Ощущение того, что я действительно дома, приходило медленнее, чем когда-то — ощущение жизни на корабле. Прошел месяц, а я по утрам все еще ждал гула двигателей под полом, покачивания матраса, запаха соли с балкона, которого у нас больше не было. Вместо этого за окном шумели машины, а в глубине дома звенел будильник Бренды.

На второй неделе после возвращения Бренда перебралась в гостевую спальню, сославшись на мой храп — хотя за девятнадцать лет брака он ее ни разу не беспокоил, кроме как в этот последний год. Но мне кажется, истинная причина была куда более мелкой и странной — и оттого более правдивой. Пока мы с Валери были в море, весь дом принадлежал только ей: она спала поперек нашей кровати как вздумается, оставляла включенным телевизор для компании и ни перед кем за это не извинялась; возвращаясь по вечерам с процесса Рейеса, она попадала в пространство, где распоряжалась лишь собственным временем и собой. Какая-то часть ее души поняла, что ей слишком уж нравится эта свобода, чтобы от нее отказываться. Не думаю, что она позволила бы себе признаться в этом даже самой себе. Но постель в гостевой комнате с тех пор всегда была застелена, она продолжала там спать, а я не возражал. Это решение снимало проблему, о которой мы оба предпочитали молчать, и я не собирался указывать на то, как удачно совпало время для таких перемен.

Дистанция между нами возникла не вчера — что бы ни послужило реальным поводом для переезда в гостевую. Я сам честно говорил об этом Валери, еще когда мы были в море: года два, а то и три Бренда все реже тянулась ко мне, а я позволял этому происходить. Но после возвращения домой отчуждение обострилось, превратившись из пустоты в нечто осязаемое; казалось, даже Бренда — давно переставшая пристально вглядываться в нас обоих, — порой ощущала это незримое присутствие, когда мы сталкивались в коридоре. Бренда ни о чем не спрашивала. Не думаю, что она вообще позволяла себе облекать эти мысли в слова. Но она начала наблюдать за мной с той осторожностью, с какой женщина следит за мужем, заподозрив его в измене, — и она не ошибалась. Дом перестал быть прежним; просто она ошиблась дверью.

На самом деле поступок Бренды — шаг, на который она ни за что не пошла бы, если бы хоть немного подумала о последствиях, выходящих за рамки простого избавления от храпа, — разрушил последнюю преграду, сдерживающую меня. Девятнадцать лет в моей постели была женщина, которая чувствовала, как я встаю по ночам, и сонным голосом спрашивала, куда я направляюсь. Теперь же в дальнем конце коридора была закрытая дверь, за которой работал телевизор, и жена, спавшая крепким сном и довольная тем, что у нее есть отдельная комната; а между ней и Валери не было ровным счетом ничего. Мне больше не нужно было ждать, пока дом опустеет. Нужно было лишь дождаться, когда погаснет свет.

Я дал ей обещание еще на корабле — в те утренние и ночные часы, когда дом предоставлял нам уединение, — и теперь дом давал нам такую возможность почти в любой момент, когда мы того хотели. Валери поняла всё так же быстро, как и я: ее мать переселилась в дальний конец коридора, а мы остались по одну сторону от него; та тонкая преграда, которой когда-то была Бренда, исчезла. Она ни словом не обмолвилась об этом и ни разу не привела мать в нашу комнату. Но и притворяться она тоже перестала.

В первый раз я простоял у двери Валери целую минуту, прежде чем войти. На корабле всё было просто: одна комната, одна кровать, дверь, которую не нужно было запирать. Здесь же меня и телевизор моей жены разделяли двенадцать метров коврового покрытия; под ногами была половица, скрип которой я научился обходить еще тогда, когда Валери училась в начальной школе — даже не задумываясь, откуда я знаю, какая именно это доска; а в комнате стояла детская кроватка дочери — та самая, где я годами проверял шкаф, выискивая монстров, чтобы она могла спокойно спать.

Валери услышала, как я пришел. Она тоже прислушивалась — так же, как и я: мы обе учились распознавать звуки дома по-новому. Она не зажгла лампу, ничего не сказала — просто лежала, натянув одеяло до пояса и глядя на меня в дверях, ожидая, войду ли я.

