— Ноги, Кирилл. Ноги. Ты чего на меня смотришь? Потому что я красивый? Я думал, ты по девочкам.

Ренат опустил лапы на секунду — ровно настолько, чтобы дать мне почувствовать, как я открылся, — и снова поднял.

— Левый-правый-левый, и под низ. Пошёл.

Ренат Аскерович Гаджиев — сто девять килограммов тугих мышц, бритый череп бликовал от света ламп, словно смазанный пастой «Блендамед», борода средней длины с проседью аккуратно очерчивала челюсть. Нос был чуть свёрнут — одна из многих травм, что он за двадцать лет отдал спорту.

На стене его угла висели три пояса и с десяток фотографий, где молодой Ренат стоит с поднятой рукой над оппонентами, которым в этот момент явно хотелось быть где угодно, только не в этом ринге. Мастер спорта, чемпион СКФО в тяжёлом весе, бронза на чём-то всероссийском в далёком две тысячи каком-то.

— Двойка — и в корпус. Работай.

Джеб, прямой, нырок — крюк по печени. Лапа встретила кулак с сухим хлопком.

— Вот. Хорошо. Ещё.

Я пробил снова.

— Плечо, Кирилл. Плечо тянешь. Ты его вперёд пускаешь, а кулак сзади плетётся, как тёща на свадьбу — вроде идёт, но никто не рад.

— Понял, — выдохнул я.

— Ну-ну, посмотрим. Бей.

Я зажал зубами капу покрепче и пошёл снова. Двойка, уход с линии, боковой в корпус. Ренат менял углы, поднимал лапы то к виску, то к рёбрам, заставляя меня перестраиваться на ходу. Пот заливал глаза, майка прилипла к спине, дыхание начинало сбиваться.

— Стоп. — Он опустил руки. — Стоп-стоп.

Я замер. Он посмотрел на меня с видом мастера Шаолиня, у которого ученик не пробил деревянную доску.

— Дистанция. Ты куда лезешь, ара? Ты в клинч лезешь, будто соскучился, обнять, что ли, хочешь? Не надо меня обнимать, дорогой, я женатый.

— Я не…

— Держи дистанцию. Джеб для чего? Джеб — это твоя рука, которая говорит «сюда не ходи». А ты его роняешь и сразу грудью на амбразуру. Ты что, Рокки решил стать? И заметь, это вообще не комплимент.

Он поднял лапы снова.

— Ещё. И посматривай на ноги, предсказывай движение.

Мы пошли по новой. Минуты три, может четыре, — потом он остановил меня взмахом.

— Всё. На сегодня хватит.

Я опустил руки. Дыхание выровнялось быстрее, чем месяц назад, — единственное, чем я мог гордиться после этой тренировки.

— Грушу отработай — короткой, длинной — и домой. — Он снял лапы, бросил на скамью и посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом. — Кирилл.

— Что?

— Ты сегодня где был?

— Здесь был.

— Оно и видно, что тело тут. — Он постучал пальцем по виску. — А вот это где-то в горах пасётся. Я вижу. Ты думаешь много, а на ринге тебя нет. Так нельзя. Думать будешь на работе, за столом. Здесь ты не думаешь. Здесь ты себя познаёшь.

Я кивнул на справедливое замечание. Ренат был прав.

Он накинул куртку на плечи и, уже уходя, обернулся.

— Ара, орёл о земле не думает, когда летит. А ты пока не орёл. Ты пока баран в стаде. Сильный баран, мощный, крепкий — но думаешь только о стаде. Куда все, туда и ты.

— В следующий раз лучше буду.

— Ты сначала реши, — сказал он, глядя на меня без улыбки. — Ты по земле хочешь бегать вместе со всеми — или над землёй, один. Пока не решишь — так и будешь топтаться. И баран не баран, и орёл не орёл.

Он ушёл. Я постоял секунду, вытер лицо и развернулся к груше.

