Глава 1. Изнанка

Чужая ладонь лежала у Ани на колене, под самым подолом, а она доливала гостю вино и не пролила ни капли. Егор смотрел на это сверху, из-за стекла. Так шло каждую пятницу. Гость говорил с соседом о каком-то тендере и гладил её, не глядя, как гладят подлокотник кресла.

Потом гость допил, поднялся и повёл её к алькову, придерживая за голую спину. Портьеру задёрнул наполовину. Из старой музыкантской ложи альков был виден весь, до складки на обивке дивана. Гость сел, расставив колени, и Аня опустилась между ними на ковёр. Он расстегнулся одной рукой, в другой остался бокал.

Гость взял её за затылок и повёл на себя, не торопясь, как подтягивают к себе за поводок. Аня упёрлась ладонями ему в колени. Сверху Егору было видно, как ходят у неё лопатки и как гость свободной рукой отвёл ей волосы от лица, чтобы смотреть.

Её лица Егор больше не видел. Только узел волос на затылке, который ходил вверх и вниз под ленивой чужой ладонью.

Первые недели от такого у него темнело в глазах. Теперь не темнело. Он стоял у стекла и расстёгивал брюки, презирая себя ровно настолько, чтобы не уйти. Когда гость внизу запрокинул голову и замер, Егор кончил в кулак и вытер руку о свёрнутую портьеру, сваленную в углу ложи.

Он давно перестал врать себе, что не пойдёт. В первые недели ещё врал: досчитаю до ста и уеду, только спрошу ключ, только постою минуту. Теперь не считал. Высаживал Аню у крыльца, отгонял машину в переулок, чтобы её не было видно со двора, и сидел в темноте до девяти, как советовал человек в жилетке. В девять шёл назад пешком, подняв воротник. Человек в жилетке встречал его в холле, как встречают постоянного гостя.

— Сегодня полный зал, — говорил он вполголоса и доставал из кармашка ключ. — Ваша супруга у второго стола.

— Спасибо, — отвечал Егор.

Благодарить за такое было дико, и он всё равно благодарил. Потом поднимался по пыльной служебной лестнице, не глядя под ноги.

Осень к тому времени перегорела. Дожди, что заливали город в день смотрин, давно сошли, по утрам лужи во дворе брались ледком, а к особняку он подъезжал уже с зажжёнными фарами.

В пятницу он подвозил её к самому крыльцу.

— Плащ тонкий, — сказал он. — Замёрзнешь.

— В зале жарко, — ответила Аня, не отрываясь от зеркальца. — Ложись, не жди меня.

— Ага.

Она посидела ещё секунду, глядя на светящиеся окна первого этажа, и вышла. Каблуки простучали по двору, тяжёлая дверь закрылась. Егор посмотрел на часы на панели: до девяти оставалось сорок минут.

По субботам она отсыпалась до полудня, а он в это время чинил на балконе то, что не ломалось. Потом она выходила на кухню в халате, домашняя, с мокрым узлом волос, и клала на стол белый конверт.

— Вот, — говорила она. — Тут и за прошлую неделю.

— Ага, — отвечал Егор и убирал конверт в ящик, не пересчитывая при ней.

Пересчитывал он ночью. В конверте лежало ровно то, что он видел сверху, переведённое в купюры. Он знал цену каждой бумажке, до последнего чужого толчка. Один раз она задержалась в дверях кухни, будто ждала вопроса.

— Егор.

— М?

Он не поднял головы от ящика.

— Ничего. Проехали.

Вопроса он не задал ни тогда, ни потом.

Дома они об этом не говорили ни разу. Молчание между ними затвердело, как те лужи, и наступать на него Егор боялся: провалишься, а под ним неизвестно что. Он знал про жену всё, что видно из-за стекла.

Из зала это стекло было зеркалом.

***

Под утро, отмывшись, Аня ложилась с краю, рядом с мужем, отвернувшимся к стене, и не спала. В эти часы к ней возвращался день собеседования. Она ждала, что он выцветет, как выцветают экзамены и очереди в поликлинике. Он не выцветал. Она сама к нему возвращалась, ночь за ночью, и не потому, что было стыдно: в тот день с ней впервые за долгое время что-то случилось. Стыдное, непоправимое. Зато с ней.

Полгода до этого её как будто выключали по одной лампочке.

— Вы прекрасный специалист, Анна, но времена сами понимаете, — сказали ей в турагентстве, вежливо и с выходным пособием.

Потом были собеседования. На каждом её оглядывали поверх резюме тем скользящим взглядом, из которого интерес уходит раньше, чем откроешь рот, и обещали перезвонить. Не перезванивали. Егор приходил со стройки серый, целовал в щёку, ел и засыпал перед телевизором. Когда-то он смотрел на неё так, что подгибались колени, а в последние годы смотрел сквозь, как на обои в прихожей. Иногда, чистя зубы, она спрашивала своё отражение, кому оно такое нужно.

А потом позвонили из клуба. Голос в трубке был гладкий и почему-то встревоженный, как будто это они боялись её упустить. Назвали оклад, и она переспросила, не ослышалась ли. Придёте? Точно придёте? Её хотели. Пусть непонятно за что, пусть за «внешние данные», но хотели, и после полугода пустоты это ударило в голову сильнее вина. В тот ливень она ехала на собеседование с тонкой папкой резюме на коленях и всю дорогу крутила на пальце обручальное кольцо.

***

Куда она попала, Аня поняла не сразу.

