** 1 Эшли**

Ферма стояла в самом сердце Айовы, там, где кукуруза каждый август поднималась выше человеческого роста, а горизонт был не обещанием, а линией, за которую не принято заглядывать. Мне было девятнадцать. Я была слишком высокой для здешних дверных проёмов и слишком крупной для платьев, которые тётя Дорис шила по одному фасону на всех женщин округи — «и так сойдёт». В школе меня звали просто: большая Эшли. Я так долго это слышала, что перестала различать — обидно это или просто правда.

Дело было не в росте. Дело было в том, что я хотела слишком многого — так, во всяком случае, говорила мать. Хотела уехать. Хотела, чтобы меня видели не как «старшую у Мортенсенов», а просто — меня. Хотела, чтобы моё тело — тяжёлое, с широкими бёдрами, тяжёлой грудью и сильными ногами — не было предметом шуток за обеденным столом, а становилось причиной чужого жадного дыхания.

* * *

Кухня пахла яблочным пирогом и подгоревшим кофе: мать всегда забывала снять кофейник, когда нервничала. В то утро она нервничала так, что у неё дрожали руки, разливая его по кружкам, которые никто не собирался пить.

— Ты не можешь вот так, Эшли. — Голос у неё сломался на середине фразы. — Что у тебя в сумке — два платья? Ты никого там не знаешь. Ни единого человека.

— Значит, узнаю кого-нибудь.

Отец молчал, крутя кружку в руках, будто искал ответ на дне. Когда всё-таки заговорил, в голосе не было злости — только усталость человека, который уже проиграл спор, но обязан его довести до конца.

— Я не хочу тебя пугать, дочь. Но там людям всё равно, чья ты и откуда. Там смотрят на то, что снаружи. А ты у нас заметная. — Он впервые за весь разговор посмотрел мне в глаза. — Заметных не всегда защищают. Иногда — наоборот. Мужики... они берут, что хотят. А потом выбрасывают.

Мне хотелось сказать что-то резкое, но получилось тише, чем я планировала:

— Тогда буду сама себя защищать. И сама буду брать, что хочу.

Мать, кажется, услышала, как дрогнул мой голос на последнем слове — и именно поэтому не стала спорить дальше. Только спросила, уже у двери, почти шёпотом:

— Позвонишь?

— Позвоню, — соврала я.

Гравийная дорога хрустела под ботинками. Ветер нёс запах скошенной травы и чего-то сладкого — может, клевера, может, просто перемены. Сердце колотилось так, что закладывало уши. Свобода, как оказалось, пахнет пылью и бензином от проезжающей машины. Я не оглянулась — не потому что была такой смелой, а потому что боялась передумать.

* * *

Нью-Йорк не был похож ни на одну картинку, которую я себе рисовала под скрип половиц на ферме. Он был выше, быстрее и гораздо равнодушнее. В метро я впервые в жизни почувствовала себя большой не как «крупная девушка», а как нечто, занимающее слишком много места в мире, рассчитанном на других людей — тонких, быстрых, умеющих проходить сквозь толпу боком, не задевая никого локтем. Здешние женщины двигались так, будто им заранее было известно, куда идти. Я всё время боялась, что моя походка, мой смех — слишком громкий, деревенский — выдают меня с головой.

Работу я нашла быстро: официанткой в кафе «Санрайз» на окраине, вечно пахнущем беконом, чужим кофе и дешёвым освежителем. Комнату сняла на троих. Саманта — тонкая, резкая, вечно на нервах из-за чаевых. И Джессика.

Джессика была лет на семь старше и знала о городе всё то, чего не знала я. Работала «на себя» — красиво, дорого, без стыда. Курила тонкие сигареты одну за другой, носила шёлковые халаты даже днём и умела так посмотреть на человека, что сразу становилось понятно её мнение о нём — без единого слова.

В первый вечер она села напротив меня на продавленный диван, оглядела с ног до головы — без насмешки, скорее как портной, снимающий мерку, — и сказала:

— Значит, так, фермерша. Первое правило: в этом городе тебя либо видят, либо через тебя смотрят. Третьего не дано. Ты у нас заметная — грех этим не пользоваться. Грудь, бёдра, рост... Мужики за такое платят. Хорошо платят.

— Мама говорила то же самое. Только с другой интонацией.

Джессика впервые за вечер улыбнулась — по-настоящему.

— Твоя мама, кажется, неглупая женщина. Просто напугана. — Она затянулась. — Ладно. В субботу идём гулять. Я тебя кое с кем познакомлю. И... если совсем припрёт с деньгами — скажи. У меня бывают клиенты, которые любят именно таких, как ты. Больших. Настоящих. Пятьдесят на пятьдесят. Без обмана.

Я кивнула. Голод внутри уже шевелился.

* * *

Училась я всему сразу и без всякой системы.

Училась курить траву — в первый раз на крыше дома, среди сохнущего белья и мигающих огней соседнего квартала. Дым был горьковатым, царапал горло, я закашлялась так, что на глазах выступили слёзы, а Джессика хохотала и стучала меня по спине.

— Дыши медленнее, корова ты моя ненаглядная, — сказала она без всякой злости, скорее с нежностью, какую испытывают к неуклюжему щенку. — Не пожар тушишь.

Через минуту мир стал мягче по краям. Я лежала на пыльном рубероиде и впервые за много недель не думала ни об отце, ни о ферме, ни о собственных бёдрах.

Но трава была только началом.

Через месяц Джессика положила передо мной маленькую белую дорожку на зеркале.

— Это уже не для детей, фермерша. Кокаин. Попробуй. Один раз — и ты поймёшь, почему город не спит.

Я попробовала. Горький, сухой порошок обожёг нос. Через секунды кровь запела. Сердце заколотилось, как сумасшедшее. Мир стал ярким, острым, бесконечным. Я смеялась, танцевала, трахалась — и не могла остановиться. Потом появились пилюли. Потом — героиновый дым в конце особо тяжёлых ночей, когда кокаин уже не помогал. Джессика всегда была рядом.

— Легче, да? — шептала она, держа меня, пока игла или трубка делали своё дело. — Теперь ты настоящая. Теперь тебе ничего не страшно. Ни ферма, ни мать, ни то, что ты большая. Теперь ты — огонь.

Я подсела. Быстро. Тяжело. Иногда просыпалась в чужой постели с носом, полным крови, и пустым кошельком. Но голод — сексуальный и химический — уже не отпускал.

* * *

Первый клиент, которого Джессика «поделила», пришёл, когда аренда висела на волоске.

— Мистер Коллинз. Лет пятьдесят. Любит больших. И чтобы можно было в рот, в киску и обязательно в зад. Платит хорошо. Не ори громко — соседи. И чтобы он кончил внутрь. Всё поняла?

Я кивнула. Сердце колотилось — от страха и от возбуждения.

Он пришёл вечером. Пах дорогим одеколоном, сигарами и деньгами. Раздел меня сам — медленно, с жадным дыханием.

— Господи... какая ты... тяжёлая... сочная... — его руки сжимали мои бёдра, потом поднимались к груди, мяли, щипали соски, пока я не застонала.

Он толкнул меня на колени. Член — толстый, тёмный, уже твёрдый — ткнулся мне в губы. Я открыла рот. Вкус — солоноватый, чуть горьковатый, с привкусом его одеколона. Я сосала громко, со звуком, облизывала головку, брала глубже, пока слёзы не выступили. Он держал меня за волосы, толкался в горло.

— Хорошая... большая шлюха... соси...

Потом он положил меня на кровать раком. Пальцы — скользкие от слюны — сначала вошли в киску, потом один — в анус. Я вскрикнула. Боль острая, жгучая. Он плюнул ещё, добавил смазки из тюбика, который принёс с собой, и начал растягивать. Два пальца. Три. Я кусала подушку, чувствовала, как мышцы сопротивляются, а потом — сдаются.

— Расслабься, детка... вот так... ты большая, выдержишь...

Когда вошёл член — я закричала. По-настоящему. Растяжение было жёстким, почти невыносимым. Он входил медленно, сантиметр за сантиметром, пока ягодицы не упёрлись ему в живот. Полностью. Глубоко. Я чувствовала каждую вену, каждую пульсацию. Он начал двигаться — сначала коротко, потом сильнее, глубже. Звук — влажный, шлепающий, пошлый. Запах секса, пота, его одеколона и моего возбуждения смешался в тяжёлый, густой коктейль. Руки сжимали мои бёдра так сильно, что останутся синяки. Он шлёпал меня по заднице, тянул за волосы, шептал грязные слова.

— Какая тугая задница... блядь... я сейчас кончу в тебя... всю... до конца...

Я кончила первой — от боли, от полноты, от пальцев, которыми он тёр мой клитор. Оргазм был белым, ослепительным, ноги тряслись. Он кончил следом — горячо, густо, глубоко внутри. Когда вынул — я почувствовала, как сперма вытекает, тёплая, липкая, стекает по бёдрам.

— Хорошая девочка, — он тяжело дышал, вытираясь. — Вот. Триста. И ещё сто сверху, потому что ты орёшь красиво.

Я взяла деньги. Руки дрожали. Между ног жгло. Анус пульсировал. Но внутри — странное, тёмное удовлетворение. И голод, который требовал ещё.

* * *

В «Неоновый Рай» мы пришли компанией — Джессика, две её подруги и я, в чёрном платье, которое едва прикрывало задницу. Бас бил в грудину, пахло дымом, потом, чужими духами и кокаином, который мы нюхнули в туалете. Я танцевала, и тело — тяжёлое, большое — двигалось так, будто было создано именно для этого.

Он стоял у барной стойки. Высокий — на голову выше меня. Тёмные волосы, дорогой костюм, тело, которое чувствовалось даже под тканью. Он смотрел на меня прямо, с полуулыбкой человека, который уже принял решение.

Я подошла — храбрость, замешанная на кокаине, трёх коктейлях и двух годах уроков Джессики.

