(по мотивам рассказа «Семейные ценности»)

https://bestweapon.net/post_90962 (смените домен, если вы пользуетесь другим)

Люба

Женщины увели меня в соседний дом. Комната была небольшой, но чистой, с резными деревянными ставнями и запахом сушёных трав. На кровати уже лежало несколько нарядов.

— Раздевайся, милая, — сказала высокая женщина лет сорока, которую все называли тётя Лейла. — Мы тебе сейчас настоящий азербайджанский костюм подберём. Будешь как принцесса.

Я сняла своё голубое платье. Осталась в тонком бюстгальтере и трусиках. Женщины переглянулись.

— Лифчик тоже снимай, — сказала Лейла. — Под наш костюм такое не надевают. Да и не получится с ним рубаху натянуть.

Я замешкалась, но всё же сняла. Возможно, они думали, что в моём бюстгальтере поролоновые вставки, поскольку от их пристального внимания по телу побежали мурашки, когда грудь тяжело колыхнулась под своим весом. Я ощутила себя голой под их взглядами, хотя они смотрели без осуждения — скорее с практической оценкой.

— Ого, какая большая, — тихо сказала одна из женщин. — У нас такая нечасто бывает.

Мне принесли подъюбник, поверх тонкую шёлковую нижнюю рубаху — почти прозрачную. Она скользнула по коже, облепив грудь. Потревоженные движением скользкой ткани соски сразу напряглись, проступили сквозь ткань. Я покраснела.

Потом на меня надели чепкен — тёмно-синий велюровый кафтан или корсет с длинными рукавами и золотой вышивкой. Тётя Лейла начала застёгивать крючки-чапыг один за другим, поднимаясь вверх и выдавливая мою грудь всё выше.

Корсет был очень тугим. Явно объём груди тёти Лейлы был поменьше.

— Выдохни, — приказала она.

Грудь сдавило так, что я едва могла глубоко вдохнуть. Ткань плотно обтянула меня, подчёркивая каждый изгиб. Крючки с трудом сходились — два верхних уже трещали от напряжения.

— Терпи, красавица, — улыбнулась Лейла. — У нас девушки обычно меньше. А у тебя... настоящий подарок для мужа.

Я посмотрела в зеркало. Из него на меня смотрела незнакомка: высокая, с сильно стянутой талией и тяжело вздымающейся грудью, которая едва удерживалась в U-образном вырезе. Один неосторожный вдох — и крючки точно не выдержат.

— Красиво, — сказала я неуверенно.

— Очень красиво, — подтвердила Лейла. — Только не поднимай руки слишком высоко. И не прыгай сильно. А то слишком много подарков жениху покажешь.

Женщины засмеялись. Я попыталась улыбнуться в ответ, но внутри всё сжималось от стыда и странного, тревожного возбуждения. Знала бы тётя Лейла, насколько оказалась права. Впрочем, в тот момент я об этом не думала.

Когда я вышла во двор мужского дома, музыка уже играла. Мужчины расступились, освобождая круг перед столом жениха. Там, вместе с молодым статным грузином, сидело ещё несколько мужчин постарше — наверное, родня жениха или невесты. Саша сидел за столом вдалеке и смотрел на меня широко раскрытыми глазами.

Первый танец

Я вышла в центр. Музыка была кавказской, ритмичной. Я попыталась вспомнить латиноамериканские танцы, которые когда-то учила в студии. Когда-то я прекрасно танцевала самбу, румбу, другие танцы, но сейчас, под незнакомую музыку в не очень удобном платье, я пыталась двигаться в замедленном, аккуратном варианте, чтобы успевать подстраиваться под аккорды.

Получалось плохо. Движения выходили странными, неуместными под эту музыку. Я старалась двигаться осторожно. Длинная юбка цеплялась за ноги, корсет мешал дышать. Я чувствовала, как он сдавливает мне грудь.

Вокруг стояла гулкая тишина. Только музыка и редкие хлопки. Я видела растерянные лица мужчин. Никто не понимал, что я пытаюсь изобразить. Саша сидел с напряжённой улыбкой. Мне стало невыносимо стыдно.