Я вошел. Закрыл дверь — так же, как закрывал ее тысячи раз, когда она была маленькой, — подошел к кровати, откинул одеяло и лег рядом. И это казалось неправильным — совсем не так, как на корабле: узкая кровать, стена, которую красила Бренда, вся эта привычная обстановка ее детства, замершая вокруг нас, — но это меня не остановило. Я знал, что не остановит.

Валери не проронила ни слова — от начала и до конца. Но когда все закончилось, она повернулась ко мне, а не от меня, — впервые в этом доме она сделала это сама, без моей помощи, — и я лежал в кровати своей дочери, а сердце колотилось так сильно, что мне приходилось считать звуки дома, чтобы успокоиться. Телевизор в конце коридора. Трубы. Холодильник, включающийся и выключающийся внизу. Домашние звуки. Теперь — наши, как когда-то звуки каюты.

Я приходил по коридору, когда в доме гас свет, и находил ее уже бодрствующей, уже повернутой к двери — двенадцатилетняя девочка лежала и ждала меня так же, как я шел к ней.

Теперь Валери проводила в своей комнате больше времени, чем раньше, — но не так, как я опасался после того случая с водой: она не пряталась и не замыкалась в себе. Скорее наоборот. Под поверхностью обычной жизни у нее кипела другая, тайная: закрытая дверь, телефон, непрерывная переписка с Алексис, тихая работа над тем, о чем никто в доме даже не догадывался.

В тот первый месяц ее подруга Мия заглядывала к нам чаще, чем за всю предыдущую весну. Поначалу я принимал это за проявление дружбы, но позже поняла: это больше напоминало поведение собаки, которая настойчиво обнюхивает место, источающее странный запах. Она знала этот дом с тех пор, как им обеим было по девять лет: знала, какая ступенька скрипит, где стоят хорошие бокалы, знала планировку так, как знаешь дом, в котором провел часть детства. А значит, она сразу замечала, если что-то в нем менялось.

Во время одного из таких визитов я видел, как она окидывает взглядом комнату для гостей. Дверь открыта, кровать застелена слишком уж аккуратно для комнаты, где никто не должен был спать; очки Бренды на тумбочке, а книга лежит на подушке раскрытой, страницами вниз. Взгляд Мии, проходившей по коридору, задержался на этом чуть дольше обычного; я видел, как у нее рождается вопрос, и как она решает, что не ей задавать его вслух. Вместо этого она просто взяла это на заметку. Вся жизнь жены тихо переместилась в комнату в конце коридора, а девочка, проходя мимо в ванную, молча зафиксировала этот факт.

Заметила она и свечу. Валери начала зажигать у себя в комнате свечу — какую-то ванильную, купленную в торговом центре, — и делала это в такое время, когда свечи обычно не жгут. Я знал, зачем она это делает. Из-за запаха, который теперь поселился в этой комнате и не выветривался, даже если окно было открыто подолгу, — тяжелого, низкого запаха того, что я оставил в ней и что постепенно выходило наружу в течение школьного дня. Девочка не станет жечь ванильную свечу в четыре часа дня просто так. У Мии не было недостающего фрагмента, чтобы сложить картину воедино. Она чувствовала лишь фальшивую ноту в воздухе да видела подругу, которая слишком поспешно переводила тему разговора.

Однажды днем я зашел к ним, неся стопку белья. На самом деле причина была не в этом. Мне просто нравилось бывать в этой комнате: я и та самая подруга, которая когда-то хранила все секреты Валери, — сидела здесь, но больше не знала ни одного из них. Валери сидела на полу, прислонившись спиной к кровати; когда я вошел, она перенесла вес с одного бедра на другое — осторожно, едва заметно: девочка, чье тело все еще ныло после утренней близости, старалась этого не выдать. Мия заметила, как та поморщилась.

— Все нормально? — спросила Мия.

— Спазмы. — Просто, чисто; ложная причина была озвучена так гладко, что вопрос не открывался, а закрывался. Спазмы бывали у каждой девчонки в школе. Никто не станет допытываться, что стоит за спазмами. Глядя на то, как она это сделала, я ощутил прилив старой гордости.