— Ты, кажется, самая настоящая женщина в этом зале, — сказал он вместо приветствия. Голос низкий, спокойный, чуть хрипловатый. — Меня зовут Райан.

— Эшли.

— Эшли. — Он будто пробовал имя на вкус. — Знаешь, большинство здесь пытается казаться меньше, чем они есть. Ты — нет. Мне это нравится. Я... я умею ценить настоящих женщин. Это, можно сказать, моя специальность.

Я не нашлась с ответом.

— Потанцуешь со мной? — спросил он. — Или, если честно — хочешь уехать отсюда прямо сейчас? Я могу показать тебе, как выглядит ночь, когда тебя хотят по-настоящему.

Голод внутри закричал.

— Уехать, — сказала я.

* * *

Его номер занимал весь верхний этаж отеля «Гранд Плаза». За окном — город, россыпь огней. Пахло чистым бельём, его одеколоном — деревом, кожей, чем-то тёмным и дорогим — и лёгким виски.

Он не торопился. Это меня и подкупило больше всего.

— Ты дрожишь, — сказал он тихо, проводя пальцами по моей шее.

— Не от холода.

— Хорошо. Значит, я всё делаю правильно. Я знаю, как делать женщинам хорошо. Это... то, чем я занимаюсь лучше всего. Некоторые платят мне вниманием. Временем. Я даю им то, чего они хотят. А ты... ты просто берёшь. И мне это нравится.

Он раздел меня медленно. Руки — горячие, уверенные — гладили каждую складку, каждый изгиб моего большого тела. Когда снял лифчик, он просто замер.

— Боже... какая ты... тяжёлая... тяжёлая и совершенная...

Он опустился на колени. Язык — горячий, влажный, умелый — прошёлся по моим губам внизу. Я вскрикнула. Он лизал медленно, глубоко, засовывая язык внутрь, потом кругами по клитору, посасывая, покусывая. Я держалась за его голову, бёдра дрожали. Запах моего возбуждения был густым, сладковатым. Я кончила быстро — громко, с криком, заливая его лицо.

Потом он встал. Раздел себя. Член — большой, толстый, тяжёлый — лёг мне на язык. Я сосала жадно, громко, со слюной, которая стекала по подбородку. Он стонал, держал меня за волосы, толкался глубже, но не грубо.

— Вот так... глубже... хорошая девочка... ты знаешь, как...

Потом он поднял меня — легко, будто я ничего не весила — и положил на кровать. Вошёл в киску одним медленным, глубоким толчком. Я закричала. Он заполнял меня полностью. Каждый сантиметр. Двигался сильно, ритмично, руками сжимая мои бёдра, грудь, шлёпая по заднице. Звук — влажный, пошлый, громкий. Запах секса, пота, его одеколона. Я царапала его спину, кусала плечо. Кончила снова — с его именем на губах.

Он вышел, перевернул меня на живот, приподнял бёдра. Пальцы — со смазкой — сначала один, потом два — в анус. Я стонала в подушку. Когда вошёл член — медленно, неостановимо — мир сузился до одной точки. Боль. Жар. Полнота. Он двигался глубоко, сильно, одной рукой держал меня за волосы, другой тёр клитор. Я кричала. Оргазм накрыл волной — длинной, выматывающей. Он кончил внутрь — горячо, много, с низким стоном.

Мы лежали. Он гладил меня по спине медленным, собственническим движением.

— Ты особенная, — прошептал. — Я нечасто встречаю таких настоящих. Обычно... обычно женщины платят мне за то, чтобы я делал их счастливыми. А ты... ты заставляешь меня хотеть платить тебе. Всем.

Я улыбалась в темноту и совсем не задавала себе вопроса, скольким женщинам он говорил то же самое.

* * *

Утром он повёл меня в бутик при отеле. Тонкая золотая цепочка с каплей-подвеской — три тысячи долларов — легла на шею холодной ниточкой.

— Чтобы помнила эту ночь, — сказал он, застёгивая замочек. — И чтобы все видели: у тебя теперь есть кто-то. Кто-то, кто умеет... заботиться.

Он отвёз меня на работу. Опаздывала я на час с лишним.

— Эшли! Где тебя носило, блядь?! — мистер Харрис вышел красным от злости, но, увидев цепочку, засос на шее и чёрный «Мерседес» за окном, осёкся. — Ты понимаешь, что не можешь вот так пропадать?! У меня зал полон! Ты думаешь, тебе можно, потому что ты... большая и нашла себе богатенького?!

— Понимаю, — сказала я спокойно.

Все официантки сгрудились.

— Боже... это настоящее золото? — Саманта. — Кто он? Такой... красивый. И машина...

Я не прятала ни засос, ни колье.

— Просто... хороший человек. Очень хороший.

День тянулся невыносимо. После обеда он ждал у входа.

— Я думал всю ночь, — сказал он. — Переезжай ко мне. Не в этот город. Я живу на Карибах. Вилла. Море. Полная свобода. Мы летим сегодня. Три часа — и ты дома. Со мной.

Я стояла с фартуком в руках.

— Сейчас?

— Сейчас.

Я сняла фартук и швырнула его мистеру Харрису прямо в лицо.

— Иди нахуй. Я увольняюсь.

Мы поехали к квартире. Я быстро собрала вещи. Позвонила Джессике.

— Джесс... я уезжаю. С ним. На Карибы. Насовсем.

Пауза. Потом смех — горький, сигаретный.

— Ты его вообще знаешь, фермерша? Сутки прошли. И он... он слишком гладкий. Слишком правильный. Они все сперва такие. А потом — «спасибо, было приятно, вот тебе денег на такси».

— Он другой. Он... настоящий.

— Они все настоящие, пока не выебут. — Она вздохнула. — Ладно. Звони. Если что — я всегда найду, как тебя вытащить. Даже с Карибов. И... береги себя. С героином там аккуратнее. Слышишь?

— Спасибо. За всё.

* * *

Самолёт. Три часа. Океан внизу — бесконечная синева. Он держал меня за руку, иногда гладил бедро, шептал:

— Ты будешь жить, как королева. Я умею делать так, чтобы женщины забывали всё. Это... моя работа. Моя жизнь. А ты — особенный случай. Мой.

Мы приземлились. Жара ударила в лицо — влажная, сладкая, пахнущая солью, жасмином и чем-то тропическим. Чёрный джип. Дорога вдоль океана. И — вилла. Нет. Дворец. Белый камень, бассейн, пальмы, океан прямо за садом. Огни. Запах моря, цветов, свободы.

Райан открыл передо мной дверцу.

— Это мой дом, Эшли. Добро пожаловать.

Я стояла на подъездной дорожке. Ветер с океана шевелил волосы. Колье холодило кожу. Между ног всё ещё было чувствительно. Сердце колотилось так, будто вот-вот выпрыгнет.

Тогда я не знала ещё многого. Не знала, сколько в его нежности было практики, отточенной на десятках женщин. Не знала, что «моя работа — делать женщин счастливыми» — не метафора. Не знала, что на Карибах, в этом дворце, меня ждут не только роскошь и его тело, но и клетки, из которых так просто не выбраться.

Я знала только одно: в ту секунду, на пороге чужой, ослепительной жизни, я впервые за девятнадцать лет не чувствовала себя слишком большой для места, в котором нахожусь.

И этого мне, глупой, голодной, подсевшей на кокаин и чужие руки, казалось вполне достаточно.

**# Глава 2**

## Дом

Утром дом оказался другим — не тем тёплым обещанием из жасмина и подсветки, а чем-то куда более внушительным и холодным. Солнце падало сквозь высокие окна на мраморный пол, и я боялась на этот пол наступать, будто могла его поцарапать одним своим весом. Потолки уходили вверх на два этажа. В коридоре висело что-то, похожее на настоящую картину — не постер, не репродукция, а вещь, у которой наверняка было имя автора и цена, от которой у моего отца случился бы инфаркт.

Люди появлялись и исчезали бесшумно, как будто дом дышал ими. Женщина в сером фартуке протирала перила, не поднимая глаз. Мужчина в костюме, чуть менее дорогом, чем у Райана, подрезал розы за окном с таким сосредоточенным лицом, будто от этого зависела его жизнь. Никто со мной не заговаривал. Никто даже не смотрел — и это было страннее, чем если бы смотрели все.

За завтраком — которого я не заказывала, но который просто появился, идеально сервированный, — я не знала, какой вилкой брать фрукты. Райан этого не заметил, или сделал вид, что не заметил, и от этого стало ещё более неловко.

— Тебе нравится? — спросил он, кивая на комнату, на сад за окном, на всё сразу.

— Это... много, — честно сказала я.

Он рассмеялся, будто я сказала что-то очаровательное.

— Привыкнешь. Все привыкают.

Я не спросила, кого он имеет в виду под «все».

* * *

После завтрака он отвёл меня наверх, в спальню — огромную, светлую, с окнами в сад, — и сам достал из шкафа мою сумку. Ту самую, с которой я уехала с фермы два года назад: два платья, бельё, старая футболка с надписью выцветшей до нечитаемости.

— Это можно выбросить, — сказал он, не спрашивая, а утверждая.

— Это моя одежда.

— Была, — он улыбнулся, и улыбка была тёплой, почти нежной. — Эшли, послушай. Я не хочу, чтобы ты пряталась. Ни в чём. Здесь не нужно ничего скрывать — ни тело, ни себя. Я хочу видеть тебя такой, какая ты есть на самом деле. Без всего лишнего.

Я не сразу поняла, что он имеет в виду буквально. А когда поняла — рассмеялась, думая, что это шутка, флирт, что-то из категории игр для двоих.

Это не было шуткой.

Он забрал сумку. Забрал платья, бельё, футболку — всё, вплоть до заколки для волос, — и передал женщине в сером фартуке так спокойно, будто отдавал бельё в стирку. Та не подняла глаз, кивнула и ушла, унося с собой последние два года моей жизни, уместившиеся в один пакет.

— А как же... — я кивнула на дверь, за которой скрылась женщина. — Слуги. Уборщики. Садовник этот, с розами.