Я закончила танец, но к его окончанию я уже краснела и стыдилась себя. Танец не удался. Я чувствовала это по глазам сидящих за столом. А ведь раньше я была одной из лучших на своём курсе.

Когда музыка закончилась, я хотела уже вернуться к Саше, но тамада, чтобы сгладить напряжение, громко провозгласил:

— А теперь наша прекрасная гостья выпьет рог за здоровье жениха, невесты и их замечательных родителей!

Мне принесли большой рог, полный тёмного вина. Чтобы хоть как-то сбить собственное смущение, выпила залпом. Вино было крепким и, упав на голодный желудок, тут же всосалось в кровь. Я почти моментально почувствовала это. Стыд хоть и не исчез, но трансформировался в нечто другое, не такое пассивное. Теперь мне хотелось не спрятаться от стыда, а реабилитироваться. Подошла к тамаде и тихо шепнула:

— Я хочу станцевать ещё раз.

Тамада просиял и объявил в микрофон:

— Наша прекрасная Любовь хочет исполнить ещё один танец. Теперь для всех гостей!

Я видела на лицах мужчин скучающее выражение, похоже, они считали меня неумехой, которая много о себе возомнила, и это нужно было срочно исправлять!

Второй танец

Музыка заиграла громче, быстрее — зажигательная лезгинка. Эту музыку я хотя бы знала. Закрыла глаза на секунду, ловя ритм, а потом просто отпустила себя.

Я начала двигаться. Теперь получалось. Бёдра качались под музыку, руки взлетали, тело изгибалось. Мужчины зашумели, захлопали. Кто-то крикнул что-то одобрительное.

Я чувствовала, что теперь у меня всё выходит, как нужно. В этот раз не пыталась вспоминать полузабытые движения латиноамериканских танцев, а просто двигалась, как того велит сердце.

Видела гораздо более заинтересованные мужские глаза. Некоторые начали хлопать в такт. Вино шумело в голове, но это скорее помогало, чем мешало. Теперь я не думала, что единственная женщина среди огромного количества мужчин. Я просто отдалась музыке, стараясь не замечать ничего вокруг. Меня больше не интересовали ни их взгляды, ни хлопки, которые становились всё громче, ни появившееся улюлюканье. Я двигалась всё быстрее и активнее, чувствуя свободу и лёгкость. Даже дышать стало легче.

Сквозь музыку и одобрительные мужские крики услышала голос тамады:

— Давайте поддержим нашу очаровательную гостью! Друзья, выходите на танцпол!

Мужчины хлынули в круг.

...

Саша

Люба танцевала уже не стесняясь. Вино сделало своё дело — она двигалась свободно, страстно, вкладывая в каждое движение всю свою энергию. Её бёдра качались, руки взлетали, тело изгибалось в такт быстрой лезгинке.

А потом я заметил, что именно так сильно сдавливало внушительную грудь моей жены. Это были длинные металлические застёжки, которые красиво блестели и стягивали корсет.

Именно эти застёжки не выдержали активных движений Любы. Одна отскочила, когда она резко выбросила руки вверх. Вторая — при повороте. Третья не выдержала, когда она прогнулась в спине.

Крупная грудь иногда подпрыгивала, и сквозь нежную ткань нижней рубахи стали видны её очертания. Я замер. Неужели Люба не чувствует?

А потом оставшиеся застёжки отлетели разом, и чепкен распахнулся полностью.

Грудь Любы — крупная, тяжёлая — колыхнулась под тонкой шёлковой рубахой. Соски, уже напряжённые, проступили сквозь ткань, обрисовались тёмными кружками.

А она так и не поняла. Продолжала танцевать. Мужчины сначала замерли, а потом кто-то засвистел. Это прорвало плотину. Кто-то крикнул по-азербайджански. Люди, неотрывно глядящие на танец, заголосили все разом, заулюлюкали радостно. Стали хлопать, поддерживая Любу, требовать продолжения. Тамада, который собирался что-то сказать в микрофон, просто замер с открытым ртом.