Я положил чистое белье на комод и, проходя мимо, коснулся ладонью ее затылка — жест отца, касающегося ребенка, в котором не было ничего, что можно было бы как-то особо истолковать, — и почувствовал, как она замерла под моей рукой, как сглотнула перехватившее дыхание. Для Мии это было просто прикосновение отца к дочери. Для Валери это ощущалось как натянутый поводок в присутствии свидетеля; она покорно замерла, не отстранилась и не взглянула на меня. Мия наблюдала за происходящим, сама того не осознавая, — просто уловила нечто в воздухе между нами, чего не было в прошлом году: ее подруга стала тихой, осторожной и какой-то слишком уж податливой, словно ею стало слишком легко управлять.

Чуть позже Мия спустилась на кухню попить воды, застала меня одного и задержалась на секунду дольше, чем нужно, собираясь с духом.

— С Валери всё в порядке? Ну, правда в порядке? — Это был не столько вопрос, сколько попытка девочки проверить, заметил ли единственный взрослый в доме то же, что и она. — Она просто изменилась после круиза. Стала тише. Раньше она мне всё рассказывала, а теперь как-то... — Она осеклась, смутившись, что сказала лишнее отцу своей подруги. — Наверное, ничего особенного. Просто взросление.

— У нее была насыщенная неделя, — сказал я, выдав самую простую версию — ту, что скармливал половине отдела всё лето. — Новая подруга, первое настоящее вечернее платье — всё и сразу. Дай ей время прийти в себя.

Мия кивнула — ей хотелось верить в этот ответ, даже если полной уверенности не было, — и унесла воду наверх. А я еще минуту стоял на своей кухне, думая о том, как близко она подошла к истине, сама того не ведая: использовала слова, казалось бы, безобидные — «изменилась» и «стала тише», — два самых обычных слова на свете, но попала ими точно в цель.

Больше всего Валери запоминались именно утра. Бывало, я брал её ещё до прихода школьного автобуса — прямо так, на четвереньках поверх учебников или согнувшись у края кровати под звон будильника; я кончал глубоко, не давал ей потом подмыться и отправлял вниз по дорожке — полную меня, ещё хранящую моё тепло, с рюкзаком за плечами, машущую соседке, — нести частицу собственного отца в класс, где никто и никогда бы об этом не догадался. Теперь Валери держала запас ежедневных прокладок за тампонами в ванной — там, где Бренда ни за что не додумалась бы их пересчитывать; она вела тот же тихий учёт своего белья и мусора, какой ведёт взрослая женщина, оценивая жизнь, скрытую от чужих глаз.

Иногда прокладки не справлялись ещё до того, как она выходила за дверь. Однажды я застал её, когда она уже взялась за лямку рюкзака: на светлых спортивных штанах, сзади, расплывалось тонкое серое пятно.

— Протекло, — сказал я — так же просто, как если бы заметил у неё шпинат на зубах.

— Ну да... может, не стоит наполнять меня доверху прямо перед тем, как мне сидеть в классе шесть часов? — Быстро, с ноткой резкости, которую она обычно не позволяла себе со мной, — а потом она сама осознала, что сказала, и покраснела до самых корней волос, сгорая от стыда — и за тон, и за пятно.

Я лишь усмехнулся уголком рта, не став делать ей замечание. — Может, мне нравится знать, что ты сидишь там, на четвёртом уроке, а оно всё ещё выходит из тебя. Может, в этом и есть половина смысла. — Я наблюдал, как исчезает её запал, а на смену ему приходит чувство более тёплое и одновременно более мучительное. — Хочешь, чтобы я перестал делать это по утрам — скажи прямо. Я поверю тебе в тот день, когда ты действительно будешь иметь это в виду.