— Это мой дом, — сказал Райан, и в голосе не было ни капли раздражения — только спокойная, абсолютная уверенность человека, для которого вопрос был лишён смысла ещё до того, как прозвучал. — Здесь не бывает чужих глаз, Эшли. Здесь бывают только мои.

Я хотела спросить, что это значит на самом деле — то ли что персонал приучен не смотреть, то ли что персонал попросту не в счёт, то ли что-то третье, чего я тогда ещё не умела сформулировать. Но он уже целовал меня в висок, уже говорил, какая я красивая, какая настоящая, — и вопрос растворился где-то между комплиментами, как всегда растворялись все мои вопросы рядом с ним.

Я осталась в комнате одна, глядя на пустой шкаф, в котором из моего не было уже ничего.

* * *

В тот день я узнала, что новый гардероб для меня уже заказан — «идеальный», по словам Райана, «то, что подчеркнёт, а не спрячет», — но привезут его только через несколько дней. А до тех пор — ничего. Только собственная кожа и весь этот огромный, чужой, безупречно белый дом.

Я говорила себе, что это неважно. Что это даже красиво, романтично — как будто он видит меня насквозь и любит без всяких оболочек, без платьев, которые я всё равно всегда стеснялась своей фигуры под. Я повторяла это себе, спускаясь к обеду, поднимаясь по лестнице, проходя мимо женщины с фартуком, которая по-прежнему не поднимала глаз, и мужчины с розами, чей взгляд я старательно ловила периферийным зрением, чтобы вовремя отвернуться.

Но когда Райан уезжал — по делам, как он говорил, ненадолго, — я первым делом шла в ванную и доставала оттуда единственную вещь, которую мне всё-таки оставили: толстый белый банный халат, висевший на крючке за дверью. Я закутывалась в него так плотно, будто он мог защитить меня от чего-то, чему я пока не знала названия. Завязывала пояс двойным узлом. Поднимала воротник. Садилась в кресло у окна, поджав под себя длинные ноги, которые всю жизнь стеснялась, — и в этом коконе из чужой махровой ткани впервые за долгое время чувствовала себя не увиденной, а спрятанной.

И каждый раз, заслышав звук его машины на подъездной дорожке, я снимала халат за секунды до того, как он входил в дом, — вешала обратно на крючок, ровно, будто его никто не трогал.

* * *

На третий день он сказал, что уезжает на несколько суток.

— Я не хочу, чтобы ты скучала, — произнёс он мягко, ведя меня за руку по длинному коридору. — Поэтому у меня есть для тебя... специальная комната.

Дверь открылась. Запах — резина, кожа, что-то стерильное и сладковатое одновременно. Стены были увешаны крюками, полки ломились от дилдо всех размеров — от тонких до чудовищных, толщиной с моё запястье и длиннее. Машины. Автотрахи. Сиденья с поршнями. Кресла, которые сами двигались. Вибраторы, которые крепились к полу и к потолку. Зеркала. Мягкие ковры.

— Здесь ты будешь... заниматься собой, пока меня нет, — сказал Райан. Голос был нежным, но непререкаемым. — Каждый день. По несколько часов. Я хочу, чтобы ты всегда была готова. Всегда открыта. Всегда... голодная. Это важно, Эшли. Для нас. Для тебя.

Я стояла голая (халат он уже забрал), и между ног уже было влажно от одного только вида.

— Я... я не знаю...

— Ты научишься. — Он поцеловал меня в лоб. — Начинай с этого. — Он указал на средний, толстый, чёрный. — А потом... бери больше. Всегда больше. Я хочу, чтобы ты растягивала себя. Чтобы, когда я вернусь, ты могла принять меня... полностью. Везде.

Он уехал. А я осталась.

* * *

Ночи были странными.

Когда дом затихал, а океан за окнами только шумел, стены спальни начинали... шептать. Не словами. Скорее — образами. Тёплыми, влажными, тяжёлыми. «Раскройся...», «Возьми больше...», «Ты создана для этого...», «Большой... ещё больший...». Шёпот был низким, мужским, возбуждающим. Я просыпалась мокрой, пальцы уже внутри, бёдра дрожали.

Я рассказала Райану, когда он вернулся.

— Это от неудовлетворённости, — улыбнулся он, гладя меня по волосам. — Ты слишком долго держала в себе. Просто... занимайся собой чаще. Садись на дилдо. Глубже. Дольше. Шёпот пройдёт. А если нет — значит, тебе нужно ещё больше.

Я послушалась.

* * *

Чтобы избавить меня от «той зависимости» (так он называл кокаин и героин), Райан нанял психолога. Высокого, седого, с тихим голосом и шприцами. Уколы. Гипноз. Каждый день по часу.

— Расслабься, Эшли... Ты в безопасности... Ты хочешь только одного... Ты чувствуешь тепло... Ты открыта... Ты жаждешь...

После сеансов мир становился мягким, как вата. Мысли плыли. Я ходила по дому, как во сне. Ела то, что ставили. Ложилась, когда говорили. А внутри — огонь. Либидо вспыхнуло так, что я не могла сидеть спокойно. Между ног постоянно ныло, текло, требовало.

В отсутствие Райана я проводила по полдня в той комнате. Сначала — средний. Потом — толще. Потом — ещё. Я садилась на резиновые члены, которые двигались сами, и скакала, пока ноги не сводило. Звук — влажный, ритмичный, пошлый. Запах — мой собственный, густой, сладкий. Я кончала, и сразу хотелось больше. Крупнее. Длиннее. Толще. Я брала дилдо, которые раньше казались невозможными, и медленно, с стонами, с солью на губах, насаживалась до упора. Вагина растягивалась. Анус — тоже. Я смотрела на себя в зеркало: большая, тяжёлая, с раздвинутыми бёдрами, с чем-то чудовищным внутри — и кончала снова.

Телефон сломался на второй неделе. Экран погас и больше не загорался. Райан каждый раз обещал:

— Куплю новый. Завтра. Обязательно.

Но забывал. Или делал вид.

Однажды я взяла его телефон, пока он спал, и набрала мамин номер.

— Эшли? Господи, дочь... — голос мамы был тонким, далёким. — Ты где? Мы так волновались... Ты учишься? Как планировала? Поступила куда-нибудь? Или... может, хочешь познакомить нас со своим парнем? Папа говорит, что если он нормальный — пусть приедет. А у нас тут... знаешь, у тёти Дорис корова отелилась, и соседи опять спорят из-за забора, и...

Я слушала. Ерунда. Ферма. Коровы. Заборы. Мир, который уже не существовал.

— Мам... мне надо идти, — сказала я и положила трубку, не дослушав.

* * *

Особенно запомнился один из последних приездов Райана.

Мы провели весь день на пляже. Белый песок, горячий под ногами. Океан — тёплый, солёный, ласкающий. Он целовал меня, гладил, говорил, какая я красивая, какая тяжёлая, какая настоящая. Я смеялась. Мир всё ещё был в тумане от уколов, но с ним — теплее.

Вечером — секс. Я уже была так растянута огромными дилдо, что его член — даже его, огромный, твёрдый как дерево — входил в киску слишком легко. Почти без сопротивления. Он попробовал, поморщился, вышел.

— Ты... слишком открыта там, — тихо сказал. — Но ничего. У нас есть другое.

Он перевернул меня. Вошёл в анус — медленно, глубоко, до конца. Я закричала от полноты. После резины живой член был горячим, пульсирующим, живым. Он трахал жёстко, шлёпал по ягодицам, тянул за волосы. Потом — в рот. Я сосала, пока он не кончил, густо, солоновато, прямо в горло.

— Хорошая девочка, — прошептал. — Всегда хорошая.

* * *

Тем же вечером он познакомил меня со своим отцом.

Эдвард. Старик. Седой, невысокий, с мягким животом и лицом, которое не запоминалось. Серый. Совершенно не похожий на Райана — ни ростом, ни силой, ни красотой. Но когда он посмотрел на меня... во мне что-то щёлкнуло. Доверие. Глубокое, противоестественное, тёплое, как укол психолога.

Я стояла голая (как всегда в доме).

— Хороший выбор, сын, — сказал Эдвард. Голос был тихим, сухим. — Подойди, девочка. Повернись.

Я подошла. Повернулась. Он шлёпнул меня по заду — коротко, звонко. Ладонь горячая.

— Какие ягодицы... Большие. Крепкие. Роскошные.

Я зарделась. И... почти кончила. От похвалы. От шлепка. От того, как он смотрел.

Утром Райан улетел.

А на следующий день в мою спальню вошёл Эдвард.

— Я хочу попробовать, — сказал он спокойно, — что за ягоду привёл домой мой сын.

Я не испугалась. Наоборот. Во мне вспыхнуло желание — показать. Доказать. Быть сладкой.

Я сразу встала в колено-локтевую. Раздвинула бёдра. Выгнула спину.

Он вошёл в попу. Член — небольшой, но твёрдый, горячий. После огромного, деревянного члена Райана этот казался... идеальным. Мягким. Приятным. Он двигался медленно, шлёпал по ягодицам, приговаривал:

— Какая сладкая... какая роскошная... какая большая, тяжёлая ягода...

Я кончила бурно. С криком. С дрожью. С мокрыми бёдрами.

* * *

Так началось.

Эдвард стал приходить каждый день. Потом — каждый вечер. Потом переселил меня в свою спальню — большую, тёмную, пахнущую старым деревом и его одеколоном. Я спокойно согласилась. Как будто это было естественно. Как будто так и должно быть.

Через месяц вернулся Райан.

Он вошёл, увидел меня на коленях перед отцом, улыбнулся.

— Хорошая девочка. Укрепляешь семейные отношения. — Он взял меня за волосы, сунул член в рот, кончил глубоко. — Молодец.

На следующий день улетел. Навсегда.

* * *

У меня было всё. Великолепная еда. Слуги, которые меняли простыни, массировали, делали процедуры. Бассейн. Океан. Огромные дилдо, которые я брала всё крупнее и крупнее. Я проводила часы, насаживаясь, растягиваясь, кончая — но чего-то не хватало. Кто-то другой. Кого-то большого. Серого. С великолепным, тяжёлым членом.