Маргарита, женщина с планшетом, говорила ровно и приветливо, таким голосом объясняют новенькой график отпусков:

— Внешние данные для этой должности — часть профессии. Как рост для баскетболиста. Гости смотрят на наших девушек. Иногда позволяют себе больше, чем взгляд.

Аня держала папку на коленях, как держатся за поручень в качнувшемся вагоне. Надо было встать и уйти. Дверь вон там, Маргарита сама сказала, что проводит.

Она не встала.

Потом, ночами, она спрашивала себя почему. Про деньги думать было проще всего и даже прилично: кредит за машину, долг на карте, про который Егор знал не всё. Деньги давали право остаться на стуле: я не потому, что хочу, мне просто очень надо. Но в той комнате с ней случилось то, чего она за собой не знала. Её разглядывали медленно, всерьёз, всю, а она, вместо того чтобы сжаться, выпрямила спину, и под рёбрами поднялась гордость, которой нечем было оправдаться. Смотрят. На меня. Дома так давно никто не смотрел.

— Я готова попробовать, — сказала она тогда.

Это была правда, куда полнее, чем думали в той комнате.

***

Дальше она помнила всё, до пуговицы.

Её поставили посреди ковра и велели пройтись.

— Спину прямее, подбородок выше, — командовала Маргарита ровно, как тренер на разминке. — Не торопитесь. Гости любят, когда идут медленно.

— Ноги ничего, — сказал Никита Маргарите через её голову. — Фигуру бы посмотреть.

Жакет она сняла сама, но повесить не успела: молодой, Никита, забрал его и кинул в кресло. Блузка сразу сделалась тонкой, как папиросная бумага. Никита стоял слишком близко. Она отступала на полшага, он придвигался на полшага.

Пуговицы велели расстегнуть самой. Пальцы застревали в петлях, и Никита, не дождавшись, доделал за неё, чиркнув костяшками по груди и по животу. Оставшись в бежевом лифчике, она нашла над их головами трещинку в лепнине и уставилась в неё: пока смотрю туда, меня здесь нет.

Трещинку у неё отнял старик. Борис Семёнович поднялся с присвистом в груди, подошёл и накрыл ей грудь ладонью прямо поверх чашечки. Качнул, прикидывая вес, оттянул ткань большим пальцем и заглянул. Сосок под его пальцем набух и встал. От прохлады или от чужой руки, она не знала.

— Отзывчивая, — одобрил старик. — Видал, Руслан? Уже стоит.

С этой минуты тело перешло на их сторону и отвечало им само, её не спрашивая. Руслан, сухой, которого Маргарита назвала её будущим руководителем, расстегнул лифчик сзади одним движением, как отщёлкивают скоросшиватель. Руки дёрнулись закрыться, и она заставила их опуститься. Руслан покатал второй сосок подушечкой большого пальца и продиктовал мимо неё:

— Марго, запиши. Грудь небольшая, форму держит, сосок чувствительный, реагирует сразу. По верху всё в порядке, товарный вид отличный. Возражений нет.

Про неё говорили «она», как про стул в прихожей. Грубого слова ей не сказал никто, и от этой вежливости лицо горело сильнее, чем от пощёчины: щёки, уши, шея. А ниже, между ног, начинало теплеть. Она молилась, чтобы хоть это осталось при ней.

Не осталось.

Глава 2. Прописка

Юбку с неё тоже велели снять самой. Потом повернуться спиной, нагнуться и опереться ладонями о сиденье стула. Сзади её огладили по ягодицам поверх трусиков, развели и свели. Никита присел сбоку на корточки, заглянул снизу в лицо, спрятанное между рук, и щёлкнул резинкой по бедру.

— Ноги шире поставьте, — сказал Руслан. — Ещё. И прогнитесь в пояснице. Нам видно должно быть, что осматриваем.

Она расставила ноги и прогнулась. Кожа на внутренней стороне бёдер натянулась, там, внизу, всё раскрылось и остыло на воздухе, и она поняла по этому холодку, насколько раскрылось. Сиденье стула под ладонями было скользким от её же пальцев.

Трусики он снял сам, нарочно медленно, и она переступила через них, оставшись в одних туфлях. Голая, нагнутая, ноги расставлены, чтобы не качнуться, свет сверху, а за спиной четверо одетых. Никита не бросил трусики в кресло. Поднёс к лицу и потянул носом:

— Тёпленькие уже. И не сухие.

Он не соврал.

Она текла. Стояла нагнутая, раскрытая перед чужими, и текла, и они увидели это раньше, чем она успела себе запретить. Старик провёл ладонью от колена вверх, до самых губ, и задержал там пальцы. Она сжалась, но ног не свела. Он отнял руку, посмотрел пальцы на свет и показал остальным.

Никита полез следом, без стариковской обстоятельности. Двумя пальцами растёр ей губы туда и обратно, нашёл вход, макнул.

— И правда льётся. Гля, аж по пальцам.

Чужие мужчины вслух обсуждали, насколько она мокрая, и от этого она мокла ещё сильнее.

— Пусть постоит так, — сказал Борис Семёнович, усаживаясь обратно. — Люблю смотреть, как они держатся.

— Две минуты, — отозвался Руслан, глянув на телефон. — У нас в четыре гости.

Маргарита сделала пометку стилусом.

— Пишу: реакция на прикосновение — положительная, ярко выраженная, естественная смазка обильная. Это, Анна, между прочим, комплимент вам и большой плюс в анкету, не всякая так может. Тут нечего стесняться, наоборот.

