Глава 3: Новая глубина

Ночь сгустилась за окнами — глухая, беззвездная, какая бывает только в конце осени, когда небо превращается в черное одеяло. В спальне уже не горели свечи. Михаил вытер пропитанные воском блюдца влажной тряпкой и поставил их на подоконник. Запах догоревшего фитиля висел в воздухе, смешиваясь с запахом пота и того, другого, чужого, который все еще не выветрился.

Майкл ушел полчаса назад. Попрощался коротко, по-деловому, но перед уходом снова положил ладонь на плечо Михаила и сказал: «Звони». Словно они были старыми приятелями по рыбалке, а не мужчинами, только что разделившими женщину на супружеской кровати.

Света лежала на спине. Простыни сбились в ком у нее в ногах. Она не стала одеваться — так и лежала голая, влажная, разгоряченная, глядя в потолок. Михаил лег рядом. Молчание длилось и длилось, наполненное не неловкостью, а чем-то другим — каким-то новым веществом, которое они еще не научились называть.

— Извини, — сказала Света. Голос прозвучал сипло, надорванно, но отчетливо.

Михаил повернул голову на подушке. В полутьме он различал только контур ее профиля — лоб, нос, чуть приоткрытые губы.

— За что?

— Когда я попросила тебя поцеловать меня... — она запнулась. Сглотнула. — Я не подумала. У меня во рту только что был его член. Я не должна была просить. Это было... не знаю. Неправильно.

Михаил промолчал.

Света повернулась к нему. Он чувствовал ее дыхание на своей щеке — горячее, частое. Она волновалась.

— Расскажи мне, — прошептала она. — Что ты почувствовал?

Он не ответил сразу. Перед глазами мелькнула картинка: ее язык в его рту, мокрый, горячий, с едва уловимой терпкостью. Чужой химией.

— Я не знаю, — честно сказал он.

— Нет, знаешь. — Света приподнялась на локте, нависла над ним. В темноте блеснули ее глаза. — Тебе было противно? Или приятно? Ты не отстранился. Ты целовал меня так, как не целовал уже много лет. С такой... страстью. Я помню.

Михаил закрыл глаза. Он тоже помнил. Помнил, как прижался к ее губам с голодом, который удивил его самого. Помнил, как язык скользнул глубже, ловя терпкий, чужой привкус. Помнил, как член дернулся в мокрых брюках.

— Не было противно, — выдохнул он наконец.

Слова упали в темноту и остались лежать между ними. Света замерла.

— Не было противно, — повторил он, будто пробуя эту мысль на вкус. — Я сам не понял как. Но точно не противно.

Внутри Светы что-то дрогнуло. Где-то внизу живота, там, где еще несколько часов назад был его член — не мужа, а другого, черного, огромного, — запульсировало тепло. Ему понравилось. Михаилу понравился вкус чужого мужчины. Он не сказал этого прямо, но она поняла. Поняла раньше, чем он сам.

— Значит, было приятно, — сказала она тихо. Не спросила. Констатировала.

Михаил молчал. В груди что-то сжималось и разжималось. Приятно. Да, пожалуй. Он вспомнил свой язык на ее губах, вспомнил, как гонялся за ускользающим вкусом — и вдруг перед глазами встала другая картина. Тот самый член. Черный, длинный, влажно блестящий в свете свечей. Головка, натягивающаяся до глянца. Капля смазки на кончике.

Он представил ее вкус.

Испугался. Резко, остро, до холодка в затылке. Он же мужчина. Муж. Отец. Это неправильно. Это...

— Миша? — Света заметила, как напряглось его тело. — О чем ты думаешь?

Он покачал головой. Но она уже села на кровати, повернулась к нему полностью, положила ладонь на грудь — туда, где колотилось сердце.

— Расскажи мне. Ты думал о нем? О его члене?

— Света...

— Расскажи. — Ее голос стал другим — ниже, гуще, с какой-то новой интонацией, которой он раньше не слышал. — Ты целовал меня и чувствовал его вкус. Тебе понравилось. Признайся.

— Да. — Слово вырвалось раньше, чем он успел его остановить. — Да, мне понравилось.