Он приходил во снах. Огромный. Серый. Спокойный. И я просыпалась мокрой, с дрожью в бёдрах, с шёпотом стен, который теперь звучал почти как его голос.

* * *

Однажды Эдвард сказал:

— Поедем. Покажу тебе кое-что.

Мы проехали через всю территорию виллы — мимо пальм, мимо прудов, мимо клеток с редкими птицами. В самый отдалённый угол. Домашний зоопарк.

Там, за высокой оградой, стоял он.

Слон.

Огромный. Серый. С бивнями. С тяжёлым, спокойным взглядом. И... с членом. Даже в покое он был виден. Толстый. Длинный. Великолепный.

Я замерла. Сердце остановилось. А потом — забилось так, будто нашло наконец то, что искало все эти недели, все эти дилдо, все эти ночи.

Это был он.

Мой герой.

Моя мечта.

Я стояла голая под тропическим солнцем, смотрела на него — и впервые за долгое время в голове было абсолютно ясно.

Я нашла.

**3 Процесс адаптации**

Первые дни после того, как меня подняли с кровати, были похожи на то, как будто кто-то вынул меня из собственного тела и вставил обратно — только криво, тяжело и слишком чувствительно.

Я проснулась с гулом.

Он шёл не из головы. Он шёл из костей. Низкий, постоянный, едва слышный вибрационный гул, будто внутри таза кто-то завёл маленький, мощный мотор и оставил его работать на холостых. Этот звук н досаждал. Он... требовал. Он делал каждое движение сексуальным. Каждый шаг отдавался между ног тяжёлой, тёплой волной. Каждый вздох заставлял грудь — теперь огромную, налитую, горячую — слегка покачиваться, а соски немедленно твердеть и ныть.

Я попыталась сесть.

Таз оказался... другим. Широким. Тяжёлым. Когда я подняла корпус, центр тяжести сместился назад и вниз так резко, что я чуть не опрокинулась. Ягодицы — теперь массивные, упругие, словно две плотные, тёплые подушки — легли на простыню с мягким, тяжёлым звуком. Я почувствовала, как кожа натянулась. Как импланты и собственный жир создали новую, почти неестественную округлость. Когда я слегка сжала мышцы — они ответили упругим, глубоким сопротивлением. Приятным. Возбуждающим.

— Медленно, — сказал Эдвард, стоя у кровати. — Ты теперь... другая. Учись заново.

Я опустила ноги на пол.

Стопы коснулись мрамора — и сразу же вверх по бёдрам пробежала дрожь. Ковёр под пальцами ног казался слишком грубым, слишком... живым. Я встала. И мир качнулся.

Новый таз тянул. Бёдра расползлись шире, чем я привыкла. Чтобы удержать равновесие, мне пришлось чуть согнуть колени и отвести зад назад. Грудь — тяжёлая, полная — потянула вперёд. Я покачнулась, схватилась за спинку кровати и тихо застонала. Не от боли. От того, как внутренние стенки — теперь более чувствительные, более «пустые» и одновременно «готовые» — слегка сжались сами собой.

Первые шаги были похожи на ходьбу по дну океана.

Каждый шаг — тяжёлый, покачивающийся. Ягодицы двигались отдельно от остального тела: мощно, медленно, с лёгким шлепком кожи о кожу. Между ног — постоянная влажность. Тонкие складки, которые раньше почти не касались друг друга, теперь тёрлись при каждом движении. Я чувствовала, как влага стекает по внутренней стороне бедра. Как шум внутри усиливается. Как клитор — увеличенный, постоянно припухший — слегка пульсирует в такт шагам.

Дверной проём.

Я подошла к нему, как всегда, прямо. И... не прошла.

Плечи прошли. Грудь — едва. А таз... таз упёрся. Широкие, усиленные кости, новые объёмы ягодиц — всё это больше не помещалось. Я остановилась, растерянная. Пришлось повернуться боком. Медленно, прижавшись спиной к косяку, проскользнуть, чувствуя, как тяжёлые полушария трутся о дерево. Когда я наконец оказалась по ту сторону, у меня дрожали колени. И между ног было так мокро, что на мраморе осталась тонкая блестящая дорожка.

Эдвард наблюдал.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Ты учишься. Скоро это станет естественным.

* * *

Одежда (даже та, что мне выдали — тонкие, почти прозрачные халаты и ничего больше) превратилась в пытку и наслаждение одновременно.

Шёлк скользил по новым, гиперчувствительным соскам — и я вздрагивала. Касался нижней части живота — и гул усиливался. А когда я садилась, ткань натягивалась между ног, прижималась к раздвинутым, вечно влажным губам — и я могла кончить просто от того, как слегка ёрзала на стуле.

Я начала кончать слишком часто.

Сначала — от ходьбы. Потом — от того, что садилась. Потом — просто от запаха Эдварда, когда он проходил мимо. Оргазм больше не был событием. Он стал... функцией. Если я слишком долго (больше часа-полутора) не разряжалась, тело начинало протестовать: дрожь в бёдрах, туман в голове, почти болезненная пульсация внутри, постоянное, унизительное и одновременно сладкое подтекание.

Я научилась делать это быстро.

Вставала в угол, широко расставляла ноги (новый таз позволял разводить их гораздо шире, чем раньше), опускала руку и за несколько резких, точных движений доводила себя. Оргазм бил ярко, глубоко, с судорогами, от которых тяжёлые ягодицы сотрясались. После — на несколько минут становилось легче. Гул стихал до едва слышного фона. А потом начинал расти снова.

* * *

С игрушками всё изменилось радикально.

Самые толстые дилдо, которые раньше входили с трудом и болью, теперь скользили внутрь почти слишком легко. Я чувствовала, как стенки — более эластичные, более «обученные» — обхватывают резину. Как титановые пластины внутри слегка вибрируют в ответ на давление. Как новая, глубокая чувствительность превращает каждый толчок в волну, которая проходит через весь таз, через позвоночник, до самых сосков.

Я могла сидеть на огромном, толстом, почти невозможном размере часами.

Просто сидеть. Покачиваться. Чувствовать, как он заполняет, давит, держит. Оргазмы приходили один за другим — длинные, тягучие, с вытекающей жидкостью, которая лужицей собиралась под ягодицами. После такого я вставала с трудом: ноги дрожали, таз ныл сладкой, тяжёлой болью, а гул внутри на время превращался в глубокое, удовлетворённое урчание.

* * *

Но самое странное было не в этом.

Самое странное было в том, как тело само... предлагало.

Когда я проходила мимо зеркала, я останавливалась и разглядывала себя. Новые пропорции. Тонкая талия, резко переходящая в мощные, широкие бёдра. Огромные, круглые, тугие ягодицы, которые даже в покое выглядели так, будто их только что шлёпали. Тяжёлая, налитая грудь с тёмными, увеличенными ареолами. И между ног — припухшие, блестящие, слегка приоткрытые губы, которые больше не закрывались полностью.

Я проводила ладонью по боку — от талии к бедру — и чувствовала, как кожа отвечает теплом, как мышцы под ней слегка сокращаются, как внутри всё сжимается в предвкушении.

Я нравилась себе.

По-новому. Тяжело. Животно. Женственно до предела.

И каждый раз, когда я смотрела на своё отражение, мысль о нём — сером, огромном, спокойном — становилась не просто желанием.

Она становилась необходимостью.

Я адаптировалась.

Медленно. С дрожью. С постоянной, низкочастотной вибрацией желания в костях.

И чем дальше, тем яснее понимала:

это тело больше не просто моё.

Оно уже готовилось.

Эдвард привёл меня к вольеру ночью.

— Сегодня ты будешь учиться, — сказал он. — Не на член. На хобот. Это важно. Хобот — это его руки, его рот, его... всё. Если ты не научишься принимать его хобот, ты никогда не сможешь принять его полностью.

Раджа стоял в полумраке. Я уже дрожала.

Эдвард заставил меня встать на четвереньки прямо у ограды. Раздвинул мне ягодицы.

— Откройся.

Хобот коснулся меня.

Тёплый. Влажный. Живой.

Сначала он просто нюхал — глубоко, жадно, так, что я чувствовала, как воздух втягивается внутрь меня. Потом кончик хобота — горячий, гибкий, сильный — начал вдавливаться.

Я застонала.

Он входил медленно. Сантиметр за сантиметром. Растягивал. Исследовал.

Когда он дошёл почти до конца — я кончила. Громко. Струёй.

Эдвард стоял рядом и гладил меня по спине.

— Хорошая девочка. Теперь глубже.

Он хочет попробовать, какая ты внутри.

Хобот начал двигаться.

Вперёд-назад.

Круговыми.

Иногда сжимал стенки. Иногда раздвигал.

Я кончала без остановки.

Молоко лилось на песок.

Я уже не могла держать себя на руках — лежала лицом в землю, зад поднятый, и просто принимала.

Когда хобот наконец вышел — я была полностью открыта.

Текла.

Дрожала.

И тихо, почти плача, попросила:

— Ещё... пожалуйста... ещё...

** 4 Охота **

Сначала это пришло внезапно.

Я стояла у окна, глядя на пальмы, и вдруг грудь налилась. Не просто стала тяжелее — она **налилась**. Как будто внутрь залили горячее, тяжёлое молоко. Соски каменели сами, без касания, и начинали пульсировать в такт сердцу. Каждый удар отдавался тупой, сладкой болью. Я прижала ладони к груди — и сразу застонала. Даже лёгкое давление вызывало волну, которая шла вниз, прямо в матку.

Между ног стало мокро. Не просто влажно — **текло**. Постоянно. Даже сразу после оргазма. Ткань халата за секунды становилась тёмной. Я запахнула полы, но запах... запах изменился. Сладковато-мускусный. Животный. Тяжёлый. Я сама чувствовала, как он идёт от меня — от кожи, от промежности, от дыхания.

