Спустя несколько веков после того, как объединенное человечество вырвалось за пределы Солнечной системы, на отдаленной планете на другом краю галактики возникла земная колония. Планета была почти точной копией Земли: отличалась от своих безжизненных соседок кислородной атмосферой, комфортным теплым климатом земных субтропиков и природой, очень близкой к земной. Она давала обилие разнообразных съедобных плодов, что исключало необходимость борьбы за физическое выживание. И это сыграло с поселенцами злую шутку.

Когда связь с Землей и более близкими к ней колониями вдруг навсегда прервалась, земное поселение начало стремительно деградировать. Со временем были утрачены все научные знания и технические навыки, и поселенцы постепенно пришли к уровню раннего Средневековья. Постепенно забылись все воспоминания о Земле и о прошлом, а также научные и технические термины. Теперь общество дальних потомков землян напоминало племена франков до эпохи Хлодвига, одного из сокрушителей осколков Римской империи. Во главе поселения стоял выборный Совет Старейшин.

Но земные поселенцы были не единственными обитателями этой планеты.

Здесь существовала еще и другая гуманоидная цивилизация, представители которой физически ничем не отличались от землян. В этом социуме господствовал матриархат. Института семьи не существовало, высшей кастой были женщины-амазонки, на вершине пирамиды которых находилось сословие жриц, а мужчины были презираемой и угнетаемой кастой секс-рабов. Их использовали для тяжелого труда, сексуальных утех по желанию амазонок и продолжения рода последних, а в конечном итоге – для положенных регулярных жертвоприношений в Тайном городе. Продолжительность жизни мужчин была невысокой, поэтому в социуме существовал их постоянный дефицит. Бывало, что один мужчина становился собственностью сразу нескольких женщин, что порождало между ними частые раздоры.

Нетрудно догадаться, как амазонки отреагировали на появление непрошеных соседей. Они стали совершать набеги на поселение землян, похищая и угоняя мужчин для превращения их в секс-рабов. Поселенцам пришлось защищаться, и это открыло эпоху кровопролитных войн.

И надо сказать, что войны эти складывались для землян не особо удачно. Причиной тому было сидевшее в генах джентльменство, которое невозможно выбить и за века. Земные мужчины-воины всячески старались не убивать амазонок и не причинять им увечий, а только отогнать или взять в плен. Такой подход стоил поселенцам немалого числа проигранных сражений, погибших и угнанных в плен бойцов.

Каждому захваченному в плен землянину в лагере амазонок предстоял унизительный ритуал обращения в секс-раба. Его ставили на колени перед сидевшей на скамье его победительницей, заставляли омыть ей ноги из кувшина и надеть на них сандалии. После чего амазонка надевала незадачливому поселенцу на шею позорный ошейник раба и уводила его в свою палатку. Долгой жизни этот новый статус ему не сулил.

Особую ненависть амазонки вызывали у женщин-землянок, часть которых кардинал Хорхе-Гарсия де Тимонеда сумел объединить в орден Пресвятой девы Марии.

Они носили длинные до пят черные платья с вышитыми на груди белыми крестами и во время осады поселения амазонками яростно помогали своим мужьям, оборонявшим стены, с каким-то сладострастным удовольствием выливая кипящую смолу на головы штурмующим цитадель воительницам. В свою очередь, амазонки-арбалетчицы, обстреливая стены, в первую очередь старались выцеливать именно фигуры в черных платьях с белыми крестами, а воинов – уже во вторую. Взаимная ненависть между женщинами – штука страшная.

Плененных амазонок, предназначенных для обмена, мужчинам-поселенцам приходилось буквально спасать от растерзания своими женами и невестами.

Но прошло время – и обе стороны поняли тупиковость этих войн, уносивших множество жизней, но не приносящих никому окончательной победы. Был заключен мир, хотя цивилизации остались чуждыми друг другу, но ни о какой торговле и иных контактах и речи идти не могло. Стороны лишь вынуждены были терпеть друг друга, поэтому мир оставался хрупким и готовым рухнуть при любой чьей-то оплошности.

И такая оплошность была допущена.

В сумраке под сводами гигантских террас, где чужое светило, пробиваясь сквозь деревья и каменные иглы, дрожало в неровном танце, вознёсся над россыпью каменных лотосов и змеевидных бастионов Тайный город – священное место цивилизации амазонок. Его стены хранили в толще камня истории о забытых богинях и героинях, батальные сцены и мощные фигуры древних воительниц, в былые времена силой и навсегда покоривших мужчин планеты, а потом застывших в вечном движении. Три уровня террас главного святилища, уходящие ввысь, напоминали мифическую гору, а пять башен на вершине — её пики, обитель высших существ. Постепенно каменные изваяния обросли мхом и кустарниками, но продолжали хранить отголоски мифов о происхождении этого мира.

И этот Тайный город служил для совершения жрицами древних мистических обрядов, включая человеческие жертвоприношения. Вход туда для остальных был строго запрещен. Но если наказание за нарушение запрета для амазонок, не входящих в сословие жриц, было относительно «мягким» – порка плетью, огромный штраф и долгие принудительные работы – то для любого мужчины это преступление каралось немедленной смертью. Попасть в Тайный город он имел право только в качестве объекта на жертвенном алтаре.