От этого «нечего стесняться» Аня и заплакала. Беззвучно, из-под зажмуренных век, и слёзы капали с кончика носа на паркет. Больно ей не было. Она плакала оттого, что тело откликалось на чужие пальцы, как давно не откликалось дома; что это нащупали и показали друг другу; и что где-то под ужасом ей это нравилось. С этим последним она не знала, что делать, и не знала до сих пор.

***

— Последний пункт, Анна, — сказал Руслан поверх её головы. — Нам надо посмотреть, как вы кончаете. Руками, при нас. Или вам на сегодня довольно.

За весь осмотр её спросили впервые, и вместе с вопросом ей дали выход: дверь, папка, дождь, машина у ворот.

— Я не смогу при вас, — сказала она в паркет.

— Сможете. — Руслан не двинулся с места. — А не сможете — в анкете прочерк, а с прочерком мы не берём. Решайте, я не тороплю.

Она смотрела вниз, между собственных ладоней, и считала про себя до трёх. На счёт «три» надо было выпрямиться, взять с кресла жакет и уйти в дверь, до которой было пять шагов.

— Смотрите, — выговорила она.

Больше её не спрашивали. Руслан велел ей выпрямиться и повернуться лицом. Она стояла перед ними голая, с размазанной тушью, и всё равно тянула шею и держала подбородок, будто осанкой ещё можно было что-то спасти.

Никита обхватил её сзади, прижал ей руки к бокам и притянул спиной к себе. Старик, кряхтя, опустился перед ней на корточки. Пальцы у него оказались сухие и тёплые. Клитор он нашёл сразу, будто знал, где искать, и стал растирать его кругами, медленно, то нажимая, то отпуская.

— Не держи в себе, деточка, — сопел он. — Мы ж по-хорошему.

— Не надо, — попросила она, впервые за день не соглашаясь. — Пожалуйста. Только не при вас.

Она держалась зубами, дыханием, пальцами ног в туфлях. Тело не удержала. Бёдра подались навстречу стариковской руке, сначала на волосок, воровато, потом смелее. Она перестала отворачиваться, зажмурилась и откинула затылок Никите на плечо. Другого плеча рядом не было.

И кончила. Без крика: сжалась в комок, задохнулась на полувдохе, и её затрясло, раз, другой, третий. Колени подломились, и не держи её Никита, она осела бы к стариковским ботинкам. Кончила молча, стиснув зубы, с мокрым лицом, при четверых, от чужой руки. Ничего постыднее с ней в жизни не случалось. А на самом дне этого позора билось что-то тяжёлое и сладкое, и его она стыдилась больше, чем голой груди.

— Годится, — сказал Руслан, застёгивая пиджак. — Реакции живые, держится в рамках, не истерит. Марго, оформляй.

— Анна, поздравляю, вы прошли. — Маргарита уже писала что-то в планшете, не поднимая глаз. — Одевайтесь, не спешите. Вы большая молодец, правда. Не каждая доходит до конца.

Аня стояла, прижавшись спиной к стене, и не могла сообразить, что ей теперь делать с руками.

Они ушли все, переговариваясь о четырёх часах и о ресторане. Никита задержался в дверях, застёгивая рубашку, оглядел её, прижавшуюся голой спиной к стене, и бросил через плечо:

— На неделе увидимся, зайка. Свыкайся потихоньку.

***

Одна в пустой комнате она сначала просто стояла. Потом будто включили звук. Она заметалась, подбирая с пола и с кресел своё, одевалась, путаясь в крючках, лицом к окну, словно из пустоты кто-то мог смотреть. Между ног было мокро, хоть отжимай. Она вытерлась своими же трусиками, как тряпкой, — насухо не вышло, — скомкала их и сунула в сумочку. Мокрое обратно не наденешь. Из зеркальца на неё глянули чёрные потёки под глазами и красные пятна на шее. В уборной в конце коридора она умылась холодной водой, заколола узел заново и тёрла щёки, пока румянец не стал ровным. К мужу надо было выйти с лицом, по которому видно: всё прошло хорошо.

Егор, думала она, сидит в машине у ворот и копается в телефоне. Так было даже легче: хоть один человек на свете ничего не знает. С этой мыслью она вышла в полутёмный служебный коридорчик, застёгивая плащ на ходу, и налетела на Никиту. Он ждал её у стены.

— Куда собралась? — Он стоял, привалившись плечом, руки в карманах. — Оформили тебя, а прописку ты не прошла. Непорядок.

— Меня муж ждёт, — сказала она, и голос сел.

— Так иди. — Он не шевельнулся, загораживая проход. — Только сначала покажи.

— Что?

— Задери юбку. Гляну, течёшь ещё или уже просохла. Руками не трону.

Дверь в холл была в конце коридора, в десяти шагах, приоткрытая. Никита её не держал. Там, в комнате, за неё решали: раздевали, велели, держали. Здесь надо было самой.

Она оглянулась на пустой коридор. Отвела полу плаща и медленно потянула юбку вверх, до самого пояса. Трусики лежали в сумочке, скомканные, и под юбкой не было ничего.

— Ноги расставь, — сказал Никита. — И разведи себе там пальцами. Я же сказал, руками не трону.

Она переступила, упёрлась лопатками в стену, чтобы не качнуться, и свободной рукой развела себя, держа юбку другой. Никита нагнулся и посмотрел близко, не вынимая рук из карманов.

— Ни фига себе. Всё блестит. — Он выпрямился. — Вытерлась, а течёт. Понравилось, значит. Скажи.

— Что сказать? — прошептала она.

— Что понравилось. Своими словами, не моими. Скажешь и пойдёшь к мужу.