Я смотрел на Любу. На её грудь, которая теперь раскачивалась в такт музыке, притягивая взгляды всех мужчин во дворе.

"Почему я не останавливаю её танец? Может, выбежать, выключить музыку, схватить её за руку, увести?"

Но я не двигался, заворожённо наблюдая и, как мне казалось, отмечая в памяти всё и сразу.

В этот момент тамада снова взял микрофон. Он оглядел столы, задержал взгляд на Любе, и в его голосе появилась новая, странная нотка, как будто он переходил к следующей части программы.

— Дорогие гости! У нас в Грузии говорят: гость — посланник Бога. Гостья из России пришла на мужской праздник и веселится от души — значит, Бог послал нам её для радости. А радость на Кавказе любят делить на всех. Пусть наша гостья сегодня будет не просто свидетельницей праздника, а его частью. Для каждого из нас. Кто осмелится пригласить её первым?

Мужчины одобрительно загудели, закивали. Кто-то крикнул: "Правильно, тамада!" Я не придал значения этим словам. Подумаешь, очередной по-кавказски витиеватый тост. Но сосед слева, азербайджанец, переглянулся с соседом справа, и оба довольно усмехнулись. Они поняли что-то, чего не понял я.

Толпа самых молодых и ретивых мужчин сорвалась со своих мест, чтобы оказаться как можно ближе к моей жене.

А я всё смотрел, как Люба танцует. Она двигалась совсем иначе, чем в первый раз — свободно, страстно, почти вызывающе. Её грудь колыхалась под тонкой рубахой, чепкен распахнулся, и она даже не пыталась его запахнуть. Не видела или не хотела видеть, что произошло с её нарядом?

Мужчины обступили мою Любу плотным кольцом. Кто-то хлопал в такт, кто-то кричал что-то одобрительное. Один из них, высокий и черноусый, что сидел ближе всех к кругу, вдруг вышел вперёд и положил руку ей на талию. Люба не отстранилась. Она улыбнулась ему, продолжая танцевать.

Я сжал стакан так, что побелели пальцы.

— Красивая у тебя жена, — сказал сосед справа, грузин с красным лицом. Он уже изрядно выпил и смотрел на Любу масляными глазами. — Ты счастливый человек, Саша.

— Спасибо, — ответил я, не глядя на него.

— А она всегда такая? — начал был сосед слева, азербайджанец с золотым зубом, но не договорил.

— Какая? — спросил я резче, чем хотел.

Он усмехнулся, отпил из стакана.

— Свободная. У нас женщины так не танцуют. Даже на женской половине. А твоя... — он покачал головой. — Ты смелый человек, что привёз её сюда.

Я не ответил. Внутри поднималась волна стыда, гнева, возбуждения. Член снова стоял, и я ненавидел себя за это.

Черноусый тем временем притянул Любу ближе. Она положила руки ему на плечи, и они задвигались в едином ритме, почти слившись в танце. Его ладонь скользнула по её спине, спустилась ниже, задержалась на ягодицах. Всего на секунду, но Люба не убрала её.

— Так ты не против? — спросил грузин с красным лицом, кивая в сторону танцующих. — Если бы моя жена так...

— Ты не я, а она не твоя жена, — перебил я.

Он хмыкнул и отвернулся от меня.

А я не мог отвести взгляд. Черноусый что-то шепнул Любе на ухо. Она засмеялась, запрокинув голову, открывая шею, ключицы. Он тут же наклонился и поцеловал её в шею. Она снова не отреагировала, прикрыв глаза, раскачиваясь в танце и как будто не обращая внимания на жмущихся к ней мужчин.

— Наливай, Саша, — сказал сосед справа, грузин с красным лицом. Он пододвинул мне стакан. — Тост за молодых пропустили.

Я взял стакан, выпил, не чувствуя вкуса. Глаза снова нашли Любу.