Клитор набух. Он больше не прятался. Он выпирал, горячий, гиперчувствительный. Мне пришлось ходить, широко расставив ноги, иначе складки тёрлись и вызывали почти болезненные вспышки. Каждый шаг — маленькое изнасилование. Каждый поворот бёдер — волна.

Потом начались приливы.

Жар в матке. Внезапный, глубокий, будто кто-то клал туда раскалённый камень. Я останавливалась посреди комнаты, сгибалась, раздвигала ноги и просто... ждала, пока пройдёт. Или не ждала. Часто просто опускалась на колени, засовывала пальцы и доводила себя до короткого, судорожного оргазма, лишь бы жар чуть утих.

Мышцы влагалища начали сжиматься сами. Ритмично. Медленно. Как будто доили невидимый член. Я чувствовала это — волны сокращений, идущие из глубины. Голос сел. Стал ниже, мягче, чуть хрипловатым. Когда я просила воды у служанки, она на секунду замирала, глядя на меня странно.

Мысли... мысли больше не принадлежали мне.

Всё возвращалось к одному. К спариванию. К тяжести. К тому, как нужно раздвинуть ноги и **подставить**. Я пыталась читать, смотреть на океан, слушать музыку — и через минуту уже представляла, как серое, огромное тело нависает надо мной, как что-то невозможное входит, растягивает, заполняет.

Аппетит изменился. Обычная еда — фрукты, мясо, сыр — казалась пресной, monтонной. Меня тянуло к траве. К сену. К зерну. Однажды я поймала себя на том, что стою в саду и жую молодые побеги, и мне... нравится. Горьковато-сладкий сок. Запах зелени.

Ночью снились тепловые сны.

Он входил в меня. Огромный. Серый. И каждый раз, когда я просыпалась, простыни были мокрыми, бёдра дрожали, а в матке оставалось то самое чувство **пустоты** — острое, почти болезненное, требующее быть наполненной.

Тело предавало.

Даже когда я злилась. Даже когда пыталась сопротивляться мысли. Даже когда шептала себе «я женщина, я Эшли, я...» — тело уже было текучим, открытым, готовым. Оргазмы стали длинными. Волновыми. Животными. Они не заканчивались — они перекатывались, оставляя после себя ещё большую пустоту.

И однажды утром, глядя на себя в зеркало — на тяжёлую, налитую грудь, из которой уже сочилось молоко, на огромные, тугие ягодицы, на постоянно приоткрытые, блестящие губы между широко расставленными ногами — я замерла.

Я потрогала себя.

Сначала грудь — горячую, каменную.

Потом живот — круглый, готовый.

Потом спустилась ниже, раздвинула складки и увидела, как из меня медленно, густо вытекает прозрачная нить.

Я тихо рассмеялась.

А потом, глядя себе в глаза (уже не человеческие — мутные, тяжёлые, животные), сказала почти с облегчением:

— Я уже не женщина.

Я — дойная корова.

И мне...

мне так хорошо, что страшно.

Я опустилась на колени прямо перед зеркалом, широко раздвинула ноги и довела себя до оргазма, глядя, как моё тело — огромное, текучее, готовое — кончает само.

Без стыда.

Без остатка.

Как скотина.

* * *

Эдвард почувствовал это в тот же день.

Он вошёл в комнату, остановился, принюхался (да, именно принюхался) и медленно улыбнулся.

— Пора.

Я даже не спросила «пора чему». Я просто раздвинула ноги шире и тихо, низким голосом спросила:

— Сейчас?

— Сейчас.

* * *

Меня пристегнули к специальной каталке.

Толстые кожаные ремни вгрызлись в запястья, лодыжки и талию. Каталка могла опускаться и подниматься, могла откатываться, если вес становился смертельным. Над ней уже стоял он.

Раджа.

Огромный. Серый. Спокойный. И... возбуждённый.

Его член — тёмный, толстый, почти метровый в полной длине — тяжело свисал, наливаясь прямо у меня на глазах. Запах ударил сразу: мускус, пыль, возбуждённая кожа, сено и что-то сладко-горькое, первобытное. Я почувствовала, как у меня между ног хлынуло. Не просто потекло — хлынуло. Ткань халата мгновенно стала чёрной.

Мужчина в одежде санитара (я даже не запомнила лица) надел перчатки, взял банку густого прозрачного лубриканта и... просто запустил руку в меня.

Возбуждённая вагина уже раскрылась сама. Пальцы, потом ладонь, потом всё предплечье по локоть легко ушло внутрь. Я застонала. Не от боли — от облегчения. Наконец-то что-то большое. Он водил рукой, растягивал, смазывал глубоко, и я кончила прямо на его перчатке — коротко, судорожно, с фонтаном. Молоко брызнуло из груди само.

Потом каталку пододвинули.

Головка.

Она была горячей. Огромной. Бархатистой. Когда она упёрлась в меня и начала входить — я закричала. Нечеловечески.

Она раскрыла меня шире, чем самый большой дилдо, который у меня был. Шире, чем я считала возможным. Кожа натянулась до предела. Боль была обжигающей, раскалённой, будто меня насаживали на огромный кол.

Но тело... тело принимало.

Титановые пластины держали. Усиленные связки пели. Новые ягодицы амортизировали. И я — сквозь боль, сквозь слёзы, сквозь дрожь — начала двигаться.

Вверх-вниз.

Медленно.

Как шлюха из самого грязного порно.

Полметра. Потом ещё. Я чувствовала, как он заполняет всё. Как упирается в дно. Как живот слегка выпячивается. Боль была чудовищной. Но осознание — я делаю это, я исполняю мечту, я его — загнало меня на вершину, которой у человека быть не должно.

Оргазм пришёл космический.

Как будто какая-то древняя сила разрешила.

Мир сжался в точку.

Сознание погасло.

* * *

Я пришла в себя в медблоке.

Небольшие разрывы. Несколько швов. Две недели я ходила, только широко расставив ноги, чувствуя, как каждый шаг отдаётся тупой, сладкой болью. Но уже на третью неделю... я снова захотела.

На этот раз — на спине.

Меня уложили на широкий мягкий настил. Ноги зафиксировали в специальных стременах — широко, максимально широко. Толстые, тяжёлые бёдра разведены так, что ягодицы почти лежали на полу. Я смотрела вверх — и видела, как он подходит. Как его огромный, уже полностью твёрдый член покачивается.

Он вошёл.

Я развела ноги ещё шире (насколько это было возможно), подняла их и смотрела. Смотрела, как метровый серый жезл медленно, неотвратимо входит в мою растянутую вагину. Распахивает. Заполняет. До самых глубин.

С первых же движений я почувствовала, как он стучится в дно матки.

Нечеловечески сильный.

Он молотил.

Каждый толчок — волна.

Живот выпячивался наружу. Круглый, натянутый холмик. Я провела руками по тому месту, где член проступал под кожей, и просто... гладила. Гладила своего любовника через собственную плоть.

Он затрубил — низко, мощно, так, что вибрация прошла через весь мой таз.

И кончил.

Горячая, густая, нескончаемая сперма хлынула. Живот начал раздуваться. Раздуваться. Раздуваться. Стал похож на живот беременной на шестом месяце. Тяжёлый. Горячий. Я положила ладони по бокам надутого живота и с любопытством, почти нежно массировала его, чувствуя, как внутри перекатываются волны.

Когда он выскользнул — из меня хлынул поток. Горячая, густая жижа образовала огромную лужу между разведёнными ногами. Я лежала в ней, тяжело дыша, и улыбалась.

* * *

После этого я старалась заниматься с ним как можно чаще.

Иногда — два раза в день.

Иногда — три.

Месяцы регулярных сессий сделали своё.

Моя пизда теперь оставалась растянутой часами после. Я могла принимать уже две трети его жезла. Он снова и снова вгонял огромный член в мою дыру, а я тяжело дышала, кончая от каждого удара. Его яйца напрягались, и он заливал меня густой спермой, пока я не обессилевала, пока живот не становился круглым и тяжёлым, пока я не лежала в луже собственного и его семени, полностью, абсолютно счастливая.

Я больше не думала о ферме.

О Нью-Йорке.

О том, кем была раньше.

Я думала только о следующем разе.

О том, как снова раздвину ноги.

Как снова почувствую, что наконец-то делаю то, для чего это тело теперь предназначено.

И мне было хорошо.

** 5 Ля Элефанта**

Я пришла к нему, как всегда.

Раджа стоял в своём вольере, огромный, серый, пахнущий пылью, сеном и тёплым мускусом. Обычно одного его запаха хватало, чтобы у меня сразу потекло, чтобы клитор набух, чтобы мышцы внутри начали ритмично сжиматься. Сегодня... сегодня запах ударил иначе.

Сладковатый. Тяжёлый. И вдруг — тошнота.

Она поднялась из самого желудка, острая, кислая. Я успела отвернуться и вырвала прямо на песок. Горькая, жгучая желчь. Слёзы выступили сами. Ноги подкосились.

Меня сразу увезли.

Врач — женщина с холодными руками и запахом антисептика — сделала тест. Потом УЗИ. Потом ещё один тест. Потом кровь.

— Вы беременны, — сказала она спокойно, будто сообщала о погоде.

Я лежала на кушетке, всё ещё чувствуя привкус желчи, и смотрела в потолок. Беременна.

Когда...

Я начала вспоминать. Последний раз, когда в меня входил человек... Райан. Давно. Очень давно. Потом — только Эдвард, и только в зад. А вагинально... только он. Только Раджа. Только его огромный, горячий, животный член.

Ужас пришёл медленно. Как холодная вода, которая сначала касается пальцев, а потом заливает всё.

Как я выношу плод слона?

Я теперь... полуживотное?

Моё тело... оно уже не человеческое?

И одновременно — гордость. Тёмная, горячая, почти эротическая. Я подарю ему потомство. Своему любимому. Своему серому богу. Я — его самка. Я выношу его ребёнка.

Я пошла к Эдварду.