Она смотрела в стену мимо его лица и не убирала ни той руки, ни другой. От собственного голоса внизу снова стало горячо.

— Мне понравилось, — выговорила она. — Как старик тёр мне клитор. Что все смотрели, как я кончаю. Я до сих пор теку.

— Молодец, — кивнул Никита. — Свободна.

Он оттолкнулся от стены и ушёл, насвистывая. Она опустила юбку. Внутри всё ещё тяжело ныло после стариковской руки, и от собственных слов, сказанных вслух в пустом коридоре, было хуже, чем от его взгляда.

Этого не видел никто. Ни те четверо, ни муж в машине.

Во дворе лил дождь. Она сунула папку под мышку, подняла над головой сумочку и побежала к фарам. Села, встряхнула мокрыми волосами.

— Ну как? — спросил Егор.

— Взяли. — Она улыбнулась быстро, одними губами. — Обещали на неделе оформить.

Он выехал за ворота. Всю дорогу она смотрела в мокрое стекло и сжимала на коленях сумочку, в которой лежали трусики.

Глава 3. Зеркало

Потом пошли пятницы.

Распорядок она выучила быстро. Где взять графин, как держать поднос, чтобы не было видно, что дрожат руки. Кто из постоянных любит, когда наливают, прижавшись бедром, а кто сразу сажает на подлокотник и кладёт ладонь на колено. Винное и тёмное платья, короткие, со спиной нараспашку, скоро сидели на ней так, будто она в них выросла. Резинок в этом доме не признавали. Таблетки ей выдала Маргарита, вместе с платьями, в том же пакете.

Обычный вечер был устроен так, что грязь в нём растворялась в вежливости. Гость обсуждал с соседом сделку, а рукой под столом гладил ей бедро, между глотком и словом.

— Стой тут, — говорил он в сторону, не глядя. — Понадобишься.

И она стояла рядом с графином, пока он договаривал про сроки. Другой уводил в альков и трахал там неспешно и сыто. Она возвращалась к столам, закалывала выбившуюся прядь и доливала дальше, и никто в зале не поворачивал головы.

К такому, оказалось, привыкают.

Однажды её увёл седой, из тех, кто в первую же пятницу положил ей ладонь на голую спину. Он не спешил и не грубил, он вообще думал о своём. Поставил её перед собой спиной, задрал платье и лениво водил пальцами у неё между ног, пока через её плечо договаривал приятелю про проценты. Договорил, отставил бокал на пол, нагнул её над спинкой дивана и начал трахать сзади, ровно и обстоятельно, как заводят часы перед сном.

Аня держалась за спинку и смотрела в стену. Всё было бы терпимо, если бы тело не подвело опять. Он задел в ней то место, от которого отзывалось, и она подалась назад, ему навстречу, прежде чем спохватилась, и задышала ртом. Испугалась, замерла. Он кончил коротко, в неё, похлопал по бедру и застегнулся. В служебном коридоре она наскоро вытерлась салфеткой, но салфетка тут мало что решала: до конца вечера у неё то и дело стекало по внутренней стороне бедра, и она ловила это ладонью на ходу, между столами. Она вернулась в зал с чужой спермой внутри и с жаром, которому не дали дойти, долила гостям и улыбнулась.

— Аня, пятый стол, — бросила ей Маргарита на ходу. — И губы подкрась.

***

А через две пятницы её в первый раз позвали не к одному.

Позвал всё тот же седой, но у портьеры её ждал не он один: рядом стоял его приятель, помоложе, с бокалом, и разглядывал её так спокойно, будто уже договорился о ней и просто ждал, когда принесут.

— Не против? — спросил приятель, глядя не на неё, а на седого.

— Она не против, — сказал седой.

Аня остановилась. Маргарита, проходя мимо с подносом, поймала её взгляд и коротко кивнула: иди.

Портьеру в тот раз не задёрнули совсем.

Седоватый сел, поставил её перед собой на колени и сам расстегнулся. Приятель зашёл сзади, поднял ей платье на спину и придержал за талию. Она успела подумать только, что стоит на коленях лицом к залу и её видно от столов, — и рот ей занял член седого.

Дальше думать стало нечем. Сзади в неё вошли, одним ровным ходом, и от этого её подало вперёд, и член вошёл ей в рот глубже, чем она собиралась пустить, и она захлебнулась, и глаза потекли. Седоватый придержал её за волосы у самого корня и не дал отстраниться.

— Вот так и держи, — сказал он ей сверху, спокойно, как говорят с собакой, которая наконец села. — Молодец.

Её раскачивали между собой, и в какой-то из ходов она начала помогать: сама подавалась назад, когда задний выходил. Кто-то в зале засмеялся, и она не поняла, над ней или нет. Задний кончил в неё, седой — ей в рот, придержав за затылок, и она проглотила, потому что выплюнуть было некуда: ковёр, платье, чужие ботинки.

Потом она стояла в раздевалке, упёршись лбом в холодный шкафчик. По бедру медленно стекала липкая полоса.

— Первый раз вдвоём? — спросила от двери Маргарита, не отрываясь от планшета.

— Да.

— Привыкнешь. Бельё выброси, оно у тебя порвано.

Бельё и правда было порвано по шву, и она не помнила когда. Она вытерлась салфеткой, поглядела на салфетку и вдруг поняла, что уже не боится, а прикидывает, сколько времени до конца вечера.

Домой в ту ночь она ехала и всю дорогу смотрела в окно такси на пустые мокрые улицы, и низ живота у неё был тяжёлый и горячий, и она знала, что дома, в душе, доведёт себя сама.