Валери ничего не сказала. Вспыхнув еще сильнее, она помчалась наверх переодеваться в джинсы, а вернулась домой все той же — притихшая, как это с ней теперь часто бывало; от нее исходил — если подойти вплотную — тот самый густой, кисло-сладкий запах девочки, которая целый школьный день просидела в том, что натворил ее собственный отец, не имея возможности уединиться и привести себя в порядок. Я намеренно обрек ее на эту муку — как и на всё остальное, — и мне никогда не надоедало смотреть, как она приносит эту ношу обратно в дом, переступая порог.

Однажды утром Валери опередила меня — и, похоже, уже придумала, как выкрутиться.

Когда я вошел, она уже не спала: сидела, прислонившись к изголовью, подтянув колени к груди и покусывая щеку изнутри — явно настраиваясь на какой-то разговор.

— Сегодня фотографируют, — выпалила она быстро, еще до того, как я закрыл дверь. — Весь класс. Сначала одиночный снимок на стуле, а потом общий — все сбиты в кучу на трибунах, плечом к плечу, и Миа будет стоять вплотную ко мне... Так что нет. Не сегодня. Я не в том состоянии.

— Тогда надень темные джинсы и две прокладки. — Я потянулся к краю простыни. — Бывало и хуже.

— Господи, ты думаешь, я не пробовала? — Вот она, эта резкость в голосе, которую она никак не могла сдержать — даже сейчас, когда просила об одолжении. — Протекает, вечно протекает, и запах чувствуется... А я буду зажата среди тридцати детей, так близко, что они учуют твой... — Она осеклась, покраснела, но продолжила: — А потом сидеть на стуле, сжимая колени, и молиться, чтобы не потекло по ноге именно в тот момент, когда щелкнет затвор. И это попадет в школьный альбом. Навсегда. Мама закажет снимки, поставит один на... — Покраснела до самых корней волос. — В общем... Пожалуйста. Только не сегодня утром.

— И куда мне тогда это девать?

Валери смотрела на стену, а не на меня. — Просто позволь мне использовать рот. Кончи туда, а не в меня. Всего одно утро... Я не прошу тебя пропускать, я прошу хоть раз направить это в другое место.

Просит о милости, но умудряется подать это так, будто я ей обязан. Уголок моего рта невольно дернулся.

— Если хочешь чего-то от меня — проси нормально. Вслух и вежливо. А не так, будто это ты мне одолжение делаешь.

Валери зажмурилась. —. ..Можно мне просто использовать рот? Пожалуйста.

«Вот так правильно».

Я встал и спустил шорты; он твердо встал между нами — как это случалось каждое утро в те времена, — и я видел, как она разглядывает его вблизи и как улетучивается почти вся та решимость, с которой она вошла. Она сотни раз принимала его в себя, но ни разу не подносила к лицу.

«Сюда. На пол». Я сел обратно на матрас; Валери соскользнула вниз и опустилась на колени у меня между ног. Ее рука потянулась и обхватила его, но пальцы не сомкнулись: большой и остальные пальцы замерли, не дойдя друг до друга. Она подалась вперед и прижалась ртом к головке; губы растянулись, охватив лишь самую толстую часть, и прилипли к ней — челюсть была широко раскрыта, хотя она не взяла и дюйма.

«Глубже. Язык — снизу. Бери глубже».

Валери попыталась. Смогла взять треть длины, прежде чем головка уперлась в заднюю стенку горла; все ее тело содрогнулось — мощный, неконтролируемый рвотный позыв вытолкнул его изо рта вместе с тягучей слюной, а из глаз брызнули слезы.

«Он слишком большой, понимаешь... он не... я не могу...» Кашель, ярость, слюна.

«Бери настолько глубоко, насколько получится. Рука сделает то, до чего не достанет рот». Я собрал ее волосы в кулак, чтобы они не мешали.

Валери снова опустилась вниз, но лучше не стало: неуклюжесть, удушье, слюна стекает с подбородка на ее же обнаженные бедра, челюстные мышцы напряглись до боли, рвотные позывы при каждой попытке взять глубже — и никакого результата.