Он сидел в кабинете, пахнул дорогим табаком и старым деревом. Выслушал. И... улыбнулся.

— Значит, твои органы работают исправно. Всё получилось. Ты будешь хорошей подругой нашему Радже. Хорошей матерью.

Он назвал его. Раджа. Я даже не знала, что у него есть имя.

— Но... как... двадцать два месяца... я же...

— Весь период за тобой будут наблюдать лучшие врачи, — отрезал он спокойно. — Не бойся. Ты уже не просто женщина. Ты — ля Элефанта. Наша слониха.

* * *

Меня облепили датчиками.

На запястьях. На щиколотках. На животе. Под грудью. Маленькие чёрные кругляши, которые постоянно передавали данные. Каждое сердцебиение. Каждое сокращение. Каждый всплеск гормонов. Слуги больше не просто обслуживали — они следили. Записывали. Докладывали.

Сначала всё было... почти нормально.

Живот рос быстро, но я ещё ходила. Ещё могла сидеть на огромных дилдо (хотя теперь это было скорее привычкой, чем нуждой). Ещё могла приходить к Радже и просто лежать под ним, чувствуя, как его член иногда лениво упирается мне в спину.

К четвёртому месяцу живот уже был как на восьмом человеческом. Тяжёлый. Круглый. Горячий. Кожа натянулась, потемнела. Появились тёмные полосы. Пупок начал выпирать.

К пятому — как на девятом.

К шестому...

Он стал чудовищным.

Моё лоно раздуло так, что кожа трещала. Буквально. Тонкие, белые трещинки по бокам, которые саднили и зудели. Пупок вывернулся наружу — тёмный, чувствительный, постоянно влажный. Под рёбрами поселилась тяжесть, которая мешала дышать даже лёжа. Каждый вдох был коротким, поверхностным. Я чувствовала, как плод (огромный, тяжёлый, живой) упирается мне в лёгкие, в желудок, в мочевой пузырь.

Запах тела изменился окончательно.

Сладкий. Молочный. Животный.

Я пахла беременной слонихой.

Когда я вставала — тряслась всем телом. Живот раскачивался, как огромный колокол. Когда ходила — переваливалась с ноги на ногу, широко, тяжело, как настоящая слониха. Когда ложилась — он давил на всё. На позвоночник. На таз. На внутренности. Спать было почти невозможно. Я просыпалась каждые полчаса от боли — кости таза медленно, мучительно расходились, готовясь пропустить то, что внутри. Каждая ночь — это низкий, глубокий, костный хруст, который я чувствовала изнутри, и тихие стоны, которые я уже не могла сдерживать.

Эдвард теперь называл меня только так:

— Ля Элефанта.

— Как себя чувствует наша слониха сегодня?

— Хорошая девочка. Расти, расти...

Я действительно чувствовала себя слонихой.

Тяжёлой.

Медленной.

Полностью захваченной процессом.

* * *

К десятому месяцу я с трудом могла ходить.

Живот был уже настолько огромным, что я не видела своих ног. Кожа блестела, как натянутый барабан. Вены синели под ней, толстые, извилистые. Грудь налилась молоком — тяжёлая, горячая, постоянно подтекающая. Соски стали тёмными, длинными, и даже лёгкое касание халата вызывало выделение густых белых капель.

На восемнадцатом месяце я уже не могла ходить совсем.

Слуги привозили меня на специальной каталке. Прямо на ней завозили в огромный бассейн — единственное место, где тяжесть хоть немного отпускала. Тёплая вода поддерживала живот. Я лежала, раскинув руки, и чувствовала, как плод медленно, мощно шевелится внутри. Запах хлора смешивался с моим молочным, животным запахом. Звук воды. Тихий плеск. Моё тяжёлое, хриплое дыхание.

Эдвард часто приходил.

Садился рядом, клал обе ладони на мой чудовищный живот и гладил. Медленно. Кругами. Как гладят беременную корову.

— Хорошая ля Элефанта... — шептал он. — Скоро. Совсем скоро.

В один из таких вечеров, когда вода тихо плескалась, а я тяжело дышала, он вдруг сказал:

— Райан мне никакой не сын.

Он был... наёмным. Жиголо. Очень хорошим, кстати.

Тебя выбрали ещё тогда, в Нью-Йорке. Молодая. Здоровая. Одинокая. Почти идеальные анализы. Привезли сюда. Химия. Гипноз. Внушили... правильную тягу. К нему. К Радже.

Всё остальное ты сделала сама. Красиво. Очень красиво.

Я должна была взорваться.

Закричать.

Устроить скандал.

Возненавидеть.

Но я лежала в воде с чудовищным, двадцатимесячным животом, и внутри меня медленно, неотвратимо рос слонёнок. Физиология держала крепче любых цепей. Я уже не могла отказаться. Не могла изменить. Не могла даже по-настоящему разозлиться — потому что каждый всплеск эмоций сразу отдавался болью в растянутых костях и тяжёлым, сладким шевелением плода.

Всё, что мне оставалось —

продолжать вынашивать.

И постараться не умереть, когда придёт время рожать.

Я положила свои огромные, опухшие ладони на живот.

Почувствовала, как внутри что-то сильно, мощно толкнулось.

И тихо, низким, уже почти слоновьим голосом прошептала:

— Расти, малыш.

Расти.

Мама... выдержит.

** 6 Роды**

Это началось ночью.

Сначала — низкая, глубокая боль в крестце. Не схватка. Скорее... предчувствие. Как будто кости, которые двадцать два месяца медленно расползались, вдруг решили закончить работу. Я лежала на огромной медицинской кровати, облепленная датчиками, и чувствовала, как внутри что-то огромное, живое, тяжёлое начинает... опускаться.

Запах изменился.

Мой собственный запах.

Молочный, сладкий, животный — стал гуще, острее, почти металлическим. Между ног уже текло. Не просто воды. Густая, тёплая, слизистая жидкость с примесью крови. Она липла к бёдрам, к простыням, пахла железом и чем-то первобытным.

Первая настоящая схватка пришла через час.

Она была не человеческой.

Она была... слоновьей.

Боль начиналась где-то глубоко в тазу — там, где титановые пластины соединялись с костью — и раскатывалась волной, такой мощной, что у меня выгибало спину. Я закричала. Низко. Глухо. Почти трубным рёвом. Живот — чудовищный, твёрдый, горячий — сжался так, что кожа на нём побелела. Пупок, давно вывернутый, пульсировал.

— Началось, — спокойно сказал Эдвард. Он сидел рядом, гладил мой лоб влажной тряпкой. — Хорошая ля Элефанта. Давай. Тужься, когда скажут.

Схватки шли каждые три минуты.

Потом каждые две.

Потом — почти без перерыва.

Я чувствовала, как тазовые кости — те самые, укреплённые титаном — начинают расходиться ещё шире. Слышала. Да, слышала: низкий, влажный, костный хруст, идущий изнутри. Каждый раз, когда это происходило, перед глазами вспыхивали белые пятна. Боль была такой, что я кусала специальный силиконовый валик, и слюна текла по подбородку вместе со слезами.

— Полное раскрытие, — сказала женщина-врач. — Головка... предлежащая часть вставляется.

Меня перевели в полусидячее положение. Ноги зафиксировали в широких стременах — так широко, как только позволял мой чудовищный таз. Я видела себя в зеркале на потолке: огромный, синюшный, натянутый до предела живот, тяжёлые, налитые молоком груди, из которых уже текло, и между разведённых ног — зияющее, тёмно-красное, нечеловечески растянутое отверстие, из которого вытекала густая, розовая слизь.

И тогда я почувствовала его.

Головку.

Нет. Не головку.

Что-то огромное, твёрдое, круглое, покрытое чем-то скользким.

Оно давило.

Распирало.

Жгло.

— Тужься! — крикнули.

Я тужилась.

Крик, который вырвался из меня, не был человеческим. Он был низким, протяжным, почти трубным. Живот сжался так сильно, что я на секунду ослепла. Что-то огромное сдвинулось вниз. Кожа промежности — та, что и так была растянута до предела — вдруг лопнула. Я почувствовала, как рвётся. Горячо. Мокро. С звуком, похожим на разрыв мокрой ткани.

Боль стала белой.

Меня рвало — жёлчью и слюной.

Одновременно из меня хлынуло молоко — сильной, горячей струёй на живот и грудь.

А между ног... между ног что-то гигантское медленно, сантиметр за сантиметром выходило наружу.

Я чувствовала каждый миллиметр.

Как ткани расходятся.

Как мышцы, которые двадцать два месяца готовились, всё равно рвутся.

Как титановые пластины держат, скрипят, но держат.

— Плечики! — крикнул кто-то.

Ещё один рывок.

Ещё один разрыв.

Ещё одна волна крови и слизи.

И вдруг — облегчение.

Огромное, мокрое, тяжёлое тело выскользнуло из меня с громким, влажным звуком и тяжёлым шлепком на подготовленные простыни.

Я услышала его первый звук.

Не плач.

Низкий, хриплый, трубный писк.

Раджа-младший.

Меня трясло.

Живот, ещё минуту назад чудовищный, теперь обвис тяжёлыми, пустыми складками кожи. Из меня всё ещё текло — кровь, воды, слизь, куски чего-то. Между ног было горячо, мокро, разорвано. Я чувствовала, как врачи там что-то зашивают, как иглы входят в мясо, но боли уже почти не было — только огромная, гудящая пустота и странное, животное облегчение.

Эдвард наклонился к моему лицу.

Потёр мокрый лоб.

— Хорошая ля Элефанта, — прошептал он. — Ты родила. Живого. Крупного. Здорового.

Ты настоящая слониха.

Мне принесли его.

Серого.

Мокрого.

Тяжёлого.

С крошечными (по слоновьим меркам) бивнями и огромными, тёмными глазами.

Его положили мне на обвисшую грудь.

Он сразу нашёл сосок и начал жадно, сильно сосать.

Боль прострелила — острая, сладкая, молочная.

Молоко полилось обильно.