Я отработал три серии — двойка-крюк-апперкот, двойка в корпус, уход — и к концу третьей голова наконец опустела. Именно за этим я сюда и ходил.

С боксом у меня отношения давние и, признаюсь, слегка сентиментальные, что для меня диагноз почти клинический. Отец отдал меня в секцию в девять — не потому, что сам махал кулаками, а потому, что считал: мальчик должен уметь держать удар. В самом прямом смысле. Я проходил год, семья переехала, секция оборвалась. Но перчатки отец успел подарить раньше — синие, на вырост, размера на три больше моей тогдашней лапки. Они до сих пор висят у меня дома.

Почему бокс, а не что-нибудь помоднее? Хороший вопрос, я сам его себе иногда задаю, наблюдая, как Москва за последние годы обросла клубами по ММА и грэпплингу гуще, чем ёлка игрушками. Если верить картам, залов единоборств стало раза в два больше, и в этом изобилии классический бокс превратился в нишевость — процентов двадцать от силы. Всё остальное — борьба, борьба и ещё раз борьба.

И вот тут я сделаю признание, за которое меня, наверное, закидают гантелями. При всём глубочайшем уважении к людям, которые в этом хороши, — борьба не для меня. Я как-то не готов к настолько тесному душевному сближению с другим мужчиной. Мне объясняли, что это спорт, техника, контроль позиции, — я всё понимаю умом. Но когда я вижу, как двое взрослых, потных, серьёзных людей минуту катаются по мату в обнимку, причём один упорно дышит другому куда-то в район, скажем так, экипировки, — во мне просыпается не спортивный интерес, а желание оставить их наедине и тихо прикрыть дверь от этой гачимучи, не сильно желая узнавать силу их крепких рук.

В этом плане я за классику: кулак и кулак. Ну и каждому своё.

Заниматься всерьёз я начал два года назад. После событий с Васей — и там, если бы не метко брошенный стул, мне бы точно отбили голову. Мне повезло. Ему — нет. Тогда я понял, что помимо качалки надо и технику боя прокачать: все мы цивилизованные, но травмат не каждый день с собой берёшь, а руки будут всегда под рукой — в отличие от любого дополнительного средства самозащиты. Я так думаю.

Удар, удар. Пульс снова стал зашкаливать — всё, точно всё на сегодня, пора собираться, ещё стоит поберечь силы. Забрав бутылку воды и полотенце, я направился в раздевалку.

Открыв дверь, я окунулся в шум и типичный запах влаги и пота. Тут двое уже обсуждали чей-то бой по телеку.

— Ну ты видел? Он, сука, только минуту отстоял — и всё, нокдаун. Сука, сто пудов купили его, на ставках поднялся, гандон.

— Угу, ну а хули нет, я бы тоже так делал: вышел, минуту постоял, проиграл — и поднял бабла. Профит. О, здоро́во, Кирюх! Видел бой МакАртура?

— Привет. Не, мужики, нет времени смотреть. Что, продажный был?

— Да, пиздец, нехуй было и телик включать. Даже не спорт, а шапито какое-то, — экспрессивно ответил первый, отвернулся и продолжил переодеваться.

Второй лишь пожал плечами, а я пошёл к своему шкафчику. Третий — парнишка молодой — сидел на лавке и вполголоса говорил по телефону: «Малышка, я уже собираюсь, скоро буду», — судя по интонации, явно с девушкой.

На выходе в коридоре меня обогнала группа — восемь барышень в разноцветных лосинах, с ковриками под мышкой. Я вежливо посторонился и мысленно поставил залу твёрдую пятёрку за этот цветник с аппетитными попками.

Подходя к ресепшену, я уже слышал, да и видел, машущую руку одной девушки.

— Кири-и-илл!