Почему-то это не остановило двух восемнадцатилетних распиздяев из земного поселения – Андрея и Ивана. Одержимые нездоровым любопытством, они по заросшим тропам подъехали к Тайному городу на самодельных велосипедах, проникли внутрь и начали осторожно перебегать от укрытия к укрытию, приближаясь к главному храму.

И почти в лоб столкнулись с двумя жрицами, которых звали Белузир и Монзерат.

Андрей и Иван бросились наутек, а бегать быстро они оба умели. Пока жрицы кричали во весь голос, призывая охрану Тайного города, оба распиздяя добежали до своих велосипедов и умчались. Погони за ними быть не могло, потому что охрана Тайного города лошадей не имела.

Но уже на следующий день к Совету Старейшин земного поселения явилось посольство от Совета Жриц, которое категорично потребовало выдачи обоих преступников для совершения казни. То есть, скорее всего – в виде жертвоприношения. В ином случае – война.

Невозможно было представить себе более худшего положения чем то, в котором оказались правители землян. Новая война была абсолютно недопустима, но выдача виновников означала бы для старейшин потерю лица и вендетту со стороны семей Андрея и Ивана. Второе перевесило, и они озвучили свой ответ – отказ.

Теперь в столь же сложном положении оказались посланницы. Для Совета Жриц война тоже была неприемлема, но отказ от требования приводил к потере лица уже для правительниц амазонок.

Поэтому в течение нескольких часов стороны все же пришли к компромиссу, позволяющему избежать войны ценой наименьших издержек для каждой. Было условлено, что Андрей и Иван сойдутся с Белузир и Монзерат, жрицами, которые застигли их на месте преступления, в обнаженном борцовском двойном поединке, который решит их судьбу.

Тот из них, кого жрица сумеет одолеть и изнасиловать, будет уведен ею в качестве секс-раба, но победительница перед этим принесет клятву не подвергать его казни и не ускорять его смерть путем более жестокого обращения, чем с другими рабами.

Тот же, кто сумеет либо побороть жрицу, либо просто не стать изнасилованным, а то и сам ее изнасиловать, получает прощение, а от требования о его выдаче Совет Жриц откажется.

Местом двойного поединка предполагалось сделать поляну недалеко от поселения землян, способную вместить огромное количество зрителей. И амазонки сумели настоять, чтобы данный двойной поединок был публичным: это преследовало явную цель продемонстрировать поселенцам унижение их соплеменников, потому что победа явно ожидала именно жриц. Но и Совет Старейшин возражать не стал, только уже из собственных соображений: так его члены могли застраховать себя от подозрений, что обоих парней выдали амазонкам тайно и по сговору.

На том и порешили.

Проблема для Андрея и Ивана заключалась в вопиющем неравенстве сил. У амазонок каста жриц пополнялась за счет тщательного отбора, попадали в нее самые сильные из них и умелые в воинских упражнениях, достигшие тридцати лет. Белузир и Монзерат было чуть за тридцать, их воинский опыт составлял более десятка лет, довелось им и поучаствовать в сражениях с землянами.

Шансов на то, что у парней после их поражения, не будет эрекции, не оставалось. Дело в том, что к своим восемнадцати годам оба накопили огромный запас неизрасходованной сексуальной энергии, потому что в поселении все неженатые мужчины оставались девственниками – до момента брака. В колонии любые добрачные или внебрачные связи были запрещены и чреваты наказанием. Так же был под строгим запретом и онанизм. Родителям предписывалось воспитывать детей обоих полов с обязательным постоянным внушением необходимости строгого воздержания до брака.

Причин на то было две.

Во-первых, из-за малочисленности землян считалось, что продолжение рода – важнейшая задача каждого, и «размениваться недопустимо». Во-вторых, огромную роль в Совете Старейшин играла духовная фракция, состоявшая из католических священников, протестантских пасторов, православных батюшек и мулл. Лидером и главным оратором этой фракции был кардинал Хорхе-Гарсия де Тимонеда.

Дон Хорхе был весьма колоритным персонажем. Иногда он задумывался о том, что если уж земная колония вернулась в Средневековье, то неплохо было бы возродить и инквизицию с таким ее непременным атрибутом, как аутодафе, то есть - костер. Во время недавних войн чаще всего эти мысли посещали Его Преосвященство, когда по улице проводили пленных амазонок, а особенно – жриц. Когда один раз де Тимонеда высказал эту идею вслух, и она, хоть и не получила дальнейшего развития, сделала кардинала кумиром многих женщин-поселенок. Они даже стали массово принимать католичество (к некоторому неудовольствию батюшек и мулл), образовав под патронажем дона Хорхе орден Пресвятой девы Марии и составив его постоянный «ядерный» электорат.

В период Великого поста и на Страстной неделе католички на улицах поселения устраивали процессии во главе с де Тимонедой, подвергая себя жестокому бичеванию плетьми. На последнем участке пути по мостовой всегда были заранее рассыпаны мелкие острые камни, но женщины к тому моменту уже доходили до такой степени исступления, что не обращали внимания на причиняемую ими боль. Один раз несколько участниц процессии настолько вошли в экзальтацию, что высекли самого кардинала, а потом несколько дней в силу наложенной доном Хорхе епитимьи замаливали этот кощунственных поступок долгим стоянием на коленях на каменном полу.