Через неделю она столкнулась с седым днём, у дверей какого-то ресторана. Он застёгивал пальто, водитель уже держал ему дверцу машины. Узнал сразу, чуть приподнял бровь и кивнул, как соседке по лестнице:

— Добрый день.

И сел в машину.

Её от этого «добрый день» бросило в краску до ушей, а следом ниже, в тот второй жар, который она уже знала по пятницам. Человек, видевший, как она подаётся ему навстречу над спинкой дивана, поздоровался с ней на улице, как с продавщицей из булочной. До угла она дошла, не чувствуя под собой тротуара.

Днём она была прежняя Аня. Варила Егору кофе, здоровалась с соседкой у лифта, оплачивала в приложении кредит, который таял от конверта к конверту. Егор перестал по ночам шевелить губами, пересчитывая, на сколько хватит. Ради этого всё и затевалось.

Но между дневной Аней и пятничной натянулась струна и звенела не вовремя. Посреди мытья посуды она заливалась краской, вспомнив чужие пальцы. Под душем, под шум воды, трогала себя и кончала стоя, упираясь лбом в кафель. А к среде тело само начинало ждать пятницы, и это пугало её сильнее любых чужих рук.

В среду ей позвонили с незнакомого номера.

— Узнала? — Голос у Никиты был весёлый. — В пятницу приезжай без белья. Проверю на входе.

— Хорошо, — сказала она и положила трубку.

Егор в соседней комнате смотрел телевизор. Аня постояла с телефоном в руке, слушая, как колотится сердце, и подумала, что до пятницы ещё два дня, а она уже согласилась.

***

Про зеркало она думала с самой второй пятницы.

Старых зеркал в тёмных рамах в зале висело несколько, между портьерами. Тем вечером она разливала у дальнего стола и вдруг почувствовала спиной взгляд в упор, так чувствует его любая женщина в метро. Выпрямилась и обернулась туда, откуда смотрели, на большое зеркало над альковом.

В зеркале была она сама, с выбившейся прядью, в тёмном форменном платье. А за отражением, в глубине стекла, на один удар сердца что-то шевельнулось и отпрянуло.

Почудилось, сказала она себе. Свет. И вернулась к гостю с графином. Но до конца вечера то и дело косилась на то зеркало, и всякий раз казалось, что из стены на неё смотрят, как из ложи в театре, а она стоит на освещённой сцене и зала не видит.

Никому она не сказала. Кому такое скажешь?

***

Узнала она через несколько недель, по глупой случайности. Посреди вечера её отправили в гардероб за чьим-то забытым шарфом, и она срезала через холл, а не пошла служебным коридором. Холл был пуст, из-за дверей зала глухо шла музыка. У мраморной лестницы, возле неприметной дверцы под маршем, стояли двое.

Человек в жилетке протягивал что-то на раскрытой ладони. Напротив, ссутулившись, в старой куртке, которую она сама зашивала на локте, стоял Егор.

— Гости сегодня шумные, — сказал человек в жилетке вполголоса. — Стойте у стекла спокойно, снизу вас не видно.

Егор взял ключ, не поднимая глаз, и ушёл в дверцу под лестницей, наверх, уверенно, как ходят по своей квартире без света.

Наверх. Туда, где за стеной старые зеркала.

Аня вжалась в тень колонны и зажала рот ладонью. Всё сошлось в одну секунду: движение за стеклом, взгляд в спину. Не почудилось. Он там. И не сегодня только, а, наверное, с первой её пятницы: поднимался по этой лестнице, смотрел сверху, как её трахают чужие мужчины, не выходил и не останавливал, а потом уходил двором, чтобы дома лечь лицом к стене до её возвращения.

Гнева не было, она потом сама удивлялась. Сначала потемнело в глазах, и пришлось опереться о холодный мрамор. Он видел. Каждую пятницу. Как она садится на чужие колени, как течёт, стонет и подмахивает. Всё, что она уносила отсюда как свою отдельную грязь, он смотрел сверху и молчал.

А следом у неё дёрнуло внизу живота, горячо и не ко времени, посреди пустого холла. Муж, который дома смотрел сквозь неё, как на обои, каждую пятницу лез в пыль и темноту, чтобы смотреть на неё. Не мог не прийти. Внизу её хотели чужие, богатые, и от этого кружилась голова. А наверху хотел он.

Шарф она кому-то отнесла. До конца вечера работала с одной мыслью, стучавшей в висках: он там, смотрит. В такси решила, что не скажет. Скажи, и он перестанет приходить, и они разойдутся по углам своего молчания уже насовсем. А так через это стекло между ними натянута нитка, первая за годы такая тугая, и рвать её она не станет.

Дома она легла рядом с ним и впервые не отодвинулась к краю. Придвинулась, прижалась и положила ладонь ему на грудь.

Он перестал дышать.

Глава 4. Годовщина

С той ночи в зале всё стало другим, хотя снаружи не изменилось ничего.

Открыто на зеркало она больше не смотрела, только вскользь, как смотрят на то, чего нельзя показать, что заметил. Зато всей спиной знала, где оно. Прятать лицо в чужое плечо она перестала: зал видел её спереди, а он сверху, и прятаться было некуда. Каждую чужую руку под подолом она теперь принимала с открытым лицом, для того, кто стоял за стеклом.

Дома она тоже стала другой. В первую же ночь после той пятницы она сама стянула с Егора одеяло.

— Ты чего? — хрипло спросил он в темноте.

— Молчи.