Вероника стояла у стойки — пшеничные волосы в высоком хвосте, глаза василькового цвета, улыбка настолько жизнерадостная и счастливая, что выдавала человека, который в жизни не знал никаких забот. Студентка педа, девятнадцать-двадцать лет, в которые она вообще не видела между нами лет пятнадцати разницы. Она обращалась ко мне на «ты» с первого дня — не из наглости, а потому что сама по себе была лёгким и открытым человечком.

Вероника из тех, кто на Патриках без тени сомнения назовёт миллион рублей в месяц скромным прожиточным минимумом. В столицу она и ей подобные приезжают с одним чётким планом — сменить общагу на папика раньше, чем закончится учёба. И знал я это без всякого наития: фоновые рилсы и обрывки голосовух рисовали её портрет на раз.

В мечтах она, наверное, уже прописалась в Дубайске, между делом заскочив в Куршевель. Реальность — пединститут и подработка в фитнес-зале — была временным недоразумением на пути к вилле.

Врать не буду: девочка была хороша. Молодая, подтянутая, всё на месте и в отличном состоянии. И где-то внутри мужской натуры шевелилась совершенно понятная мысль о продолжении знакомства. Но было «но». Такая, как Вероника, не встречается с мужчиной — она к нему присасывается, аккуратно и профессионально, и отпускает уже обескровленным, налегке, с алиментами на её «эмоциональные травмы».

— Ты уже позанимался? — спросила она, наклонив голову так, что хвост качнулся. — А я только пришла. Слушай, а ты в четверг тут будешь? Мои подруги делают пати, там будет ну о-очень интересно…

— Не потяну я ваше пати, Вероника, — сказал я спокойно.

Она моргнула — совершенно искренне, с лёгкой обидой:

— Да почему?! Мы же просто зовём потусить! Вон девчонки с курса на Бали летали, там такие тусовки устраивали — вообще на изи, отрывайся не хочу.

— Вероника, твоим подругам на тусовках нужен кто-то для спонсорства их сказки про Бали. А мне для полноты жизни ваши сказки нафиг не нужны.

Она ещё секунду смотрела на меня, пытаясь понять, комплимент это был или отказ. Не разобравшись, улыбнулась одним углом рта и повернулась к стойке — жизнь коротка, папики многочисленны.

В машине было тихо. Я вывел маршрут, тронулся со стоянки и влился в вечерний поток — Москва в это время суток превращалась в один большой ручей из красных огоньков стоп-сигналов. В такой момент можно было спокойно думать.

Я коснулся экрана, и салон медленно затопило приглушённой, тягучей, холодной мелодикой синтезатора, под которую фонари за окном сами собой выстраивались в чей-то меланхоличный клип.

I see you standing there…

Голос стелился поверх баса — полустёртый, будто доносился из соседней комнаты чужого воспоминания.

…but you were far away.

А мои мысли снова вернулись к порядком задолбавшей теме — к Алёне, не дававшей покоя всю тренировку.

Три недели. Три. И я уже понял, что Оля и рядом не стояла с Алёной. Настолько компетентного и предчувствующего помощника я, наверное, не встречал за все свои работы и должности: уже буквально на следующий день меня встречал чёткий график встреч, созвонов, консультаций и горячий американо… Чёрт возьми. Да Жанна за такого помощника удушила бы не только того, кто покусится на эту прелесть, но и перекусала бы всех, кто хоть глазом на неё посмотрит.

Да чего уж там — у меня даже появилось свободное время, чёрт возьми, на что-то кроме приёма очередных жалобщиков. Я даже стал нормально выходить на обед…

Из-за этого меня стали перехватывать чаще прежнего. Утром я порой шёл от лифта до кабинета как по красной дорожке — с той разницей, что вместо просьб об автографах меня закидывали текучкой.

Тёма, к слову, первым на себе почувствовал ООО «Алёна хер вам так просто откроет дверь». Он по своей подхалимской привычке любил заглядывать — показать, как он весь в поте лица трудится и как ему нужно моё одобрение. 