Она танцевала с каким-то мужчиной в чёрной черкеске. Не с тем, черноусым — с другим, более плотным, с короткой стрижкой. Он кружил её, придерживая за талию. Его пальцы лежали на её боку, чуть выше бедра, не наглее, чем позволял танец. Я даже выдохнул, что черноусый наглец куда-то исчез, оттеснённый другими танцующими.

Люба улыбалась. Этот в чёрной черкеске что-то горячо говорил ей, но моя жена только пожала плечами, то ли не слыша, то ли отвечая на его пламенную речь.

— Хорошо танцует твоя, — заметил сосед слева, азербайджанец с золотым зубом. — У нас такие редко бывают. Свободные.

Я не ответил.

Любу притянул к себе другой мужчина, совсем молодой, с тонкими усами. Он взял её за руку, закружил, потом притянул к себе — грудь к груди. Она рассмеялась, упёрлась ладонями ему в плечи, но не оттолкнула. Он что-то сказал ей на ухо — она покачала головой, но улыбнулась. Тот в черкеске, похоже, нисколько не обиделся, просто кружась рядом и ожидая своего часа.

— Дружелюбная у тебя жена, — сказал грузин, жуя шашлык. — Со всеми танцует.

— Она просто вежливая, — ответил я.

— Вежливая, — усмехнулся он. — Ну-ну. Никому не отказывает, да?

Краска стыда залила лицо от его слов, но я не знал, что на них ответить. К тому же снова появился тот наглый, высокий и черноусый. Вроде на секунду чья-то спина скрыла от меня Любу, как молодой исчез, а её уже обнимает черноусый.

Я почувствовал, как во рту пересохло.

— Почему ты не остановишь её? — спросил вдруг сосед слева. В его голосе не было осуждения, а скорее любопытство. — У нас мужчина за жену отвечает. Если она себя так ведёт, значит, он разрешил.

— Я ничего не разрешал, — выдохнул я.

Он пожал плечами:

— Значит, сейчас разрешишь.

Он кивнул на Любу. Я проследил за его взглядом.

Черноусый уже не танцевал. Он стоял, прижав её к себе, и его руки мяли Любину грудь прямо через тонкую шёлковую рубаху.

Неужели Люба только сейчас заметила, что чепкен ничего не прикрывает? Она с удивлением посмотрела вниз, на руки, беззастенчиво лапающие её, подняла взгляд над головами танцующих, и её взгляд нашёл меня.

Я замер. Наверное, должен был как-то отреагировать, но тело просто застыло, да и в голове была звенящая пустота. Это продолжалось считанные мгновения, но для меня её немой вопрос растянулся в вечность. Я даже облегчённо выдохнул, когда наш безмолвный разговор прервал всё тот же черноусый наглец. Его рука легла на Любин затылок, притянула её голову к себе, и он впился губами в губы моей жены, разрывая наш зрительный контакт.

На долю секунды Любу скрыла очередная фигура, а когда я увидел её вновь, то мужчина в черкеске — тот, не такой наглый — снова оказался рядом с Любой. Он встал у неё за спиной, положил руки на талию и начал двигаться в такт, почти не касаясь, но очень близко. А Люба так и продолжала целоваться с черноусым. Закрыла глаза. Я смотрел, как его язык скользит между её губ. Как она отвечает — сначала робко, потом смелее. Мне даже показалось, что я видел и её язык.

Ладони того, скромного, в черкеске, которого я готов был назвать джентльменом за то, что он не позволял себе ничего лишнего, скользнули выше, легли ей на рёбра — под самую грудь. Пальцы надавили, обхватили снизу, как будто взвешивая тяжёлые налитые шары. Она вздохнула, но не убрала его рук и даже от поцелуя с черноусом не оторвалась. Похоже, он умел целоваться.

Я сжал стакан, глядя на его грани, и не понимал, как должен себя вести. Уйти, чтобы не ловить на себе насмешливые взгляды сидящих за столами гостей? Я видел, как некоторые переговариваются, глядя то на меня, то на происходящее на танцполе.