Она села на него верхом и опустилась сама, до конца, медленно. Он схватил её за бёдра, но задать ход она ему не дала, повела сама. На дверце шкафа у них висело старое зеркало. Она повернула голову и нашла себя в нём через плечо: своя спина, его руки на её бёдрах. И смотрела туда не отрываясь, как не отводила глаз в зале. Кончила она раньше него и так сильно, что потом не сразу смогла слезть.

— Что это с тобой? — спросил он, когда отдышался.

— Соскучилась, — сказала она в потолок.

***

В одну из пятниц у клуба была годовщина.

Маргарита предупредила ещё днём, по телефону:

— Сегодня соберутся все, кто платит за этот дом. Девочки должны быть в ударе. Ты особенно.

Гостей съехалось больше обычного. Зал гудел сыто, пахло сигарами и шампанским. К десяти у камина, наискосок от алькова, вокруг низких диванов расселись самые важные. Грузный Савва, тот, что в её первую пятницу увёл её в альков раньше всех, красный и хохочущий. Борис Семёнович со своей одышкой. Никита, который разливал всем и шумел больше всех. И с ними ещё пятеро, при деньгах и при возрасте, с расстёгнутыми воротами.

Маргарита взяла Аню под локоть и отвела к колонне.

— Сегодня ты у них. У всех. — Она поправила Ане бретельку. — Держись, ты умница. Они щедрые.

И подтолкнула её к диванам.

Перед тем как шагнуть в дымный полукруг, Аня подняла глаза к тёмной раме над альковом. Ты здесь.

Её встретили весело и по-хозяйски, как своё, давно оплаченное. Кто-то потянул за руку и усадил к себе на колено, кто-то сразу полез ладонью в вырез.

— Вот она, та самая, про которую Марго рассказывала!

Савва поманил её толстым пальцем с середины дивана. Она пересела к нему. Он задрал ей платье до пояса, огладил бёдра тяжёлой ладонью и крякнул, нащупав, что под платьем ничего.

Платье стянули через голову и бросили на спинку дивана. Она осталась голая среди одетых, как на смотринах, только их было не четверо, а вдвое больше, и никто ничего не записывал.

Мужчины поднимались, обступали её, расстёгивались. У кого член уже стоял, у кого только наливался. Её поставили на четвереньки на ковёр между диванами. Никита присел рядом, развёл ей колени шире и показал остальным:

— Гляньте, ещё никто не тронул, а у неё уже блестит.

Она текла, и не от их рук. Оттого, что вокруг сомкнулись чужие тела и чужой смех, что всё решили за неё, и что сверху, из-за холодного стекла, на неё смотрел муж.

Савва тяжело, с сопением, опустился сзади на колени, ухватил её за бёдра и вогнал член одним толчком, до конца. Она вскинула голову, и из горла вырвался короткий сорванный звук. Никита встал на колени у её лица, сгрёб её волосы на затылке и поднёс член к губам:

— Открывай.

Она открыла. Каждый толчок Саввы подавал её вперёд, насаживая ртом на Никиту до самого горла, а тот держал её за затылок и назад не пускал. Глубину и темп решала уже не она. Её качали между двумя, как общую вещь.

— Не гони, — сказал Никита Савве через её спину. — Придержи, дай подольше.

— Держите её кто-нибудь, — сказал Савва. — Ползёт вперёд.

Чьи-то руки легли ей на плечи и упёрли на месте.

Савва послушался Никиту и пошёл медленнее, длинными ходами. Двое чужих мужчин деловито договаривались, как ловчее ею пользоваться, и от этого у неё тянуло внизу живота сильнее, чем от самих толчков. Она замычала вокруг члена, слыша, как хлюпает у неё во рту.

Слышала она в те минуты всё сразу, и это оглушало сильнее рук: влажные шлепки сзади, собственное мычание, шорох ковра под чьими-то коленями, звон бокала о бокал над головой, чей-то ленивый смех в стороне и совершенно будничный разговор про машину, который двое вели, дожидаясь очереди.

Внутри было горячо и тесно. Она чувствовала каждый ход Саввы отдельно, до самой глубины, где становилось уже слишком, и там, где слишком, тянуло вниз, к клитору, тупо и сладко.

Савва кончил в неё, дёрнувшись всем весом, и отвалился. На его место тут же опустился следующий. Ему бросили салфетку, он мимоходом обтёр её между ног, кинул салфетку на ковёр и вошёл.

— Не спеши, ещё половина не пробовала, — сказал кто-то над ней.

Потом её подняли на диван и уложили на спину. Двое по бокам держали ей ноги под колени, ещё двое встали у изголовья и вложили ей в ладони свои члены, и она дрочила обоим, глядя в лепной потолок и не разбирая, кто сейчас в ней.

Работала она теперь сразу в четыре стороны и скоро перестала разбирать, чья где рука. Правой водила быстро, как просили, левой едва успевала, кто-то поворачивал ей голову к себе, кто-то гладил живот. Тело жило само: колени дрожали, живот подбирался, и каждый раз, когда в неё входил новый, внутри сжималось вокруг него без всякого её участия.

— Гляди, как её колотит, — сказал кто-то сверху. — Ей же нравится.

Потом её пересадили. Один из гостей развалился на диване, её усадили на него верхом, спиной к нему, лицом к залу, и насадили на член, и он повёл её за бёдра вверх и вниз. Она откинулась ему на грудь, раскрытая, видная всем. Сосед по дивану придвинулся вплотную, стиснул ей грудь и заговорил в самое ухо:

— Весь зал на тебя смотрит. Видишь? Все смотрят, как ты на чужом хуе скачешь.