Он первым столкнулся с Алёной, и через участок открытого стекла мне лишь отчасти было видно его физиономию, которая на моих глазах проходила все семь стадий принятия:

ок — «как это к шефу нельзя?» 

отрицание — «да мне на минутку, он ждёт»

торг — «может, хоть краем глаза, я быстро»

гнев — беззвучный, но красноречивый, судя по цвету лица

апатия — плечи опустились, папочка с отчётом обвисла в руке

осмысление — взгляд в потолок, губы что-то шепчут и, наконец, принятие — и как же его погрустневшая физиономия наконец-то пошла работать.

Проходя мимо курилки, я проникся байками, что уже пошли гулять по офису.

— У шефа теперь как в царстве Аида, — говорил кто-то. — Хер пройдёшь.

— О как? У него же 24/7 всегда открыто.

— Не-е, хер там. Видел: такая черноволосая ходит, сучьей наружности.

— Ну, видал. Такая вся строгая — наверное, любительница кожи и плётки.

— Димас… ты это прекращай уже, а?

— Э-э-э, не понял. Чего сразу?

— Ну, про тебя и так слухи ходят, что ты любитель жёстких практик и страпо…

— Так что ты там говорил про помощницу шефа? Вроде она, да? — По судорожной смене разговора было ясно: Дима не сильно хотел уходить в подробности.

— Ага, так вот: бегунки к шефу уже стали называть её Цербером. Ну и там он Аид, и так далее и тому подобное.

— А чего не Персефона?

— Персе… чё? А, жена его. Фига ты умный. Не, не знаю, что там с женой — что-то, говорят, стрёмное случилось… Ладно, погнали, а то ещё получим взыскание за долгий кофе-брейк.

Я тогда чуть не улыбнулся. Сравнение было в яблочко. Я бы ещё сравнил её с Медузой — ибо взглядом она гвоздит не хуже бедной женщины, — но не буду углубляться в мифологию.

И я поймал себя на том, что мне ситуация… нравится. Мне нравился результат. Порядок. Тишина. Ощущение, что кто-то наконец начал чистить авгиевы конюшни.

When I saw you in the room…

И ещё — где-то на периферии, совсем краем — мне было любопытно. То, как она ведёт себя с другими, её холодность и профессионализм будили во мне давно зажатое чувство — желание обладать. Не типичное собственничество, а что-то другое. Но я отгонял это.

…I was blinded by the light.

Песня соскользнула в тот самый тягучий рефрен, и на секунду мне показалось, что чужие строчки летят прямо в меня:

…and I need you here with me…

«Не нужна», — мысленно поправил я слова текста. Хорошая песня и дурная привычка — примерять чужую тоску на себя, когда и своей хватает.

Ну и ладно, подумал я, перестраиваясь в правый ряд под затихающий бит. Хороший специалист. Всё остальное — в скобки. У меня и без Алёны есть куда ехать.

Я заезжал в чужой и не чужой одновременно двор, за три месяца ставший для меня отчасти привычным — что уже начинало вызывать тревогу.

Остановившись и заглушив машину, я отстегнул ремень и повернулся к заднему сиденью, на котором лежали белые хризантемы, завёрнутые в простую, но со вкусом оформленную упаковку.

До тренировки я успел заехать за цветами. Не знаю почему, но в этот раз почему-то захотелось взять букет.

Я не хотел отношений. Совсем. Я не хотел снова открывать дверь, за которой тебя ждут, чтобы потом эту же дверь тебе захлопнули по лицу вместе с половиной жизни. Я не хотел, чтобы меня снова предали, — так что я построил систему, в которой предательство физически невозможно.

Поднявшись на лифте на четвёртый этаж современного дома, я позвонил в дверь — и мне отозвалась приятная трель звонка.

Дверь квартиры отворилась спокойно, не издав ни звука о том, что к ней кто-то подошёл: либо хорошая шумоизоляция, либо меня ждали возле двери всё это время.