И я и пальцем не пошевелил, чтобы подтолкнуть события к следующему этапу. Валери стояла на коленях, давясь той частью меня, которую могла взять в рот; её бедра начали сжиматься и двигаться, таз совершил одно движение, словно натыкаясь на невидимую преграду, затем другое. Свободная рука соскользнула с моего бедра и потянулась между ног, но она тут же перехватила её и вернула на место. Она терлась тазом о пустоту прямо на полу моей спальни, задыхаясь от того, что было у нее во рту, и краснея от того, что не могла получить целиком, — и ненавидя и то, и другое.

Она резко отстранилась, хватая ртом воздух; с подбородка тянулась ниточка слюны, и на долю секунды мне показалось, что она сдается. Но это было не так.

«Я не могу, он слишком большой, я не могу...» — слова хлынули потоком, полные стыда и отчаяния, а рука сама собой снова потянулась между ног, словно она не могла этому помешать: «просто сделай это как обычно, просто... мне плевать, вставь его в меня...»

«Сделать что?»

«Трахни меня, ладно?» В голосе слышались всхлипы; она злилась на себя за каждое слово. «Просто трахни меня, мне плевать на эти дурацкие снимки, мне...»

Весь её план рухнул у нее же во рту всего за пять минут — а мне даже пальцем не пришлось пошевелить. Я не заставил её просить дважды.

Я поднял Валери с пола, уложил на спину, согнул ей ноги в коленях и вошел в неё одним мощным движением — до самого конца; она приняла меня — приняла всю мою длину, легко, влажно и с благодарностью, её тело поглотило то, с чем не мог справиться рот. Звук, который она издала, когда я уперся в самое дно, был совсем не похож на те позывы к рвоте — низкий, дрожащий, полный ненависти к самой себе стон; её киска сжалась вокруг меня так, словно голодала всё то время, пока она стояла на коленях и пыталась быть такой умной.

«Это то, что тебе было нужно?» — прошептал я прямо ей на ухо, уже двигаясь бедрами. — «Столько планов, а ты не продержалась и десяти минут, прежде чем начать умолять меня войти в тебя».

«Заткнись...» — слова оборвались на полуслове: я приподнял ее бедра и вошел глубоко, задев самую суть, и все ее тело отозвалось раньше, чем она успела договорить, выражая свое недовольство.

Ей было уже не до того — она забыла и про фотографии, и про подставки, и про саму причину, по которой вообще опустилась на колени. Я видел, как все эти мысли исчезают с ее лица, уступая место лишь тому, чего жаждало ее тело: бедра тянулись мне навстречу, пятки впивались в заднюю поверхность моих бедер, притягивая меня глубже; та самая девочка, что пришла с твердым намерением не подпустить меня к себе, теперь делала всё, на что было способно ее тело, чтобы я вошел в нее как можно дальше.

И когда я сказал, что сейчас кончу — глубоко, прямо туда, куда она десять минут пыталась меня не пустить, — она не стала сопротивляться и не просила остановиться. Она притянула меня к себе. Обхватила ногами у меня за спиной, притянула ближе и приняла всё до капли именно там, где, как она клялась, этого ни в коем случае нельзя было допустить; она сама кончила в тот же миг, когда я изливался в нее, и в ее крике не осталось ни капли сдерживающего стыда — а я держался глубоко внутри и отдавал ей всё, в самую глубину, где оно останется, впитается и будет вытекать обратно весь оставшийся день, вопреки всему тому, в чем она клялась утром, переступая порог.

Валери приходила в себя медленно, дрожа, и я видел, как осознание накрывало ее волнами: видел, как она вспоминает, зачем пришла и что сделала вместо этого. Ее рука скользнула между ног и вернулась влажной от меня — от того самого, чего она пыталась избежать, опускаясь на пол; и на ее лице разом отразился весь крах ее утреннего плана. У нее был выход — принять всё в рот, пока она стояла на коленях, — но ее собственное тело отвергло это и вместо того взмолилось о том, что случилось.

«О боже мой», — сказала она, глядя в потолок, маленькая и измученная. «О боже мой, я позволила... я попросила тебя...»

«Ты позволила». Я не позволил ей даже этого. «Опустилась на пол с целым планом и попросила меня вместо этого переспать с тобой. Мы оба это слышали».

Валери закрыла лицо руками, потому что больше некуда было девать эти эмоции.