Я чувствовала, как оно уходит из меня в него.

Как моё тело, до конца использованное, до конца изменённое, наконец делает то, для чего его создали.

Я лежала в луже крови, слизи и молока.

Слышала, как где-то рядом Раджа-старший трубит низко, глубоко, будто отвечает.

Чувствовала, как маленький хобот касается моей кожи.

И впервые за двадцать два месяца...

мне было почти спокойно.

Я — ля Элефанта.

Я родила.

И я всё ещё жива.

** 7 Эля**

Почти месяц я приходила в себя.

Меня больше не звали Эшли.

Служанка — тихая, смуглая женщина с мягкими руками — ласково называла меня Эля.

Элефанта.

И я отзывалась.

После родов скелет изменился необратимо.

Титановые пластины, которые когда-то только «укрепляли», теперь стали частью меня. Таз остался чудовищно широким. Кости так и не сошлись обратно. Когда я впервые после родов попыталась встать, я услышала, как они тихо, влажно скрипнули — и поняла: это навсегда.

Тело набрало семьдесят килограммов.

Не жира.

Ткани.

Мышцы, которые поддерживали беременность.

Кожа, которая растянулась и уже не вернулась.

Бёдра стали невероятно широкими — настолько, что даже специальные халаты приходилось распарывать по бокам. Зад... зад стал неподъёмным. Тяжёлым. Горячим. Когда я садилась, он растекался по сиденью тяжёлой, упругой массой, и я чувствовала каждый миллиметр давления.

Я редко ходила.

Ноги теперь были короткими относительно нового таза, походка — тяжёлой, переваливающейся, слоновьей. Больше десяти-пятнадцати шагов — и бёдра начинали дрожать, а между ног (всегда чуть приоткрытым, всегда влажным) появлялась тупая, сладкая боль.

Поэтому меня возили.

Маленький белый электромобиль для гольфа.

Я садилась на широкое сиденье, широко расставив ноги, клала огромные руки на руль и ехала к морю.

Часами лежала в тёплой воде.

Волны тихо плескались о мои чудовищные бёдра. Соль щипала свежие рубцы на промежности. А я просто... была.

Тяжёлая.

Большая.

Свободная от боли беременности.

* * *

Психотропные средства и гипноз больше не действовали.

Врачи кололи, шептали, включали те же самые записи — и ничего.

Туман ушёл.

Осталась только я.

И мне пришлось осознать.

Я — слониха.

Не метафора.

Не роль.

Физиология.

Моё тело больше не умело быть человеческим. Оно умело только это: носить тяжесть, производить молоко, принимать огромное, рожать огромное, хотеть огромное.

И самое страшное...

самое сладкое...

мне это нравилось.

* * *

Лактация стала моим новым наркотиком.

Грудь выросла до размеров двух больших арбузов.

Тяжёлая.

Горячая.

Вечно налитая.

Кожа на ней была тонкой, блестящей, с синими венами. Соски — тёмные, длинные, толстые, постоянно чуть влажные.

Когда маленький Раджа (его так и назвали) начинал сосать — мир сужался до одного ощущения.

Его рот был сильным.

Жадным.

Он обхватывал почти всю ареолу, и начинал мощно, ритмично тянуть.

Боль сначала была острой — как будто кто-то вытягивал из меня саму жизнь.

Потом... потом приходило наслаждение.

Глубокое.

Тягучее.

Молоко шло густыми, сладкими струями. Я чувствовала, как оно уходит из груди, как тяжесть уменьшается, как по всему телу разливается тёплая, животная нежность.

Я стонала.

Низко.

Гладила его серую головку огромной ладонью.

Иногда кончала просто от того, как он сосёт — длинным, волновым, молочным оргазмом, от которого бёдра дрожали, а из пустой, растянутой вагины начинало течь.

Запах молока.

Сладкий.

Тёплый.

Животный.

Он стоял в комнате постоянно.

* * *

А потом вернулась охота.

Снова.

Сильнее, чем раньше.

Грудь наливалась ещё тяжелее.

Между ног текло так, что сиденье электромобиля всегда было мокрым.

Запах тела стал густым, мускусным, зовущим.

Я просыпалась ночью с разведёнными ногами и низким, жалобным стоном.

Эдвард пришёл на третий день.

— Хочешь операцию? — спросил он спокойно. — Чтобы больше не беременеть. Перевязка. Или полное удаление. Как скажешь.

Я посмотрела на свои огромные, тяжёлые бёдра.

На грудь, из которой уже снова подтекало.

На то место между ног, которое снова ныло пустотой.

— Нет, — сказала я. — Разве что только временно.

* * *

Меня снова привезли к Радже.

Он сразу почувствовал.

Подошёл.

Опустил хобот.

Предсекс был долгим.

Хобот — тёплый, влажный, сильный — скользил по моей груди, сжимал соски, выдавливая молоко. Потом опускался ниже. Тёрся о живот. Проходил между ног. Я раздвигала бёдра ещё шире (теперь это было легко — таз позволял почти шпагат) и стонала, когда он входил хоботом внутрь — глубоко, исследуя, растягивая.

Он нюхал меня.

Долго.

Глубоко.

Его дыхание — горячее, тяжёлое — обжигало внутренние стенки.

Потом он встал на меня.

Огромный.

Серый.

Пахнущий пылью, возбуждением и силой.

Головка упёрлась.

И вошла.

На этот раз боли не было.

Только... полнота.

Только правильность.

Только острое, почти религиозное удовольствие.

Я начала двигаться.

Вверх-вниз по стволу.

Медленно.

Тяжело.

Стараясь принять в себя последние, ещё не умещающиеся сантиметры.

Мои огромные ягодицы шлёпали о его тяжёлые яйца.

Живот — всё ещё обвисший после родов — то выпячивался круглым холмом, когда он входил до конца, то опадал, когда выходил.

Тело вошло в состояние тотального оргазмического блаженства.

Каждый толчок — новая волна.

Каждый сильный удар — ещё один оргазм, более глубокий, чем предыдущий.

Я блаженно стонала, работала бёдрами, принимала, требовала ещё.

Молоко брызгало из груди с каждым толчком.

Слюна текла по подбородку.

Раджа опустил бёдра и снова вонзил огромный член, насаживая меня полностью.

Я закричала.

Низко.

Счастливо.

На совокупление женщины со слоном приходили смотреть.

Слуги.

Врачи.

Какие-то гости Эдварда.

Они стояли за ограждением, фотографировали, перешёптывались.

Мне было всё равно.

Я была под своим любовником.

Я принимала его.

Я кончала.

Я была ля Элефанта.

В тот вечер Эдвард устроил «показ».

В вольер привезли кресла.

Десять человек.

Мужчины в дорогих костюмах. Две женщины. Все смотрели.

Меня привели голой.

Уложили на широкую платформу на четвереньки.

Раджа уже ждал.

Эдвард сказал спокойно:

— Сегодня ля Элефанта покажет, для чего она создана.

Я чувствовала их взгляды кожей.

Стыд был таким острым, что я чуть не кончила от одного только осознания.

А потом Раджа вошёл.

Медленно.

Глубоко.

Так, чтобы все видели, как мой живот выпячивается.

Как молоко брызжет.

Как я стону низко, по-слоновьи.

Один из гостей тихо выругался.

Женщина закрыла рот рукой.

А я... я только сильнее подавалась назад.

Когда он кончил — горячая, густая сперма хлынула так сильно, что вытекала мимо, стекала по моим бёдрам на платформу.

Я лежала в ней, тяжело дыша, и смотрела на зрителей.

Эдвард наклонился к моему уху:

— Им нравится.

А тебе?

Я тихо, хрипло ответила:

— Ещё...

Пожалуйста...

Пусть смотрят.

Только одно омрачало это животное, тяжёлое, абсолютное счастье.

Через год, когда маленький сын Раджи уже почти отучился от груди, а охота пришла в четвёртый или пятый раз, я лежала под отцом, тяжёлая, мокрая, полностью растянутая, и тихо, хрипло сказала Эдварду, который гладил меня по вспотевшему лбу:

— Верни.

Верни мне фертильность.

Я хочу... ещё.

Хочу снова быть полной.

Хочу снова рожать ему.

Он посмотрел на меня долго.

Потом медленно кивнул.

— Как пожелает ля Элефанта.

**8 Операция «наоборот»**

Меня положили на стол на третий день после того, как я попросила.

Эдвард не стал отговаривать.

Он только кивнул, поцеловал меня в лоб и сказал тихо:

— Ты сама выбрала.

Теперь мы сделаем тебя... окончательной.

Мне ввели что-то в вену.

Мир стал мягким, тёплым, далёким.

Последнее, что я услышала:

— Таз. Молочные железы. Промежность. Кожа. Мышцы. Всё. До предела.

Я проснулась через двое суток.

Сначала — только гул.

Глубже, чем раньше.

Тяжелее.

Как будто внутри поселился целый двигатель, который работает только на одно — наполнение.

Я попыталась сесть.

Не смогла.

Таз...

Таз стал чудовищным.

Я лежала на специальной кровати, которая прогибалась под моим весом. Когда я попробовала поднять корпус, центр тяжести сместился так резко, что я просто откинулась назад. Ягодицы — теперь исполинские, тяжёлые, как два огромных мешка с мокрым песком — легли на простыню с глухим, тяжёлым звуком. Кожа на них стала плотнее, чуть грубее, с едва заметной сероватой дымкой.

Я опустила руки на бёдра.

И тихо застонала.

Бёдра разъехались.

Не просто стали шире — они раскрылись.

Расстояние между суставами увеличилось почти на треть. Когда я попыталась свести колени — не смогла. Между ними оставался зазор в две ладони. Даже если я напрягала мышцы изо всех сил, ноги оставались разведёнными. Титановые пластины теперь были распорками. Вечными. Необратимыми.

Я провела ладонью ниже.

Промежность.

То, что раньше было «приоткрытыми губами», теперь стало открытым.

Постоянно.

Глубоко.