Мне открылся свет квартиры, озаривший лёгкую темноту площадки, и я увидел её — такой же, как и раньше. Оливковая, с тёплым золотистым отливом кожа, тёмные брови вразлёт, пухлые губы, тёмные волосы до середины спины, убранные на одну сторону. Тонкая талия, аккуратная грудь красивой формы — не из тех, что первым делом бросаются в глаза, но из тех, что отлично ложатся в ладонь. Подтянутая, ухоженная, без единой лишней детали. На ней было простое домашнее платье, и в нём она смотрелась так же естественно, как смотрелась бы в вечернем: она вообще не умела выглядеть неуместно, это был её талант.

— Привет, — мягко улубнулась, она

— Привет. И это тебе, Кристина, — сказал я, доставая из-за спины букет белых хризантем.

— Мне? — Её брови удивлённо взметнулись вверх от этого неожиданного для такого сухаря жеста. — Красивые…

И, поддавшись порыву, она, наверное, впервые искренне поцеловала меня в губы — лёгким поцелуем, оставляя персиковый вкус на моих губах. Взяла мою руку и потянула за собой, проходя в квартиру. Я, удивлённый этим, не забыл закрыть за собой дверь.

В квартире пахло едой: пряностями, зеленью и, кажется, вином в соусе.

Пока я скидывал обувь, она провела меня на кухню, где уже был накрыт плов с бокалами вина.

— Сама готовила? — спросил я, садясь за стол.

— Сама. Рецепт новый попробовала.

— Здорово. Люблю твою готовку, она очень… уютная.

Так мы и сидели, перемежая еду ничего не значащими разговорами — о еде, погоде и тому подобном.

Абстрагировавшись, я ловил себя на мысли: Кристина была для меня удобной иллюзией отношений — тщательно очищенной от всего, что делает отношения опасными. Она встречала меня как верная жена: с ужином, тёплыми словами. Приятная иллюзия для тех, кто не знает, что она оказывает услуги эскорта. И, как подобает современной гейше, она была красива, умна и чётко руководствовалась условиями нашего договора. А одна из главных мет договора — она была только моя, и только.

Пока она со мной — других нет. Не потому что ревность — какая может быть ревность к тому, что ты не считаешь своим. А потому что делить я не привык. Пока она мне не наскучит — а всё когда-нибудь наскучивает — она принадлежит только мне.

Она приняла это условие без торга, спокойно — как принимают пункт в договоре аренды.

— Как тренировка? — спросила она, садясь напротив.

— Ренат недоволен.

— Ренат всегда недоволен.

— В этот раз по делу. Сказал, я думаю не о том.

Она чуть приподняла бровь, но развивать не стала — ещё одно из её достоинств. Она умела не лезть туда, куда её не звали. За это, среди прочего, я и платил.

Ужин, лёгкий разговор ни о чём, тёплая тишина, в которой никто никого не предаст — потому что для предательства нужно сперва что-то пообещать.

А я не обещал.

Допивая вино, я поймал её взгляд поверх стекла. Она не отвела глаз. В её взгляде не было ни вопроса, ни ожидания — она просто понимала, зачем я приехал и чем закончится вечер.

— Наелся? — спросила она, отставляя бокал.

— Более чем.

— Тогда оставь. — Она кивнула на тарелки. — Уберу потом.

Она легко поднялась и подошла, встала рядом с моим стулом. От неё пахло тем же персиком, что остался на губах в прихожей. Её пальцы легли мне на плечо.

Я взял её за руку и потянул к себе. Она опустилась мне на колени легко, привычно. Тёмные волосы соскользнули с плеча.

— Ты сегодня с цветами, — тихо сказала она с улыбкой. — Что-то случилось?

— Ничего. Просто заехал по дороге.

— Угу. — Она провела пальцем по моей скуле, явно не поверив, но допытываться не стала.