Она постирала все, что могла, надела темные джинсы, надела двойную подкладку и села в автобус. И где-то около десяти утра она стояла, прижавшись к подиуму, плечо Мии согревало ее, она села на табурет, крепко сжав колени, и улыбнулась в камеру на счет три — полная своего отца и медленно изливающая его в подкладку, которая уже проигрывала борьбу, унося каждую каплю того, что она поклялась не пускать в этот спортзал, прямо в его середину. Бренда заказала распечатки и оформила эту фотографию в рамку для коридора.

Валери начинала говорить по ночам. В первые недели слова вырывались из нее надломленным шепотом — тогда всё это было еще в новинку и каждый раз повергало ее в свежий ужас. Недели через две — когда она всё еще приходила в себя, раскинув ноги так, как я их оставил, а я медленно выскальзывал из нее на простыню, — она произнесла это, глядя в потолок, а не на меня.

«Это такой ужас», — едва слышный шепот. — «То, что мы делаем. Я даже... я не знаю, почему не могу сопротивляться сильнее. Это так неправильно. Когда я чувствую, как ты кончаешь внутри меня — ну, глубоко там...» — она прикрыла лицо рукой, словно пытаясь спрятаться от собственных слов, — «...мой мозг думает: как же это возбуждает. Черт. Ненавижу это. Терпеть не могу это в себе».

Я лежал рядом, положив ладонь ей на живот и чувствуя, как под ней всё еще слишком часто вздымается дыхание, и не пытался ничего приукрасить. «Это приятно, и это неправильно, и делает это твой собственный отец — всё это правда, и всё одновременно. Это не значит, что ты сумасшедшая. Просто сейчас ты в такой ситуации».

Она закрыла глаза и позволила тому, что всё еще вытекало из нее, продолжать течь, не пытаясь пока ничем это вытереть.

Но нельзя бесконечно шептать «это такой ужас»: со временем слова стираются, теряют остроту и перестают что-либо значить. И где-то в последующие недели она нашла другой способ с этим жить. Она начала превращать всё в шутку. Позже, когда мы уже глубже увязли в этом, она сама начинала разговор — лежа и пытаясь отдышаться после близости, каким-нибудь днем, когда мы были дома одни.

«Я теперь по-другому хожу». Глядя в потолок, ровным голосом — словно констатируя факт, который давно носила в себе. — «Ты знал? Мама Мии на прошлой неделе сказала, что я теперь "держусь как взрослая". Сказала это как комплимент». Выдох носом — не то смешок, не то вздох. Она даже не подозревает, что, по сути, говорит мне: все теперь могут видеть, что ты со мной сделал.

«А они могут заметить?»

«Папа Алексис мог — он раскусил меня секунды за две, еще на той лодке, помнишь? По походке». Она повернула голову, чтобы взглянуть на меня; в глазах мелькнул тот самый мрачный огонек, который она где-то переняла у Алексис. «И дело даже не в том, как я теперь хожу. Ты изменил и то, как всё выглядит *там*, внизу. Ты такой огромный... так меня растянул, что половые губы больше не смыкаются — они вечно торчат наружу, так и остаются. И назад уже не возвращаются». Она выдохнула, и даже сейчас щеки ее слегка порозовели. «И люди замечают. Не то, что именно произошло, — но видят, что со мной что-то не так. Девчонки в школе. Учителя. И парни... Господи, парни смотрят на меня совсем не так, как в прошлом году. Словно чуют на мне запах... того, что какой-то мужчина, куда крупнее их, уже побывал там и "испортил" меня для любого, кто с ними одного размера. Они даже сами не понимают, почему пялятся. Просто пялятся». Она махнула рукой на себя. «Так что... спасибо. За это».

«Пожалуйста».

«Я не благодарю тебя». И все же уголок ее рта дрогнул. «Я стану взрослой женщиной, а походка так и останется... вот такой, а ты будешь лежать и говорить "пожалуйста"».

«Мне была нужна не походка, милая. Это просто приятный бонус».

В другой раз она завела разговор о Мие.

