Анатолий опустился на одно колено, судорожно цепляясь пальцами за шнурок кроссовка. Его руки дрожали, петли не желали подчиняться, а в груди билось сердце, готовое выпрыгнуть наружу. Холодный воздух коридора обжигал кожу, но жар внутри не утихал. На запястье горели четыре красные полосы — следы её ногтей, болезненные и яркие, словно метка.

Он чувствовал её взгляд. Тяжёлый, давящий, пронизывающий насквозь. Лена стояла над ним, не двигаясь с места, и мокрый халат на её теле тяжело свисал, словно вторая кожа. Вода капала с подола её босых ног на ламинат, оставляя маленькие тёмные лужицы. Анатолий торопился, понимая, что нужно просто одеться и выйти, чтобы разорвать этот безумный круг, но пальцы вечно оказывались неуклюжими в самый неподходящий момент.

Вдруг Лена сделала шаг вперёд, перекрывая ему свет. Её тень упала на него, и он замер, не в силах дернуть шнурок. Она не стала ждать, пока он закончит. Вместо этого она резко, почти агрессивно выпустила из виду его запястье, которое всё ещё словно сжимала невидимой тисками, и медленно повернулась к нему лицом. Это было не просто движение — это был вызов.

Её руки поднялись к воротнику халата. Пальцы, с которых капала вода, коснулись мокрой ткани. Анатолий замер, глядя на неё снизу вверх. Он видел, как вздымается её грудь под тяжёлым, намокшим материалом, как напряглись мышцы на шее. Её глаза, обычно спокойные и даже насмешливые, сейчас горели темным, яростным огнём. В них читалось не просто возбуждение — там был холодный, расчётливый гнев, смешанный с какой-то дикой, животной тягой.

Она потянула на себя пояс халата. Ткань с глухим звуком оторвалась от её тела, и халат расстегнулся, сваливаясь с плеч.

Анатолий перестал дышать. Халат с мягким шелестом сполз по её рукам и упал на пол, собираясь в мокрую кучу у её ног. Лена осталась стоять перед ним абсолютно голой.

Коридор был прохладным, но её тело, казалось, излучало тепло. Кожа, ещё влажная после душа, блестела, словно натёртая маслом. Вода стекала по изгибам её шеи, скатывалась в ложбинку между ключицами и бежала дальше, вниз, к тяжёлым, упругим грудям. Её соски, набухшие и твёрдые, торчали вперёд, словно два эрегированных клитора, подрагивая от каждого движения воздуха. Они были тёмного, насыщенного цвета, резко контрастируя с бледной кожей её груди.

Взгляд Анатолия скользнул ниже, по изгибу её талии, к широким бёдрам, которые она так уверенно выставляла вперёд. Её живот слегка вздрагивал при каждом вдохе. Между ног, в густой тёмной щётке волос, блестела влага — не просто вода, но и выделения, которые она, должно быть, не заметила или, наоборот, демонстративно игнорировала. Она стояла в позе победительницы, не пытаясь прикрыться рукой или скрестить ноги. Наоборот, она расставила ноги чуть шире, словно приглашая его взглянуть ещё ближе, ещё глубже.

Анатолий почувствовал, как его член, который начал было успокаиваться под влиянием страха и холода, снова ожил. Он набухал, пульсируя, давя на ткань расстегнутых джинсов. Это было почти больно — смесь стыда, вины и невероятного, липкого желания. Он видел её мать всего пару минут назад, чувствовал её тепло, её запах, но сейчас Лена, стоящая перед ним голая и дрожащая, затмевала всё.

Она сделала к нему полшага. Её босые ступни бесшумно коснулись пола. Анатолий всё ещё сидел на корточках, словно прикованный к месту, и теперь его лицо оказалось ровно на уровне её живота. Он чувствовал исходящий от неё запах — мыло, пар и тот самый сладковатый аромат возбуждённой женщины, который сейчас казался самым сильным афродизиаком в мире.

Лена наклонилась к нему. Её волосы, мокрые и спутанные, касались его плеч.

— Ты хочешь уйти? — прошептала она, и её голос сорвался на срыв, но тут же стал твёрже. Она не спрашивала, она утверждала.

Анатолий не смог выдавить ни звука. Он просто смотрел на неё, его рот приоткрылся.

Её губы коснулись его уха. Горячее дыхание обожгло мочку.

— Тогда подходи, — прошептала она, и каждое слово было отточенным, как лезвие ножа. — Подходи и бери. Бери то, чего ты хочешь. Прямо сейчас. Прямо здесь.

Она выпрямилась, и её глаза встретились с его взглядом. В них плескалось безумие. Она дрожала всем телом — мелкая, нервная дрожь пробегала от плеч до коленей. Это был не холод. Это была смесь адреналина и ярости. Она злилась на него за то, что он был с её матерью. Злилась на мать за то, что она взяла его первой. И сейчас она хотела отомстить, хотела переписать этот сценарий, хотела доказать себе и ему, что именно она, Лена, владеет его вниманием, его телом, его желаниями.

— Или ты боишься? — её голос стал ещё ниже, почти неслышным в тишине коридора, но от этого он звучал ещё более пронзительно. — Боишься взять меня здесь, на полу, как шлюху? Пока она там сидит и слушает?

Она откинула голову назад, выставляя шею, и её грудь взлетела вверх. Анатолий смотрел на неё, завороженный. Он видел, как напряглись её соски, как блестят её бёдра. Он чувствовал запах её киски, который теперь заполнил всё пространство вокруг них. Его разум отказывал, протестовал, кричал, что это безумие, что нужно бежать, но тело реагировало иначе. Его рука, всё ещё сжимающая шнурок, разжалась и бессильно упала на пол.

Лена смотрела на него сверху вниз, и в этом взгляде было всё — и презрение, и голод. Она ждала. Она ждала, пока он сломается, пока он набросится на неё, или пока он убежит, и в обоих случаях она выигрывала. Но сейчас, в этом полумраке коридора, с её мокрым халатом у ног и её голым, дрожащим телом, она была королевой этой ситуации, и Анатолий был всего лишь её рабом, готовым пасть ниц перед её величием.

— Ну же, Толя, — выдохнула она, и её голос дрогнул, выдавая то, что скрывалось за маской ярости — отчаянная, жадная нужда. — Возьми меня. Прежде чем мы уйдём. Сделай это.