Я притянул её ближе и поцеловал. Уже не так, как в прихожей, — медленно, уверенно, из тех поцелуев, после которых разговоры заканчиваются сами собой. Её ладонь легла мне на затылок. Лямка платья соскользнула с плеча.

— Здесь? — выдохнула она.

— В спальне, — сказал я, поднимаясь вместе с ней.

Она обвила руками мою шею и жадно поцеловала — уже без той лёгкой нежности из прихожей. Персиковый запах ударил в лицо вместе с теплом её кожи. Я подхватил её под ягодицы, она обхватила меня ногами за талию, и я понёс её по короткому коридору, туда, где ночник уже отбрасывал на стену тёплую тень. Дверь спальни толкнул плечом, закрыл ногой.

В комнате горел только ночник. Я опустил её на ноги, не отрываясь от губ, и сразу развернул спиной к себе. Молния на платье прошла вниз одним движением — ткань сползла на пол. Под ним не было почти ничего: тонкие трусы и всё. Я провёл ладонями по её талии, животу, поднял выше, сжал груди — упругие, тёплые, как раз под руку. Кристина выгнулась мне навстречу, откинула голову мне на плечо.

— На колени, — сказал я ей тихо.

Она послушалась сразу. Опустилась передо мной на ковёр, расстегнула ремень, стянула брюки вместе с бельём. Взяв пальцами ствол, она начала неспешно надрачивать — медленно, снизу от корня и до вверха, большим пальцем проходясь по нижней стороне. Затем наклонилась ниже и принялась облизывать яйца: влажно, круговыми движениями языка, то забирая одно в рот, то другое, всё это время не прекращая водить рукой по члену.

От яиц она вытянула язык и аккуратно провела им от самого корня вверх по стволу — медленно, до головки. Остановилась. Полностью вытянула язык и, словно на мягкую постель, положила головку сверху.

Руки убрала, опустила вдоль тела, сама сидя на коленях и глядя на меня снизу. Но её руки на долго не остались без дела: внутри неё уже разгорался пожар секса, и вот она уже водила ладонями по своей оливковой коже — по рёбрам, по груди, задевая тёмные ареолы сосков. Всё это время мягко поддерживала языком головку, оставляя на ней блестящую слюну, которая уже тянулась тонкой ниткой, стекая на тело.

Я кивнул — разрешил ей продолжить.

Она подалась вперёд, обдала ствол тёплым дыханием и погрузила его в рот. Сначала только головку — губы сомкнулись плотно, язык закрутился снизу. Потом глубже: выпуская почти до конца и снова насаживаясь, качая головой в ровном ритме. Слюна стекала по стволу на яйца, влажный звук заполнял тишину комнаты. Я зарылся пальцами в её тёмные волосы, собрал их в горсть и чуть усилил темп. Она не сопротивлялась: щёки впали, губы натянулись, горло принимало до конца. Я двигал бёдрами ей навстречу. Она застонала на моём члене, и вибрация прошла прямо по стволу. Так продолжалось какое-то время. Я закрыл глаза, сосредоточившись только на ощущении теплоты — моментами она особенно сжимала горло на члене, давая необычное ощущение, в каком-то плане словно его хотят съесть, — и на звуках того, как тебе сосут: глотательном, свистящем всхлипе воздуха и слюны, падающей изо рта.

Решив, что пора переходить к новому, я только и сказал:

— Встать.

Поднявшуюся по команде, я толкнул её на кровать. Кристина упала на спину, волосы разметались по постели.

На её уже распухших, блестящих от слюны губках я увидел выражение похотливой суки. Последовав за ней, я стал ласкать её тело: от шеи к груди мои губы прошлись, осыпая её жаркими поцелуями. Она уже тёрлась от желания, а я не был настроен на долгие прелюдии.

Я попросту стянул с неё трусы, развёл ноги и вошёл сразу — одним толчком, до конца. Она громко выдохнула, пальцы вцепились в простыню.