Поэтому когда один из представителей светской фракции предложил пойти на хитрость – убедить Андрея и Ивана непосредственно перед поединком тайно совершить мастурбацию, которая просто исключит у них эрекцию во время обнаженной борцовской схвати – кардинал де Тиммонеда категорически запротестовал, приведя множество аргументов против. И один из них оказался решающим.

— И пусть их угонят! – заявил Его Преосвященство. – Вот скажите честно: вам еще не надоели эти два долбоёба?

Надо сказать, что хотя язык общения в земной колонии являл собой причудливую смесь древних языков различных прежних народов Земли, почти все крепкие слова пришли из одного из них, который назывался «русским».

И этот довод оказался для всех членов Совета Старейшин убедительным: у обоих парней была репутация частых нарушителей спокойствия. Вот и сейчас из-за них чуть не случилось войны.

Теперь Андрей и Иван были обречены.

Стать зрителями двойного поединка собралась толпа мужчин-поселенцев, а прихода женщин не ожидалось: это противоречило бы существовавшим здесь представлениям о нравственности. Тем не менее, группа носительниц черных платьев с вышитым на груди белым крестом все же пришла – чтобы посмотреть не на поединок, а на смертельно ненавидимых ими амазонок.

Поодаль от всех стояли Андрей и Иван, виновники событий, ныне фактически обреченные на заклание.

— Едут! – вдруг крикнул кто-то

Прибывший кортеж состоял из двух повозок с девушками-возницами, в которых приехали жрицы Белузир и Монзерат. Сопровождал их отряд из восьми конных амазонок, приданных им в охрану. Одеяние тех и других резко различалось. Если воительницы из конвоя были в полном боевом облачении и при оружии, то наряд обеих жриц состоял из короткого льняного хитона выше колен, где-то до середины бедра, и сандалий, но и этот небольшой наряд им предстояло снять во время двойного поединка, которому предстояло быть обнаженным.

Но главным признаком принадлежности к высшему сословию жриц были надетые на шею каждой талисманы с изображением Десятикрыла – мифической птицы из верований амазонок, одного из высших божеств, которым поклонялись воительницы, время от времени принося им человеческие жертвы в Тайном городе. Как мы уже знаем, на жертвенный алтарь отправлялись надоевшие и «пришедшие в негодность» мужчины-рабы.

Но если мужчины-поселенцы разглядывали тех, с кем они еще недавно воевали, лишь с обостренным любопытством, то обмен взглядами между прибывшими амазонками и группой женщин-землянок из ордена Пресвятой девы Марии был просто испепеляющим. Если бы взглядом можно было убить, те и другие сразу бы оказались мертвыми. Потом католички молча покинули место будущего ристалища.

Андрей по привычке тихонько скорчил им вслед рожу, но тут же ойкнул – от того, что ему под ребра врезался острый локоть стоящего рядом его друга Ивана.

Поединок был предварен «официальной» частью: Белузир и Монзерат принесли представителям Совета Старейшин земной колонии клятву в том, что в случае победы Андрея и Ивана все претензии к ним со стороны амазонок за преступное проникновение в Тайный город будут сняты, а в случае поражения провинившихся парней смерть в течение ближайшего года (в том числе – через жертвоприношение) им не грозит. Но вот что будет через год – этой клятвой на оговаривалось. Обязательство жриц лишь давало обоим или кому-то из них отсрочку на год, зато позволяло Совету Старейшин хоть частично сохранить лицо перед большинством своих соплеменников-землян.

Дальше каждая из жриц должна была сама выбрать себе противника. Это произошло мгновенно. Белузир небрежно махнула рукой в сторону Андрея, после чего Иван послушно отошел от друга и встал напротив Монзерат, кивком одобрившей предложение подруги.

По знаку распорядителя двойного поединка все четверо сбросили с себя всю одежду и обувь, а жрицы еще и сняли талисманы с изображением Десятикрыла, передав их амазонкам из конного конвоя.

Зрительская аудитория, исключительно мужская, замерла. Горящие глаза поселенцев изучали каждую клеточку обнаженных тел Белузир и Монзерат – одновременно и женственных, и совершенных с точки зрения физической крепости. Эта крепость являла собой разительный контраст с худощавостью Андрея и Ивана, еще не успевших к своим восемнадцати годам обрасти мышечным панцирем; к тому же, оба распиздяя в силу своей природной разболтанности частенько пропускали положенные в земной колонии физические упражнения.

Поэтому понятно, что ни о каком присутствии женщин-землянок в качестве зрительниц двойного поединка не могло идти и речи – и не только с точки зрения нравственности. Они, если бы находились здесь, были бы готовы убить на месте не только амазонок, но и своих мужей и женихов – вот за эти горящие глаза, пожиравшие голых жриц.

— Сходитесь! – крикнул распорядитель двойного поединка, и две пары обнаженных тел медленно двинулись навстречу друг другу.

