубже. Я обхватила его ногами, скрестила лодыжки у него на пояснице, вцепилась ногтями в спину и подмахивала навстречу, постанывая ему в ухо.

— Давай, Антош... ох, да... вот так, не останавливайся, — хрипела я, чувствуя, как внутри всё стягивается в горячий тугой узел.

— Бл-я... Ир... я ща... — выдохнул он, сбиваясь с ритма, и вдруг весь напрягся, вжался в меня до упора, задрожал — и кончил, толчками, глубоко внутри, рыча сквозь стиснутые зубы мне в плечо. Я почувствовала, как он пульсирует, как горячо разливается внутри, и сама дёрнулась навстречу, поймав волну.

— Всё, отъебался, слазь давай, — Саня уже стоял рядом, нетерпеливо, отставив пустую банку, и хлопнул кореша по потной спине. — Моя очередь. Залью этой шалаве полный бак.

Антон, выжатый, скатился с меня и плюхнулся рядом, отдуваясь. А Саня перевернул меня обратно на живот, рывком вздёрнул за бёдра, поставил раком и без долгих прелюдий загнал свой толстый кривой хуй до самого основания — в мокрую, разъёбанную уже киску он вошёл легко, на одном дыхании.

— Во-от так, — прохрипел он, ухватив меня за бёдра, и начал долбить — жёстко, зло, со всей дури, шлёпая по моей заднице звонкой ладонью так, что эхо шло по комнате. — Нравится, сучка? По ебалу тебе мало было, так получи в пизду по-нашему, бля!

— Ох... бля... да... сильнее, Сань, еби меня блядь, — орала я уже в голос, вцепившись в одеяло, подмахивая ему задом, и плевать было на всё — на оленей на ковре, на скрипящий диван, на то, кто я и что я. — Ещё! Вот так!

— Сейчас будет тебе ещё, — рычал он, впиваясь пальцами мне в ягодицы, разводя их, шлёпая снова и снова, наддавая всё быстрее. — Сладкая пизда, аж жалко кончать... а, ладно, чё уж... держи, бля!

Он вбился в последний раз до упора, замер, рыкнул сквозь зубы — и кончил, дёргаясь, заливая меня изнутри вторым за вечер зарядом. Я почувствовала каждый толчок, осела на локтях, обмякла, дрожа, выжатая досуха, и тихо постанывала в одеяло, пока он, отдуваясь, ещё пару раз лениво качнул бёдрами, выдаивая из себя всё до капли.

Потом выскользнул, шлёпнул меня напоследок по заднице — для порядка — и завалился рядом, на спину, раскинувшись на узком диване так, что мы втроём еле уместились: я посерёдке, два голых, мокрых, довольных дрища по бокам.

Долго разлёживаться не дали. Отдышались, дёрнули ещё по тёплому пиву из ведра, где лёд давно растаял, покурили в форточку — и всё завертелось по новой. Пацаны оклемались быстро, по-молодому: не прошло и получаса, как оба члена опять стояли колом. И понеслось по второму кругу — меня драли раком, клали на спину, задирали ноги на плечи, давали в рот, придерживая за затылок. Я сосала у одного, пока второй ебал сзади, потом менялись местами — и кончали кто куда дорвался: в пизду, на живот, на сиськи, в рот. Под конец я уже не разбирала, чья сперма где, — вся была в ней, как в глазури, от подбородка до бёдер. В жопу не дала. Саня по пьяни полез было в зад, но хрен ему. После Руслана, задница еще не отошла. Отпихнула его локтем: перебьёшься, не сегодня.

Вырубились уже под утро — как были, втроём поперёк узкого дивана, голые, липкие от пота и спермы, вповалку. Я лежала посерёдке, придавленная с двух боков горячими тушами, слушала, как оба сопят в две дырки, и последнее, что лениво доползло в башке, прежде чем провалиться в сон: ну заебись погуляла, ничего не скажешь. И следом, уже на самом краю: интересно только, на чём я завтра отсюда, из этой ебеней, выбираться буду.