Она зажмурилась. Сосед, не переставая шептать, взял её двумя пальцами за подбородок и не дал спрятать лицо в плечо:

— Глаза открой. Пусть видят твоё лицо.

Она открыла. Поодаль, над бокалами, стоял десяток спокойных мужских лиц, и все разглядывали её. Оттого, что её заставляли видеть, как на неё смотрят, у неё обмирало внутри слаще, чем от члена.

Её не мучили и ничем не грозили. Шлёпали по заднице, весело и мимоходом, пересаживали с колен на колени. Никита, проходя мимо с бутылкой, объявил на весь угол, что так, как она, в этом доме не сосёт никто, и мужчины засмеялись. От этого лёгкого, будто в шутку, унижения ей полагалось сгорать, а она ждала следующего.

Маргарита прошла мимо с подносом, глянула на неё через головы и сказала кому-то в сторону, что шампанское в углу заканчивается.

Борис Семёнович с кресла не вставал. Он поманил её пальцем, и она слезла с дивана и доползла к нему на коленях по ковру. Старик расстегнулся, положил её ладонь себе на член и, отдуваясь, смотрел, как она ему дрочит.

— Вот умница, — приговаривал он. — Я ж говорил — отзывчивая.

От этого «отзывчивая» ей стало так же горячо, как в тот первый день под его пальцами.

Она кончила посреди всего этого дважды, оба раза коротко, сжавшись и стиснув зубы, под их одобрительный гогот. И оба раза вскидывала глаза вверх, к тому зеркалу, в темноту за стеклом. Ему.

Кончали они кто куда: в неё, ей на живот, на грудь, на лицо. Сперма стекала у неё по щеке к губам, и она слизывала её и глотала, потому что так было проще, чем стирать, и потому что за этот вечер перестала отделять «нельзя» от «можно».

Потом её спустили с дивана на ковёр, к своим ботинкам, и потянулись за бокалами и сигарами, снова о делах, о деньгах, как отставляют пустую тарелку. Она лежала у их ног, голая, залитая чужой спермой, и слушала над собой разговор про новый склад. Раздавленной она себя не чувствовала. Она чувствовала себя живой.

Она лежала на ковре и открыто, в первый раз за все эти пятницы, долго смотрела вверх, в зеркало. И сказала туда одними губами короткое слово, которого в зале не услышал никто.

***

В раздевалке Маргарита подала ей полотенце и белый конверт, толще обычного.

— С годовщиной, — сказала она без улыбки. — Восемь человек, Анна. Такое не каждая тянет.

Аня держала конверт двумя пальцами, боясь испачкать. В зеркале над раковиной стояла растрёпанная женщина с подтёками на груди и красными пятнами на шее, и женщина эта была довольна собой.

— Душ в конце коридора, — сказала Маргарита от двери.

— Я дома, — ответила Аня.

Глава 5. Первый снег

Наверху, за стеклом, Егор в ту ночь ни разу не притронулся к своему члену.

Он стоял, вцепившись в пыльную раму, и смотрел, как его жену ебут по кругу восемь чужих мужчин. Ни ножа под рёбрами, ни горячей волны, к которым он привык за эти пятницы, не было. Была глухая звенящая пустота. Смотрел он не на то, что с ней делают, а на её лицо. И видел на нём то, чего не видел ни разу за все годы, даже в первую их влюблённость: ей это было нужно. Она не терпела тут ради конверта. Она была живая и распахнутая, она нашла здесь что-то, чего он ей не дал и не сумел разглядеть.

А потом она подняла лицо и посмотрела прямо в зеркало. Прямо ему в глаза, сквозь стекло, которое он считал глухим. Губы у неё блестели от чужой спермы. Слово она выговорила медленно, так, чтобы его можно было прочесть по губам даже отсюда, сверху, через ползала.

— Смотри.

Она знала. Может быть, давно. Знала, что он здесь, смотрела на него и говорила ему «смотри». У Егора подкосились ноги. Он сполз спиной по стене на пол, в пыль, и сидел, обхватив голову, и зубы у него стучали. Где кончается его позор и начинается любовь, он уже не понимал.

***

Домой в ту ночь она приехала раньше него.

Обычно выходило наоборот: он уходил двором, пока она переодевалась, гнал через ночной город и ложился лицом к стене за полчаса до её такси. Но в ту ночь он долго сидел на полу ложи, и человеку в жилетке пришлось заглянуть дважды, прежде чем он встал. А она не пошла в душ. Наскоро обтёрлась салфетками, оделась и вызвала машину. За окном такси в свете фонарей кружилось что-то белое, редкое, неуверенное. Первый снег садился на мёрзлый асфальт, таял и садился снова, всё гуще.

Притворяться спящей она не стала. Включила на кухне свет, села к столу лицом к чёрному окну и стала ждать. Сегодня он не успеет лечь раньше неё. Сегодня он войдёт и застанет её здесь, при свете. Страшно ей не было.

Он вошёл под утро. Увидел свет на кухне и её за столом и остановился в дверях, серый, в куртке с зашитым локтем, мокрой от снега. По тому, как он застыл, она поняла: он тоже знает. Что она сказала ему «смотри». Что стекло не спасло.

Они долго молчали. За окном шёл снег.

— Давно ты ходишь? — спросила она наконец. Без упрёка. Ей правда надо было знать.

Он сел напротив, не снимая куртки, и положил руки на стол.

— С первой пятницы. — Помолчал. — И раньше. Со смотрин.

— Как со смотрин?