Воздух задрожал от рёва. На поляне разворачивались сразу две схватки — и толпа, не зная, куда смотреть, металась взглядом от одной пары к другой. Слева — Андрей и Белузир. Справа — Иван и Монзерат. Четыре обнажённых тела, две войны, один огонь.

Андрей шагнул навстречу Белузир, и первое же соприкосновение грудью обожгло его, как клеймо. Её кожа была раскалённой, гладкой, и от этого касания — живот к животу, без единой преграды — по нервам прошёл разряд, от которого перехватило дыхание.

Иван и Монзерат столкнулись чуть в стороне. Он двигался осторожнее, расчётливее — но и его ждал тот же удар: Монзерат вошла в клинч, и её тело прижалось к его, плотное, массивное, непреклонное. Кожа к коже — и Иван почувствовал, как между ними пробежала искра, не имевшая отношения к борьбе.

Белузир была тяжелее - и довольно существенно. Когда она навалилась, пытаясь продавить захват, Андрей ощутил эту массу всей спиной, всем животом, каждым ребром. Её бёдра — мощные, литые — вдавливали его в землю, и от этого тяжёлого, горячего давления, от невозможности вырваться из-под неё внизу живота загорелось что-то, что он пытался игнорировать.

Монзерат тоже перевешивала Ивана. Когда она вцепилась в него и потянула вниз, он ощутил её вес, как каменную плиту: широкие плечи, плотный торс, тяжёлые, сильные бёдра. Она навалилась, и их тела слились в единый горячий массив, и Иван почувствовал, как от этого сплошного, беспощадного контакта — грудь к груди, живот к животу — внутри что-то дрогнуло и начало разгораться.

Андрей рванулся, перекинул Белузир и на миг оказался сверху. Он успел ощутить её упругое тело под собой — и жар, поднимающийся от неё, вошёл в него через ладони, через колени, через каждый сантиметр соприкосновения. Но Белузир тут же обвила его ногами и стянула вниз, и он снова оказался под ней, придавленный её массой.

Иван вывернулся резче — и на секунду прижал Монзерат к песку. Но она только фыркнула, обхватила его бёдрами, сжала — и он понял, что попал. Её ноги, толстокожие, как у пантеры, замкнулись вокруг него, и тело её прижалось к его телу так плотно, что он ощутил каждый изгиб, каждую впадину, каждый бугор — и от этого ощущения кровь бросилась ему в голову, а потом ниже.

Каждый переворот в схватке Андрея и Белузир приносил новую волну жара. Когда она была сверху, её вес вдавливал его в песок, и от этого давления, от сплошного, непрерывного контакта — её живот к его животу, её бёдра к его бёдрам — он чувствовал, как возбуждение нарастает, как кровь гудела в висках и пониже, как сопротивление становится всё меньше похожим на борьбу и всё больше — на что-то иное.

И так же броски в поединке Ивана и Монзерат отзывались дрожью. Когда она переворачивала его — а она делала это раз за разом, неумолимо, — её тело скользило по его тело, горячее, бесконечно долгое, и в этом скольжении было что-то невыносимое. Он чувствовал, как её кожа, упругая и гладкая, трётся о его кожу, и от этого трения в паху разрасталось жаркое, тёмное, тянущее, и он сжимал зубы, пытаясь не думать о том, что его тело предаёт его.

Белузир тоже горела. Каждый раз, прижимая Андрея к себе, она чувствовала его тело — напряжённое, твёрдое, отчаянно сопротивляющееся — и от этого сопротивления, от того, как его мышцы дрожали под её мышцами, как его кожа горела о её кожу, внутри разрастался голод, который невозможно было утолить ни захватом, ни броском. Она давила сильнее, прижималась плотнее, и каждое касание было как мазок по раскалённому холсту.

А в нескольких шагах от них так же пылала и Монзерат. Всякий раз, когда Иван оказывался под ней — а он оказывался всё чаще — и она чувствовала его тело под своим, тёплое, живое, вырывающееся, её дыхание сбивалось. Каждый раз, когда их бёдра соприкасались в борьбе, она ощущала волну, от которой темнело в глазах. Она наваливалась тяжелее, стискивала крепче, и знала, что делает это уже не только ради победы.

Толпа ревела, металась, свистела — но на арене четверо борцов уже давно не слышали ничего. Слева — Андрей и Белузир катались по земле, сцепленные, скользкие, и каждый переворот был искрой, которая поджигала их обоих. Справа — Иван и Монзерат метались в захвате, и каждое касание голой кожи к голой коже было как удар молнии в сухое дерево.

И вот обе схватки подошли к развязке.

Андрей собрался в последний раз, попытался бросить Белузир через бедро — и был почти близок к цели, но она, используя свою массу, тяжело осела вниз, погасила его рывок и мощным движением впечатала его в землю. Вся её тяжесть обрушилась на него, и он распластался под ней, и от этого сплошного, тотального давления — её тело на его теле, без зазора, без просвета — он понял, что проиграл, и не только схватку.