Мужчина в черкеске уже не танцевал. Он просто стоял сзади, прижимая её к себе, и его руки мяли грудь моей жены через тонкую рубаху. Открыто, без стеснения, перед всеми. Люба оторвалась от поцелуя с черноусом, откинула голову ему на плечо, губы приоткрыты. Она что-то прошептала черкеске, и теперь уже он целовал её, а наглый черноус принялся задирать подол юбки, открывая толпе белые, крепкие ноги. Кто-то из толпы одобрительно крикнул.

Я хотел встать. На самом деле даже не знал для чего, но вот так сидеть мне было невыносимо.

— Сиди, — сказал грузин, снова положив ладонь мне на плечо. — Не позорься. Она сама знает, что делает.

— Я её муж...

— Муж — не сторож, — перебил он. — Если она хочет веселиться, пусть веселится. Ты же сам разрешил.

Я не разрешал.

Но сел на место.

Любу передали другому. Черкеска исчез, на его месте оказался высокий худощавый мужчина с сединой в усах. Он не танцевал, а просто взял её за руку, притянул к себе, и его ладонь легла ей на затылок. Она послушно наклонилась, и он поцеловал её в шею, потом в плечо, потом в губы.

— Красивая пара, — заметил азербайджанец. — Ты не ревнуешь?

Я пожал плечами. Я ревновал. Сильно. Но было что-то ещё. Это была не та ревность, которая рождает всесокрушающую ярость, и не та, что сжигает человека изнутри. Наконец я смог сформулировать:

— Ревную, — ответил я. — Но не так, как ты думаешь. Мне нравится, что на неё смотрят. Мне нравится, что она нравится другим. И это пугает меня больше, чем если бы я сейчас бил посуду и кричал.

Музыка сменилась на медленную, тягучую. Люба стояла в кругу, прижавшись спиной к какому-то мужчине. Его руки были у неё на груди — уже не поверх рубахи, а под ней. Я видел, как двигаются его пальцы, сжимая соски, мнущие их. Грудь Любы вывалилась из выреза — большая, белая, с тёмными распухшими от возбуждения сосками. Она не прятала её.

Мужчины вокруг — те, кто стоял ближе, — смотрели не отрываясь. Кто-то облизывал губы. Кто-то опустил руку к ширинке и поглаживал себя там.

Я чувствовал, что член просто деревянный, и ненавидел себя за это.

— Она красивая, — сказал грузин, наливая мне ещё вина. — Ты счастливый человек, Саша.

Я выпил. Вино было безвкусным.

Любу развернули лицом к толпе. Кто-то стоящий позади, я не разобрал кто, задрал её юбку выше пояса, оголив ягодицы. Белые трусики, кружевные. Она не сопротивлялась. Только улыбнулась пьяно, запрокинув голову.

Трусики спереди накрыла рука. Не того, что скрывался сзади, а другого. Новый. Гладко выбритый, в пиджаке, с флажком КПСС на лацкане. Этот был красный, тяжело дышал, как будто не лапал сейчас промежность моей жены, а бежал марафон. Он сдвинул белую ткань трусиков в сторону, и волосатые, короткие, как сардельки, пальцы полезли внутрь. Мне показалось это грязным, неэстетичным, и я отвернулся.

— Э, — сказал азербайджанец. — Ты чего? Смотри. Это твоя жена.

— Не сейчас, — ответил я, глядя в стол.

— Как знаешь.

Я сидел, сжимая край скатерти, и слушал переливы зурны. Но долго я не выдержал. Снова поднял глаза. Одна композиция сменяла другую, но вокруг Любы так и бесновалась толпа. Те, что подальше, танцевали, рассматривая происходящее в центре, а те, кто рядом, иногда протягивали руки, гладили, хватали её.

То, что это должно было рано или поздно случиться, я понимал, но всё равно вздрогнул, когда осознал. Тело Любы содрогалось. Она закусила губу, а на лице было написано блаженство, которое я слишком хорошо знал. Стоящий позади моей жены мужчина резкими толчками вгонял в неё член, выбивая из неё томные вскрики и заставляя подпрыгивать груди.