— Я привёз тогда твою вторую папку, с дипломом и трудовой. Ты её в машине забыла. — Он смотрел на свои руки. — Меня посадили ждать в курительной. А там дверь, застеклённая, и щель. Я всё видел, Аня. Как ты сказала «я согласна». Как тебя раздевали. Как ты от старика... при них.

Она сидела не дыша. Не с первой пятницы. С первого дня. В ту самую минуту, когда она думала, что он один на свете ничего не знает, он стоял в нескольких шагах за стеклом. Знал, когда спрашивал в машине «ну как?». Знал, когда она подвинула ему через стол первый конверт.

— И ты, — медленно проговорила она, — когда я спросила, соглашаться ли, сказал «соглашайся».

— Сказал.

— Почему?

— Потому что видел, как ты там сидела и думала. Не бежала, а думала. — Он поднял на неё глаза. — Я должен был войти и увести тебя за руку. Три раза мог войти. И не вошёл. А потом сказал «соглашайся», потому что я тоже... — Он не договорил. — Не лучше я тебя, Аня. Может, хуже.

От этого «не лучше» с неё сошла тяжесть, которую она носила всю осень, тяжелее долгов: что испорченная тут одна она, а он чистый, обманутый, и однажды всё вскроется, и он посмотрит на неё, как смотрят на грязь. Не посмотрит. Он и так смотрел, каждую пятницу. И приходил снова.

— Скажи сама, сколько их было, — попросил он, не поднимая головы.

— Восемь.

Он считал их сам, всех до одного, но ему зачем-то надо было услышать это её голосом. Он кивнул, будто она сказала, сколько стоит хлеб. Потом всё-таки спросил:

— И тебе было хорошо?

— Да, — сказала она. — Было.

***

Она обошла стол и села к нему на колени, лицом к лицу. Он уткнулся ей в грудь, и она почувствовала, как ходят у него плечи. Она держала его голову обеими руками и не плакала.

— Я знала, что ты там, — сказала она. — С того вечера, когда увидела, как тебе дают ключ. Я всё делала, зная, что ты смотришь. Ты понимаешь? Всё. — Она отстранилась и обхватила его лицо ладонями. — Ты в последние годы глядел сквозь меня, Егор. А там увидел. Последние недели я туда не за деньгами ходила.

— Когда ты поняла? — спросил он.

— Когда меня послали через холл за чьим-то шарфом. Ты стоял у лестницы, и тебе давали ключ. — Она усмехнулась. — Ты и не оглядывался. Ходил там, как у себя дома.

— Я думал, ты меня не видишь.

— Я тебя спиной чувствовала. Раньше, чем увидела.

Он поднял на неё глаза и вдруг вдохнул глубже. От неё пахло сигарами, чужим одеколоном и чужой спермой. Она не отвернулась.

— Я не мылась, — сказала она. — Хотела, чтобы ты знал, какая я пришла.

Он расстегнул на ней плащ. Под ним было наспех натянутое платье, без белья, и на шее у неё засохла белёсая дорожка. Член у него встал, и она почувствовала это бедром сквозь джинсы.

— Не здесь, — выдохнул он.

— Здесь. И смотри на меня. Близко смотри.

Она сама расстегнула ему джинсы, приподнялась и опустилась на него. Внутри у неё было скользко от чужой спермы, и он вошёл до конца сразу, без всякого сопротивления, и замер. По его лицу она увидела, что он понял почему. Он зажмурился.

— Глаза, — сказала она.

Он открыл. Внутри у неё всё ныло после этой ночи, и от того, как её распирало теперь, шло тепло по всему низу живота. Она двигалась на нём медленно, держась за спинку стула, и не отводила взгляда. Стул скрипел на каждом ходу. Он держал её за бёдра и смотрел, как у неё приоткрывается рот, как краснеет шея над воротом, и между ними впервые за всю осень не было стекла. Кончил он быстро, вцепившись ей в спину, со стоном, который глушил ей в плечо. Она кончила следом, не закрывая глаз, глядя ему в лицо.

Слезать она не стала. За чёрным окном понемногу проступал белый двор.

— А если бы я тогда вошёл? — спросил он в темноту за окном. — В ту дверь, на смотринах.

— Я бы умерла со стыда, — сказала она. — И мы бы сейчас не сидели тут.

Он помолчал.

— Я больше туда не пойду, — сказала она. — Долги почти закрыли, остальное добьём сами. — Помолчала. — Не потому что совестно. Просто незачем. Ты уже видел.

Он кивнул. Радости в этом не было, и того лёгкого облегчения, какое бывает, когда беда кончилась, тоже. Тех двоих, что когда-то расписывались в загсе, больше не существовало, и назад дороги не было. Но они узнали друг про друга самое дно и не отвернулись. Любовь, которая у них теперь осталась, была не та, с какой начинают, а тяжёлая и много знающая, и заплатили они за неё всем, что было раньше.

За окном валил снег, уже настоящий, и ложился не тая: на двор, на машины, на замёрзшие лужи. Аня смотрела на него через плечо мужа и думала о полутёмном коридоре. О том, как Егор уже сидел в машине, а она задирала юбку перед одним Никитой и говорила вслух, что ей понравилось. Единственное за тот день, чего он не видел. И не узнает. Пусть у неё останется хоть что-то только её. Не всё же отдавать даже тому, с кем спустилась на самое дно.

Она прижалась щекой к его виску и молчала. Он молчал тоже. Так они и сидели вдвоём на одном кухонном стуле, а снег за окном шёл и шёл, укрывая город, и было тихо, и грустно, и хорошо.