Иван тоже рванулся в последней попытке — попытался уйти из захвата, выставить бедро, перекинуть Монзерат. Но она, будто только этого и ждала, поднырнула под его руку, обхватила поперёк туловища и коротким, сокрушительным броском уложила его на спину. Прежде чем он успел вздохнуть, она уже оказалась на нём верхом — бёдрами по обе стороны, всей своей массой вдавливая его в землю, — и прижала его запястья к земле.

Белузир сидела на Андрее, тяжелая, раскалённая, непобедимая. Она смотрела на него сверху вниз, и в её глазах, кроме триумфа, полыхал голод.

В нескольких метрах от них на Иване сидела Монзерат. Её бёдра обхватывали его, прижимая к земле, и он чувствовал каждый грамм её веса, и от этого ощущения — полной, безраздельной власти её тела над его — внутри всё горело. Она смотрела на него сверху, тяжело дыша, и в её взгляде горело то же.

Две амазонки сидели на двух побеждённых юношах. Две пары обнажённых тел, сцепленных в последнем захвате, соприкасались на раскаленной, как казалось, от боя земли, и от каждой пары бил жар, как от угольев. Зрительская аудитория ревела. Но для четверых на траве весь мир сузился до точек соприкосновения, до тяжёлого дыхания и до простого факта: Андрей и Иван знали, что проиграли, а жрицы победили — и все четверо понимали, что настоящая схватка ещё не окончена. Она только сменила характер.

Для Андрея наступил поворотный момент, когда вокруг его мужского органа сомкнулся сладостный капкан, запредельно волнующий и доводящий чувства до исступления.

Иван, чей мужской орган оказался в таком же сладостном капкане, в первый момент даже вскрикнул – потому что не поверил в реальность происходящего, реальность такую многообещающую. Одновременно в нем проскочила предательская искра страха – а вдруг все это прервется? Или окажется иллюзией.

Белузир, торжествующая и пылающая, овладела Андреем — её движения были то плавными, словно перекаты волн, то резкими, как удар клинка: она покачивалась, чуть отклоняясь назад, и тогда на её теле проступали напряжённые линии силы, а потом вновь склонялась к нему, почти касаясь грудью его груди, и в этом ритме, в этом властном танце её тела над его телом, Андрей терял опору от обрушившегося на него вихря ощущений — от тяжести её дыхания, от жара, что струился между ними, от того, как мир сузился до этого единственного, оглушающего ритма, в котором слились и триумф победительницы, и дрожь побеждённого, и нечто новое, вспыхивающее между ними, словно молния над грозовым морем.

Иван тоже не чувствовал своего тела. Оно было — где-то далеко, внизу, под Монзерат, придавленное к земле, но само ощущение тела исчезло, осталось только движение: медленное, тектоническое, неотрывное. Он лежал и принимал его, как гора принимает ветер — не сопротивляясь, не помогая, просто существуя в нём.

Земля была горячей, и Монзерат была горячей, и Иван горел, но это был не пожар, а ровный, глубокий накал — как угли под пеплом. Он слышал её дыхание и понимал, что оно синхронизировалось с его, и от этого понимания что-то сдвигалось внутри — не физически, а в том слое, где живёт не сознание, а узнавание. Он узнавал её. Не лицо, не имя — её движение, её вес, её медленность, как будто знал это всегда и только сейчас вспомнил.

А потом Монзерат ускорилась — и мир взорвался. Тишина, которую он держал в себе всё это время, лопнула, и из неё вышло всё: то, что не говорил, то, что нёс в себе как камень в груди. Его голос стал выдохом выдох, долгим, рваным, — и Иван почувствовал, что впервые за всё время не держит ничего. Ни себя, ни её, ни мир. Просто — отпустил.

Все четверо борцов испустили крик почти одновременно, и он отозвался оглушительным ревом обступившей ристалище толпы. Хотя все понимали незавидность и краткосрочность последующей участи Андрея и Ивана, каждый мужчина из землян-поселенцев где-то в глубине души сейчас хотел бы оказаться на их месте.

А потом...

На поляне, где совсем только что происходил поединок, примятая трава хранила следы борьбы и секса — вырванные комья земли и широкие полосы примятых стеблей - жрицы сделали то, на что был вынужден согласиться Совет Старейшин землян. Они совершили ритуал обращения Ивана и Андрея в секс-рабов прямо здесь, на месте своей победы.

Принесли два кувшина — глиняных, потемневших от времени, и деревянные скамьи, которые поставили рядышком на примятой траве. Белузир опустилась на одну, Монзерат — на вторую. Обе сидели прямо, чуть откинувшись назад, с той спокойной, почти ленивой уверенностью, которая бывает только у тех, кто вправе распоряжаться чужими судьбами. Их обнажённые ноги вытянулись вперёд, и амазонки, стоявшие полукругом, замолчали — ритуал требовал тишины.

Замолчали и зрители-поселенцы.

Андрея подвели к ногам Белузир и поставили на колени. Рядом так же опустили на землю Ивана — перед скамьёй Монзерат. Но не позы придавали им беспомощность, а то, как смотрели на них сверху вниз победительницы: без любопытства, без жалости, с привычной деловитостью хозяек, примеряющих новую утварь.