Внутри Светы все затрепетало. Ему понравилось. Она сама не понимала, почему это так возбуждает. Но низ живота наливался горячей, пульсирующей тяжестью, и соски твердели, и дыхание сбивалось. Она смотрела на мужа — на его сильную челюсть, на седые виски, на морщинки у глаз, знакомые до последней черточки, — и видела в нем что-то новое. Что-то, чего не существовало еще сегодня утром.

— А сам член? — услышала она собственный голос. — Ты хотел бы узнать его вкус? Напрямую?

Михаил замер. Воздух в спальне сгустился до плотности воды. Каждое слово давалось с усилием.

— Ты хочешь, чтобы я... пососал его член?

— Я ни к чему тебя не принуждаю. — Света говорила быстро, сбивчиво, будто боялась, что он отвернется. — Но если тебе захочется... если тебе станет интересно... я пойму. И меньше любить не буду. Никогда. Слышишь?

— Зачем ты это говоришь? — голос Михаила дрогнул. — Ты хочешь меня унизить?

Света покачала головой — решительно, резко.

— Это не унижение. Я люблю тебя. Я хочу тебя. Всего, целиком, с любыми желаниями. Я просто подумала... если тебе понравилось... может, ты захочешь попробовать. Узнать. Почувствовать. — Она облизала пересохшие губы. — Я не знаю, почему меня это заводит. Но заводит.

Он смотрел на нее и не узнавал. Та же женщина, с которой он прожил двадцать два года. Та же родинка над левой бровью. Тот же шрам на запястье — порезалась в юности. Но глаза — глаза были другими. В них горело что-то хищное, голодное, новое.

— Ты этого хочешь? — спросил он. — Увидеть меня с его членом во рту?

— Да. — Она не отвела взгляд. — Но только если тебе самому хочется.

Михаил закрыл глаза.

И картинка вернулась — ярче, четче, настойчивее. Член Майкла. Красивый. Он не мог подобрать другого слова. Действительно красивый — длинный, гладкий, с бархатистой головкой. Он попытался представить его во рту — тяжесть на языке, растяжение губ, терпкий вкус, тот самый, который он уловил в поцелуе. Что-то в груди сжалось — не от отвращения, нет. От возбуждения, смешанного со страхом, стыдом и... любопытством. Жгучим, невыносимым.

— Хорошо, — он выдохнул. — Я попробую.

Света всхлипнула. То ли от облегчения, то ли от возбуждения, то ли от того и другого сразу. Ее пальцы вцепились в его плечи. Она подалась вперед и впилась в его губы — жадно, неистово, как будто это был их первый поцелуй и последний одновременно. Михаил ответил — так же голодно, так же слепо, запуская руки в ее растрепанные волосы.

Она опрокинула его на спину. Забралась сверху — тяжелая, горячая, мокрая там, внизу. Член Михаила уже стоял, упираясь ей в живот. Света насадилась одним движением — глубоко, до упора. Застонала громко, не сдерживаясь.

— Ты мой, — шептала она, двигая бедрами. — Мой. Ты поцеловал меня после него. Ты попробуешь его. Мой.

— Твоя, — отвечал он, сжимая ее ягодицы. — Только твоя.

— Скажи еще раз.

— Я попробую. Ради тебя. Ради нас.

Света закричала. Коротко, хлестко, и кончила прямо в этом движении — сжавшись вокруг него, вцепившись ногтями в его грудь. Михаил перевернул ее на спину, вошел снова и двигался — быстро, жестко, глядя в ее распахнутые глаза. Ее лицо было тем самым — запрокинутым, раскрасневшимся, с искусанными губами. Тем, о котором он мечтал. Тем, ради которого все затевалось.

И когда он кончил — с рыком, с дрожью, выплескиваясь глубоко внутрь, куда еще недавно изливался другой, — в голове мелькнула последняя связная мысль: это только начало. Начало того, о чем он даже не подозревал.

Они лежали обессиленные, сплетенные, мокрые. За окном начинало сереть. Света уткнулась носом в его шею и пробормотала:

— Я позвоню Майклу завтра.

Михаил погладил ее по спине.

— Позвони.

— Ты не передумаешь?

Он помолчал. Потом усмехнулся в темноту:

— Я уже.

Света подняла голову, заглянула ему в лицо, и в ее усталых, счастливых глазах он увидел отражение того же страха и того же предвкушения, которые сейчас раздирали его самого пополам.

— Ты удивительный, — сказала она. — Двадцать два года прожили, а я только начинаю тебя узнавать.