Большие половые губы отвисли, стали тяжёлыми, мясистыми, тёмными. Малые почти исчезли, втянутые внутрь расширенного входа. Сам вход... он больше не закрывался. Даже в полном покое я чувствовала, как воздух касается внутренних стенок. Как будто меня навсегда оставили приоткрытой. Готовой.

Я вставила два пальца — и они провалились без малейшего сопротивления.

Три.

Четыре.

Вся рука до запястья.

Как легко...

Как правильно...

Хочу больше...

Грудь...

Я посмотрела вниз — и не увидела живота.

Грудь стала громадной.

Две тяжёлые, налитые, почти шарообразные массы. Каждая размером с большую дыню. Кожа натянута до блеска, с синими венами, которые пульсировали. Соски — тёмные, длинные, толстые, постоянно чуть влажные. Даже лёгкое движение вызывало выделение густых белых капель. Молоко уже было. Много. Слишком много. Оно подтекало само.

Я попробовала приподнять одну грудь.

Рука едва справилась.

Она была горячей.

Тяжёлой.

Живой.

Это моё...

Это я...

Тяжело... хорошо...

Первые шаги я сделала только через неделю.

Меня спустили с кровати.

Две сиделки поддерживали под руки.

Я встала — и мир качнулся.

Новый таз тянул вниз с такой силой, что колени сразу подогнулись. Чтобы удержать равновесие, мне пришлось сильно прогнуться в пояснице и отвести зад назад. Грудь потянула вперёд. Я стояла, широко расставив ноги (другого способа просто не было), тяжело дыша, и чувствовала, как между ног уже течёт.

Первый шаг.

Ягодицы двигались отдельно от тела.

Мощно.

Медленно.

С глухим, тяжёлым шлепком кожи о кожу.

Каждый шаг отдавался в промежности тёплой, влажной волной.

Складки, которые раньше только тёрлись, теперь хлопали друг о друга.

Влага стекала по внутренней стороне бедра тонкой, блестящей дорожкой.

Я прошла четыре шага.

И кончила.

Просто от ходьбы.

Коротко.

Глубоко.

С низким, почти трубным стоном.

Ходить... плохо...

Стоять... раздвинуто... хорошо...

Хочу...

Сиделки молча вытерли меня и повели дальше.

Зеркало.

Меня поставили перед огромным зеркалом в полный рост.

Я смотрела на себя — и не узнавала.

Тонкая талия резко переходила в чудовищные, мощные бёдра. Ягодицы — круглые, тяжёлые, отвислые, с глубокой вертикальной складкой. Ноги короткие относительно нового таза, толстые, сильные. Грудь — две огромные, налитые сферы, которые даже в покое слегка покачивались. Между ног — тёмный, постоянно приоткрытый, блестящий вход, из которого медленно вытекала прозрачная нить.

Кожа по всему телу стала чуть плотнее, теплее, с едва заметным сероватым оттенком.

Запах...

Запах изменился окончательно.

Сладкий. Молочный. Мускусный.

Животный.

Я провела ладонью по боку — от талии к бедру — и почувствовала, как мышцы под кожей слегка сокращаются, как внутри всё сжимается в предвкушении.

Красивая...

Тяжёлая...

Готовая...

Хочу его...

— Красивая, — сказал Эдвард, стоя за моей спиной. — Теперь ты настоящая.

Я кивнула.

И тихо, низким, уже почти слоновьим голосом спросила:

— Когда... к нему?

Через десять дней меня привезли к Радже.

Он сразу почувствовал.

Подошёл.

Опустил хобот.

И замер.

Хобот медленно, почти благоговейно обнюхал мою новую грудь.

Сжал один сосок.

Молоко хлынуло сильной струёй.

Он всосал его.

Жадно.

Громко.

Я застонала и кончила стоя.

Потом хобот спустился ниже.

Прошёл между ног.

Вошёл.

На этот раз он вошёл сразу.

Глубоко.

Без всякого сопротивления.

Я почувствовала, как он исследует новые, расширенные стенки. Как сжимает. Как растягивает ещё сильнее.

Я стояла, широко расставив ноги, держалась за его бивень и стонала, пока он трахал меня хоботом.

Потом он встал.

Головка упёрлась.

И вошла.

На этот раз...

на этот раз я приняла его полностью.

До самого основания.

До тяжёлых, горячих яиц, которые шлёпнули меня по ягодицам.

Я закричала.

Низко.

Счастливо.

Трубно.

Живот выпятился круглым, натянутым холмом.

Я положила на него обе ладони и гладила — гладила своего любовника через собственную плоть, чувствуя, как он пульсирует внутри.

Полностью...

Внутри...

Хорошо...

Ещё...

Он начал двигаться.

Каждый толчок — волна.

Каждый сильный удар — новый оргазм.

Молоко брызгало из груди фонтанами.

Слюна текла по подбородку.

Я работала бёдрами — тяжело, мощно, слоновьим ритмом — и принимала.

Принимала.

Принимала.

Когда он кончил — горячая, густая, нескончаемая сперма хлынула так сильно, что живот начал раздуваться на глазах.

Я чувствовала, как он наполняет меня.

Как тяжелеет.

Как становится полным.

Он вышел.

Из меня хлынул поток.

Горячий.

Густой.

Белый.

Я стояла в луже собственного и его семени, тяжело дыша, и улыбалась.

Эдвард стоял рядом и тихо сказал:

— Теперь ты можешь вынашивать без риска.

Тело готово.

И... я купил ещё одного.

Чтобы тебе не было скучно.

Беременность наступила через три недели.

Я почувствовала это сразу.

Не тошнота.

Не слабость.

А... тяжесть.

Глубокая.

Сладкая.

Правильная.

Живот начал расти быстрее, чем в первый раз.

К третьему месяцу он уже был как на шестом человеческом.

К пятому — чудовищным.

К седьмому я перестала ходить совсем.

Меня возили на специальной каталке.

Живот лежал на ней тяжёлым, горячим, натянутым шаром.

Кожа трещала — тонкие белые трещинки по бокам, которые саднили и зудели.

Пупок вывернулся наружу и постоянно подтекал.

Грудь стала ещё тяжелее. Молоко лилось само, почти без остановки.

Я пахла беременной слонихой.

Густо.

Сладко.

Животно.

Каждый день меня возили к ним.

К Радже.

И к новому — огромному, тёмно-серому, с более длинным членом.

Иногда к обоим сразу.

Сначала один.

Потом второй.

Потом снова первый.

До шести раз в день.

Хобот...

Член...

Полностью

Кончить

Ещё...

Я уже почти не думала словами.

Мысли становились короче.

Проще.

Животнее.

Тяжело...

Полно...

Хорошо...

Хочу...

Роды прошли на двадцать втором месяце.

На этот раз тело было готово.

Таз раскрылся сам.

Я почти не кричала.

Только низко, протяжно стонала, когда огромное, серое, мокрое тельце выскользнуло из меня.

Мальчик.

Крупный.

Сильный.

С уже заметными бивнями.

Его положили мне на грудь.

Он сразу нашёл сосок.

Я чувствовала, как молоко уходит.

Как тяжесть уменьшается.

Как по всему телу разливается тёплая, животная нежность.

Малыш...

Сосёт...

Хорошо...

Эдвард стоял рядом и тихо сказал:

— Теперь у нас пятеро.

И ты... ты весишь уже почти триста.

Я посмотрела на него.

И низко, трубно ответила:

— Ещё.

Полгода после родов охота пришла снова.

Сильнее.

Глубже.

Животнее.

Меня снова возили.

Шесть раз в день.

Иногда больше.

Я лежала на специальной платформе, широко раздвинув ноги (другого способа не было), и принимала.

Одного.

Второго.

Снова первого.

Внутри...

Горячо...

Полностью...

Кончить...

Ещё...

Ещё

Мысли уже почти не складывались в предложения.

Только образы.

Ощущения.

Запахи.

Тяжесть.

Наполнение.

**Эпилог **

(Десять лет спустя)

Меня зовут Эля.

Просто Эля.

Эшли умерла давно.

Где-то между первой операцией и третьими родами.

Сейчас мне тридцать четыре.

Я вешу триста килограммов.

Ровно.

Таз — чудовищный.

Грудь — две огромные, вечно налитые сферы, из которых молоко течёт почти постоянно.

Между ног — всегда открыто.

Всегда готово.

Всегда чуть влажно.

У меня семь детей.

Четверо от Раджи.

Трое — от второго.

Я почти не хожу.

Меня возят.

Или я ползу.

На четвереньках.

Тяжело.

Мощно.

Слоновьим шагом.

Каждый день — шесть совокуплений.

Иногда семь.

Иногда восемь.

Я кончаю.

Много.

Долго.

Животно.

Я когда-то слышала, что трёхсот килограммовая женщина, которая не способна сама передвигаться, долго не живёт.

Сердце.

Сосуды.

Суставы.

Но у меня отменное здоровье.

Мои триста килограммов — это триста килограммов чистого наслаждения.

Регулярный секс влияет лучше любого спорта.

Лучше любой диеты.

Лучше любых таблеток.

Моё сердце бьётся сильно.

Мои кости держат.

Моё тело хочет только одного — быть наполненным.

Эдвард умер прошлой зимой.

Тихо.

Во сне.

Через месяц приехали люди.

Какой-то непонятный миллионер.

Они всё осмотрели.

Всё измерили.

Всё купили.

Меня.

Моих самцов.

Моих детей.

Весь зоопарк.

У меня нет вопросов к тому, что меня купили.

Я — слониха.

Слоних покупают.

Сейчас меня снова везут.

На какую-то операцию.

Каталка мягкая.

Ремень на животе.

Между ног уже течёт.

Я думаю о недавно рождённом малыше.

О том, как он сосал.

О том, как его маленький хобот касался моей кожи.

Малыш...

Сосёт...

Хорошо...

Скоро...

Опять...

Внутри...

Я низко, почти трубно выдыхаю.

И улыбаюсь.

Потому что это хорошо.

Окончательно.

Навсегда.