Кувшин поставили перед Андреем. Он понял без слов — или, вернее, понял по тому, как амазонки ждали, не объясняя. Он наклонился, зачерпнул воду ладонями и поднёс к ступням Белузир. Вода была холодной, родниковой, и по коже жрицы побежали тонкие струйки, собираясь в ложбинках между пальцами. Андрей омывал её ноги медленно, неловко, чувствуя, как каждый жест этому ритуалу втаптывает его глубже в то состояние, из которого нет возврата. Он проводил ладонями по подъёму стопы, по пятке, между пальцами — и каждый раз, когда его пальцы касались её кожи, по группе амазонок пробегал тихий, одобрительный гул. Это было не омовение — это было клеймение. Не горячим железом, а прикосновением в качестве раба.

Потом — сандалии. Их поднесли к нему, простые, кожаные, с грубыми ремешками. Андрей взял одну, наклонился ниже, почти прижавшись лицом к траве, и осторожно обул левую ногу жрицы, продев ремешок между большим и вторым пальцем, затянув застёжку на лодыжке. Потом правую. Белузир не пошевелилась, не помогла ему — лишь чуть шевельнула пальцами, проверяя, как сидит обувь, и это мелкое, бытовое движение было унизительнее любого удара. После этого она надела Андрею на шею позорный ошейник раба.

То же самое повторилось с Иваном. Он омывал ноги Монзерат — так же на коленях, так же из кувшина, так же под одобрительные взгляды амазонок. Вода стекала по её загорелым ступням, и Иван старался не поднимать глаз, словно смотрящий вверх раб в этом ритуале совершал новое преступление. Сандалии надевались так же — левая, потом правая, с его дрожащими пальцами и ремешками, которые не сразу хотели проходить в прорези. Монзерат вытерпела его неловкость молча, но когда всё было кончено, чуть повернула ступнёй, оглядывая работу с тем же равнодушием, с каким проверяют, хорошо ли подкована лошадь. После этого Иван был удостоен такого же ошейника, что и Андрей.

Ритуал завершился короткой фразой — Белузир произнесла её негромко, но так, что услышали все. Слово на языке амазонок, короткое и резкое, будто щелчок замка. Переводить не стали: и без того было ясно, что оно означает.

С этого момента Андрей и Иван перестали быть пленными воинами. Они стали вещами — собственностью, которую можно увезти, продать, передарить, сломать. И повозки, уже стоявшие у края поляны, ждали, чтобы забрать их туда, откуда не возвращаются.

Когда ритуал был завершён, амазонки подхватили каждого из них под руки и, не церемонясь, затолкали в повозки — тесные, рассчитанные на одного человека. Внутри почти не оставалось места: доски скрипели под чужим весом, низкий навес словно давил на плечи, а воздух был густым и затхлым, будто здесь давно никого не возили, кроме военных трофеев. Андрея впихнули на самое дно, в узкую щель между бортами и сиденьем Белузир, и он оказался прижатым к её обнажённым ногам — колени жрицы, загорелые и гладкие упирались ему в грудь. Смотреть он мог только на них и ее голени, потому что поднимать глаза ему не было разрешено. То же самое в другой повозке происходило с Иваном.

Конные амазонки из конвоя ехали чуть впереди.

Каждый толчок на ухабе дороги сначала вдавливал Андрея глубже в тесный угол, а затем заставляя голую кожу торса прижиматься к тёплой коже ног жрицы. И тогда вспыхнуло — не желание, потому что их близость была совсем недавно и тело ещё помнило её вкус, а что-то иное, безмерное и ослепляющее: любовь, которая ударила под рёбра, как стрела, и он понял, что пропал окончательно.

Он не сдержался — бросился покрывать её ноги поцелуями, жадными и неловкими, прижимаясь губами к лодыжкам, к голеням, к коленям, к ступням, и каждый поцелуй был как печать, как клятва, которую он ставил на её коже, потому что у него не было ничего другого, что он мог бы ей дать. И между поцелуями он говорил — сбивчиво, задыхаясь, не поднимая глаз.

Он называл ее самой прекрасной женщиной в мире, клялся ей в вечной любви — не прося ничего взамен, не ожидая ответа, а просто утверждая это как факт, как закон, который переступить невозможно. Он клялся в верности — абсолютной, бесповоротной, той, что не оставляет места ни для сомнений, ни для отступления, обещая быть её тенью и её оружием в одних руках. Он говорил о готовности отдать по ее взмаху жизнь — как о чём-то настолько очевидном, что и говорить-то почти не стоило, потому что его жизнь с этой минуты принадлежала не ему.

Белузир замерла. Потом резко дернулась — и в её взгляде вспыхнул гнев, чистый и ледяной, как морозный рассвет. Для амазонок любовь была чуждой болезнью, слабостью, которой не место в крови воительницы. Она не могла была терпеть от секс-раба каких-то признаний — только повиновение.

Коротким, хлёстким движением она ударила его по лицу. Пощёчина рассекла тесный воздух повозки, и звук её заглушил скрип колёс.

— Как ты посмел?! — выкрикнула она, и голос её звенел, как натянутая тетива. — Ты пленник! Раб! Как ты, ничтожный, посмел признаваться в любви своей победительнице, своей госпоже?!