Люба откинула голову, и я увидел его. Тот самый скромный «джентльмен» в черкеске сейчас трахал мою жену. Лицо его было сосредоточенным, а из-под головного убора стекала струйка пота. Он был первым, но точно не последним. Это я тоже понимал, как понимал и то, что не буду останавливать их.

В этот момент тамада снова взял микрофон. Он оглядел столы, задержал взгляд на танцполе, на Любе, и провозгласил:

— А пока некоторые наши гости веселятся и... двигаются в танце, мы не должны забывать, для чего собрались! Давайте поднимем тост за молодожёнов! Пусть дни их будут наполнены радостью и счастьем!

Мужчины за столами зашумели, задвигались. Кто-то потянулся к стаканам, кто-то встал, чтобы чокнуться с соседом. Часть мужчин с танцпола — те, что стояли достаточно далеко, — вернулись к столам, взяли фужеры, подняли их, выпили.

Но те несколько человек, кто обступили Любу, остались. Они не отрывались от неё. Короткостриженый мужик в черкеске всё так же размеренно двигал бёдрами. Кто-то другой гладил её грудь, кто-то целовал в шею, кто-то просто смотрел, ждал своей очереди.

Тосты продолжались. Тамада что-то говорил про родителей, про долгую совместную жизнь. Люди пили, закусывали, смеялись.

А Любу передавали из рук в руки. Единственное, что «тусовка» постепенно сместилась с центра двора к краю, к стене дома.

Я сидел, сжимая край скатерти, и не понимал, почему никого, кроме меня, не напрягает это безобразие. Или все видят, но не придают значения? Или для них — это норма?

Я ловил её глаза. Искал в них страх, отвращение, мольбу о помощи. То, что оправдало бы мой рывок вперёд, крик, может, предстоящую драку.

Но я не нашёл.

В её глазах была похоть. И ещё кое-что, от чего у меня похолодело внутри. Удовлетворение? Та самая глубокая, тупая, животная сытость, которую я видел у неё после наших самых долгих ночей, когда она кончала раз за разом, после которых она благодарила меня за счастье, подаренное ей. Только сейчас этой сытости было в десять раз больше. Её тело, её лицо, её горящий, но какой-то... умиротворённый взгляд — всё говорило о том, что она получила то, чего я никогда не смог бы ей дать в одиночку.

Не потому, что я плох. А потому, что их десятки. И у них есть время, опыт, и эта дикая, первобытная настойчивость, которая не знает слова "хватит".

Наверное, я мог бы ворваться. Устроить скандал. Увести её, полуодетую, с текущей из вагины спермой, под насмешливые взгляды. И что потом? Она бы лежала рядом со мной в нашей комнате и думала о том, чего её лишили.

"Может, ей действительно это нужно?" — пронеслось в голове. — "Может, я не имею права это отнимать?"

Тосты продолжались. Сосед слева что-то рассказывал про свой виноградник, сосед справа разливал вино, попросив меня передавать опустевшие бокалы и отвлекая от размышлений. Свадьба текла своим чередом.

Когда ёмкости были наполнены, краснолицый грузин с бокалом вина повернулся ко мне и с широкой улыбкой провозгласил новый тост: "За горячую Любовь! Чтобы она согревала нас всех, независимо от обычаев!"

При этом он так многозначительно смотрел на меня, что не оставалось никаких сомнений, что он говорит именно о моей Любе.

И тут, когда мы выпили и я снова посмотрел в центр двора — там оказалось пусто. Только тамада с микрофоном вещал что-то высокопарное. Куда они увели мою жену? Что с ней? Всё в порядке?

...

Хочешь читать раньше других? Обсудить сюжет в процессе создания? Рассказать свою историю или просто поделиться мнением? - подписывайся на телеграмм-канал t.me/xxxstoryhub

t.me/xstoryhub2 (зеркало для тех стран, у кого не отображается основной канал)

Хочешь отблагодарить автора за работу? Пообщаться с ним? Подключайся к Mig Story на Boosty.

boosty.to/mig_stories