«Мия помешалась на одном парне из предвыпускного класса. Тайлере. Показала мне, наверное, четыре фотки с тренировки: он без майки, всё как полагается». Голос звучал ровно, пальцы теребили торчащую нитку на простыне. «А она всё твердит: "Разве он не самый горячий парень, которого ты когда-либо..." — а я смотрю и думаю: "Хм. Ладно. Парень как парень. Руки — тонкие палочки, лицо — детское". Год назад я бы сходила с ума по нему так же, как она, — умирала бы от восторга, глядя на эти фотки». Она выдохнула через нос. Теперь я смотрю на какого-нибудь бедолагу-подростка лет четырнадцати и думаю: «И это всё? Вот из-за этого все с ума сходят?»

Валери повернула голову на подушке, чтобы взглянуть на меня; в глазах всё ещё теплился тот самый мрачный, отчаянный огонек, но под ним таилось нечто более болезненное.

— Я больше даже не могу вести себя как нормальная девчонка. Сидеть и глупо вздыхать по обычному парню. Ты лишил меня этого. — В этих словах не было шутки, как бы ровно и буднично она их ни произносила. — Теперь ты для меня — эталон, мерило. Все мои ровесники на твоем фоне кажутся мелкими, недотягивающими до тебя. А ведь мне всего двенадцать — я должна быть той, кто еще ничего не знает о жизни. — Она дернула плечом, прижимаясь к простыне. — Миа поняла, что мне это больше не интересно. Она то и дело замечает, что я изменилась, стала другой, но никак не может уловить причину.

Я не стал говорить ей, что именно за это я бы доплатил, будь у всего происходящего прейскурант: за то, что она будет еще три года сидеть в школьной столовой, глядя на толпу ровесников, и ни один из них не сможет дотянуться до того, что я уже вложил в нее. Я просто отложил эту мысль в памяти, рядом с остальным, и позволил ей продолжать.

Валери даже не пыталась прикрыться. Это был первый признак — тот, о котором она сама не подозревала: девочка, действительно стыдящаяся того, что с ней сделали, не ведет себя так, как она. Она лежала, расслабленно раскинувшись на влажной простыне, широко раздвинув бедра, и ничуть не спешила скрывать себя от моего взгляда.

А посмотреть было на что. Я оставил ее опухшей и раскрытой; ее половые губы — припухшие, потемневшие и разведенные в стороны — больше не смыкались плотно, как два месяца назад, а по розовой плоти и дальше по складке бедра медленно стекали остатки моей влаги. Раньше я не мог даже ввести головку члена внутрь — ее тело тут же сковывало напряжением, она противилась проникновению. Теперь же она лежала передо мной — изможденная, открытая, — позволяя разглядывать то, во что я ее превратил; словно она сама хотела, чтобы на это посмотрели. Словно ждала оценки.

«Честно, это просто отвратительно — сколько ты в меня вливаешь». В её голосе сквозило осуждение, даже упрёк, но за этим ничего не стояло — она была слишком измотана и одурманена сексом, чтобы говорить всерьёз, — и при этом она даже не пыталась свести ноги или прикрыться. «Ты даже не ждёшь, пока вытечет предыдущая порция, и тут же вкачиваешь в меня новую. Каждую ночь. А ты такой огромный, будто даже не влезаешь, просто впихиваешь в меня силой... И на следующий день я хожу, всё внутри ноет, я всё ещё полна тобой, и пытаюсь отсидеть четвёртый урок так, будто всё нормально».

Валери называла это отвратительным, но всё это время не сводила ног — позволяя мне видеть, как она раскрыта, как с неё на простыню стекает то, что я в неё влил, — и давала мне разглядывать всё то безобразие, которое якобы вызывало у неё такое возмущение.

Я лежал рядом — мягкий и обессиленный, выжатый досуха; именно такой, каким она оставляла меня каждую ночь на протяжении целого месяца. И именно этим она гордилась больше всего — хотя и отрицала бы это до самой смерти: тем, что девчонка научилась принимать мужчину, от которого шарахались взрослые женщины, выжимать его до капли каждый раз, а наутро вставать с мыслями о том, как всё повторится снова.

«Знаю».