Её глаза горели яростью — без капли сомнения, с твёрдым убеждением, что подобная дерзость должна быть стёрта мгновенно и без следа.

— Остановись! – крикнула она девушке-вознице, и повозка застыла.

— Что, уже успел надоесть? – угрюмо спросил Андрей, для которого ее действия имели эффект обрушившегося на разгоряченное тело ледяного дождя. За эти слова он получил еще одну пощёчину, еще более болезненную.

— Теперь я поняла, кто ты, - яростно произнесла Белузир. – Ты шпион кардинала де Тимонеды! Вот поэтому ты и проник в Тайный город, чтобы подглядывать за нами! А сейчас пытаешься ввести меня в смятение и неверие к обычаям предков, нашептывая мне лукавые слова, которые вы говорите своим недалеким женщинам, когда хотите их обмануть! Я должна была бы убить тебя на месте, и только обещание вашему Совету Старейшин меня от этого удерживает. А теперь – пошел вон!

— Если ты меня прогонишь, я просто сдохну! – выкрикнул Андрей, в тот момент даже не осознавая того, что такое решение жрицы становилось для него подарком судьбы, потому что возвращало ему свободу и в перспективе сохраняло жизнь.

— Не можешь теперь прожить без секса? – язвительно спросила Белузир. – Ничего, женишься на какой-нибудь вашей фанатичке из ордена Пресвятой девы Марии, мечтающей увидеть меня на костре.

Она схватила его за плечо, дёрнула к распахнутой двери повозки и выкрикнула:

— Убирайся! Не смей больше пачкать воздух своими клятвами!

Резкий, безжалостный пинок выбросил Андрея наружу. Он покатился по жёсткой пыльной дороге, чувствуя, как земля сдирает кожу, как реальность обрушивается на него с грубой ясностью. Повозка тут же рванула вперёд, колёса прогрохотали мимо, и её силуэт начал удаляться, растворяясь в дорожной пыли и оставляя Андрея одного — с лицом, горящим от удара, и с клятвами, которые теперь казались ему самому нелепыми и постыдными.

Мимо проехала вторая повозка, и Андрей мучительно позавидовал Ивану, которого сейчас увозила Монзерат. Хотя с точки зрения долголетия каждого из них завидовать как раз должен был Иван.

Впрочем, действительность оказалась иной, потому что сзади чья-то рука хлопнула его по плечу и раздался голос Ивана:

— Что, друг Андрюха, тоже в любви объяснился и в ответ пенделя заработал? Мы с тобой потекли и думали, что и они потекут, но не тут-то было? Ну да, они ведь любви не признают, потому что это штука для равных... Слушай, я тут странные вещи наблюдать стал. Что-то у нас с тобой все одинаково происходит, а еще такое ощущение, будто все это когда-то уже было... Ладно, не суть. Пошли, что ли, домой? Нам радоваться надо, что все к лучшему сложилось, нас ведь отпустили, а что в плену бы с нами стало? Год, ну два, ну три – и каюк.

— Все верно, только я что-то радости не чувствую, - пробурчал Андрей. – Когда вот так словно в лицо плюнули. Какие-то нелюди эти амазонки. Может, и правы монсеньор кардинал и его бабы в черных балахонах, когда говорят, что их всех надо жечь на костре, особенно жриц?

— Нашел, кого слушать! – фыркнул Иван. – Уж те точно нас самих с удовольствием на костер бы отправили, если бы знали, как мы тут амазонкам в любви объяснялись. Что там, что здесь – одна херня. Ты на все иначе попробуй посмотреть. Да, они жрицы, немало народу на своих алтарях порезали. Но! Там ведь тоже все разные, как и у нас. Другие амазонки нас за наши речи быстро бы убили, тут же на месте или на жертвенном алтаре, забыв про то, что клялись в нашей безопасности на год. А наши то ли из них самые «спокойные», то ли что-то их зацепило, только они сами себе в этом в жизни не признаются. И сдается мне, что с именно с этими двумя мы... в самую точку попали.

— Смотри! Они остановились! – вдруг крикнул Андрей.

И действительно, обе повозки, не успев исчезнуть из поля зрения друзей, вдруг застыли на месте. Остановились и конные охранницы. Андрею пришлось максимально поднапрячь зрение, чтобы разглядеть, как из повозок вылезли их пассажирки и направились в ту сторону, откуда они только что быстро отдалялись. То есть – к Андрею и Ивану.

Не сговариваясь, оба друга побежали навстречу. Жрицы тоже перешли на бег, и теперь обе пары стремительно сближались.

«Как в фильме «Три плюс два»», - мелькнула в голове Андрея отстраненная мысль, которую он так и не сумел расшифровать в силу полного непонимания этой абракадабры. Из каких глубин выдала ему память это короткое и смешное слово – «фильм»? Впрочем, тут же ему стало уже не до этого.

Сложно описать ощущения Андрея в тот момент. Невероятное счастье? Безумный восторг? Но эти выражения слишком незначительны для того, чтобы как-то обозначить воспарение его души вверх, к солнцу, обещающее неземное блаженство очень и очень скоро. И он знал, что сейчас то же самое испытывает и его друг Иван.