Кожа у неё была горячая, гладкая, с лёгким золотистым отливом даже в полумраке. Я накрыл её собой, подхватил под колено и закинул её ногу себе на плечо — вошёл ещё глубже. Начал двигать бёдрами жёстко, ровно, без пауз. Она сжималась вокруг меня с каждым толчком: мышцы внутри пульсировали, принимали, не отпускали. Я сжал ладонью её бедро до белых следов, второй рукой — грудь, пальцами провёл по соску.

— Аххх… ммм… ещё… — выдохнула она. — Да-да, вот так…

Я перевернул её на живот, дёрнул за бёдра вверх — она встала раком, прогнулась в пояснице. Вошёл снова, уже глубже и жёстче. Удары кожи о кожу стали громче. Одной рукой держал её за талию, другой — за волосы у затылка, оттягивая голову назад.

— Ааааа… дааа… агххх… — стонала она в подушку, пальцы сминали простыню. — Мммм, да… глубже…

Я чувствовал, как она снова и снова сжимается на мне — ритмично, сильно, до дрожи в бёдрах.

Перевернул ещё раз: теперь она сверху. Кристина села на меня сама, опустилась медленно, до основания, и начала двигаться — сначала глубоко и тягуче, потом быстрее. Грудь ходила перед лицом, тонкая талия под ладонями была мокрой от пота. Я держал её за ягодицы, направлял, поднимал и насаживал обратно.

— Ааах… ммм, да, милый… — она запрокинула голову, губы приоткрыты, на шее блестела испарина. — Агхааа… как хорошо… да-да-да…

Когда темп стал срываться, я снова оказался сверху. Закинул обе её ноги себе на плечи, сложился ближе и вбивал коротко, жёстко, до упора. Она уже не сдерживала голос — стонала прямо мне в рот, когда я целовал её.

— Ааааа! Мммф… да… ещё, не останавливайся… агххх…

Внутри всё сжалось в один плотный пульс — она кончила первой, крупной дрожью, ногтями по моей спине.

— Аааааа, блядь, дааа… — вырвалось у неё, срываясь.

Я не закончил. Вышел из неё, всё ещё твёрдый, и перевернул её обратно на живот. Подтянул бёдра вверх, развёл ягодицы пальцами. Между ними блестело — кольцо уже было подготовлено: разработанное, влажное от смазки, которую она явно нанесла заранее. Я сплюнул прямо на него. Слюна стекла по сжатому входу, смешалась со смазкой. Провёл головкой, приставил, надавил.

Сначала — лёгкое сопротивление, короткое напряжение мышц.

— Мммм… ах… — выдохнула Кристина в подушку, пальцы впились в простыню. — Давай… медленно…

Я давил ровно, без рывка — и через секунду кольцо сдалось, пропустило головку внутрь. Дальше пошло свободно: я медленно вгонял ствол в её упругую задницу до самого основания, пока бёдра не упёрлись в неё.

— Аааааа… ёбаный в рот… — протянула она. — Агххх, весь… да, милый, весь сразу…

— Вот так… — выдохнул я и начал двигаться.

Сначала глубоко и протяжно, растягивая. Потом жёстче. Шлепки кожи о кожу наполнили комнату — я бил ладонью по её ягодице в такт толчкам, оставляя розовые пятна на оливковой коже. Второй рукой схватил её тёмные волосы у затылка, намотал на кулак и потянул назад — спина выгнулась дугой, задница ещё плотнее насела на член.

— Аааа! Да-да-да… шлёпай… мммм, ещё… агхааа…

Я подхватил её поперёк живота, притянул спиной к себе, не выходя. Теперь она полусидела у меня на бёдрах, насаженная до конца. Одной рукой я сжал её грудь, мял, прокатывал тёмный сосок между пальцами. Другой удерживал за волосы и поворачивал лицо к себе — целовал мокрые губы, пока вгонял хуй в её задницу короткими жёсткими толчками.

— Мммф… ааах… да, милый… трахай меня… агххх… вот так, жёстче… — стонала она мне в рот, сжимаясь кольцом на каждом движении, — горячая, узкая, полностью открытая.

Я ускорился. Шлепки стали чаще, хват на груди — жёстче. Она дрожала, снова сжималась волнами — второй оргазм накатил на неё, когда я уже был на грани.

— Аааааа! Даааа… я… агхааа, кончаю… мммм, блядь…

Я вбился до упора, прижал её к себе изо всех сил и кончил прямо внутрь — густо, глубоко, заполняя её под завязку. Толчки шли ещё несколько секунд, пока я выплёскивал всё до конца.

— Аххх… ммм… чувствую… как ты заполняешь… — прошептала она хрипло, почти без голоса.

Я вышел не сразу. Держался в ней, дыша в шею, ладонь всё ещё на её груди. Когда вытащил — из растянутого кольца медленно потекло.

Кристина опустилась лицом в подушку, тяжело дыша.

— Ааах… господи… — только и выдохнула она.

На ягодицах краснели следы от ладоней, на талии — от пальцев. Она повернула голову, глянула на меня краем глаза — спокойно, устало, без слов.

Я упал рядом. Кристина легла на спину, грудь тяжело поднималась, тёмные волосы прилипли к виску. На оливковой коже у шеи и бёдер краснели следы от пальцев. Она повернула голову, глянула на меня спокойно, без лишних слов, и только смахнула прядь с лица.

Я молча протянул руку к тумбочке — за водой. Говорить было не о чем. Всё, что нужно было сделать этим вечером, мы уже сделали.

Тишина стояла долго. Уютная, тяжёлая, пропитанная запахом пота и разгорячённых тел. Я думал, она просто уснёт. Но Кристина вдруг перекатилась ближе, положила ладонь мне на грудь — не жадно, а как-то по-домашнему, будто имела право.

— А если не только на сегодня? — сказала она в темноту. Голос был низкий, ещё хриплый после стонов. — Ты же понимаешь, о чём я. Не разбежаться  по утру А… по-нормальному. Попробовать быть вместе.

Я смотрел в потолок. Её тепло грело бок, пальцы легонько чертили что-то у меня на коже. Всё в этой ночи было хорошо — слишком хорошо, чтобы обещать, что так будет и дальше.

— Посмотрим

Она грустно усмехнулась  

— Ладно, — только и сказала. Убрала руку, отвернулась и через пару минут задышала ровно и глубоко.

Я ещё долго не спал. Слушал её дыхание, глядел, как тени от фар ползут по потолку. И где-то внутри уже понимал: то, что она предлагает, я взять не смогу. Не потому, что она плоха. А потому, что таким, как я, нельзя оставаться на одном месте слишком долго.

Проснулся ещё до того момента когда Кристина встанет.. Она лежала на животе, лицо в подушке, одна рука свесилась с края кровати. На плечах и бёдрах ещё темнели мои следы.

Я поднялся тихо. Оделся в полумраке — брюки, рубашка, ремень, — стараясь не звякнуть пряжкой. Свет не включал. Записку писать не стал: что тут напишешь. На тумбочке у выхода лежали мелочь и мой телефон — я сгрёб всё в карман и обернулся на неё в последний раз.

Спокойное лицо. Ровное дыхание. Ей будет лучше без такого ответа вслух.

Тихо повернул замок, вышел в подъезд, спустился. На улице тянуло сырой прохладой и близким утром. Я поднял воротник и пошёл прочь, не оглядываясь на её окна.

Никакого «подумаю» уже не было.

Я знал точно: сюда я больше не вернусь.

Всем привет! Новая глава уже вышла. Буду рад комментариям и оценкам а если хотите видеть главы раньше, приглашаю на мой Boosty:

https://boosty.to/evan_holt