В отношения двух противоположных, непримиримых, ненавидящих друг друга цивилизаций стремительно врывалось что-то не просто новое, а до сей поры запретное и даже невозможное для восприятия, но сейчас грозящее перевернуть всю жизнь этой небольшой планеты на краю галактики.

Десять метров... Восемь... Шесть... Еще мгновение – и...

В уши ворвался размеренный металлический, лишенный всяческих эмоций голос, который моментально занял, казалось бы, все пространство внутри черепа:

— Игра окончена. Спасибо за участие, желаем вам приятного времени суток и ждем вас снова.

Существующий мир умер. Он не взорвался, не превратился в столб огня и дыма, а просто то ли испарился, то ли рассыпался на множество невидимых и невесомых осколков.

В прихожей Андрей, сердито посапывая слегка простуженным носом, натренированным движением попал ногами в ботинки и потянулся к вешалке, чтобы снять и натянуть на себя куртку.

— Возьми у меня шапку, - предложил стоявший в дверях комнаты и наблюдавший за ним Иван. – У нас в Купчино в это время ветродуй еще тот. Вместо гну-гну сделаешь себе кхе-кхе.

— Не, не надо, - мотнул головой Андрей. – А ты не хочешь до метро прогуляться? И меня проводишь, и голову заодно проветришь.

Иван мгновение подумал и согласился.

Старенький натужно дребезжащий лифт с изрисованными матерными надписями стенами и обоссанным недисциплинированной собакой полом доставил обоих геймеров на первый этаж. Они вышли из дома и зашагали по улице Гашека в сторону, где она обрывалась, упираясь в гигантский торговый комплекс, за которым располагались входы в метро и на железнодорожную платформу.

— Может, игру сменим? – спросил Иван, с наслаждением вдыхая морозный февральский воздух. – Я понимаю, что она классная, но сколько можно играть все в одну и ту же?!

— Да не в игре дело, - возразил Андрей. – Я вот думаю: и угораздило нас жить в этом грёбаном двадцать шестом! Полжизни бы отдал, чтобы по-настоящему перенестись в будущее – хоть ефремовское, хоть даже такое, что мы видели.

— Если только оно состоится, это будущее, - буркнул его друг. – А вдруг до этого все на Земле настолько охренеют, что друг друга расхуячат под ноль?

— Это да, - согласился Андрей. – Кстати, ты когда сессию сдашь, летом куда-нибудь намылишься?

— А то! – кивнул Иван. - Есть у меня один вариант на проработке. Турбаза для рыбаков под Астраханью. Проживание стоит копейки, рядом пляжи на устье Волги, летом всегда солнце без дождей, народу - никого. Рыбка, арбузы, помидоры – всё дёшево. Рядом самый красивый в России город, вечером набережная – не хуже чем в Геленджике. А ты?

— А я в Башкирию, есть там такое место – Абзаково. Между Уфой и Магнитогорском. Ехать с пересадками, расписание поездов неудобное, зато горы там – офонареть можно!

— Какой-нибудь отстой твое Абзаково, - хмыкнул Иван.

— Сам ты отстой, - обиделся Андрей. – Вот ты будешь там у себя в одиночку на речном пляже жариться, а вечером с рыбаками жрать водку и лещей с солитерами, в смысле, глистами, а я в это время наконец-то в реале от девственности избавлюсь. Башкирия сейчас в тренде, многие туда едут, девчонки тоже, но нормальные, а не распальцованные, как в Сочи. С какой-нибудь познакомлюсь, авось, и замутить с ней получится.

— Не получится.

— Почему?

— Потому что не факт, что после Белузир у тебя встанет на какую-нибудь нынешнюю одноклеточную, - объяснил Иван. – А ты ей чем будешь интересен? Как ее будешь развлекать, что ей будешь рассказывать? Про то, как ты на другой планете с амазонками любовь крутил? Или про то, как ты, когда едешь ко мне играть, запасные труселя с собой прихватываешь? Знаешь, Андрюха, этот разговор, похоже, давно назрел. Завязывать нам надо с этой виртуальной мозгодрочкой. Чем дальше мы в это втягиваемся, тем дальше мы становимся от реальных девчонок. А если мы от них отдалимся уже на полный безвозврат, что тогда делать будем? Друг друга трахать начнем? Давай-ка об этом подумаем на досуге, хорошо?

— Пожалуй, что так, - согласился Андрей.

У метро геймеры распрощались, но, что любопытно, о дате следующей игры договариваться не стали. А только о том, что еще созвонятся. После этого Иван развернулся и направился в сторону своего дома, а Андрей нырнул в подземный переход, ведущий в метро.

В полупустом вагоне он бухнулся на сидение и уткнулся в смартфон, задав в поиске тему, которая сейчас волновала его особенно. Кликнув на первую из выведенных ссылок, он открыл одну из статей и пробежал глазами особенно привлекший его внимание абзац:

«Психологи считают, что игры с погружением в виртуальную реальность опасны из‑за стирания границ между реальностью и вымыслом: это повышает риск зависимости, которая формируется за счёт интенсивной стимуляции дофаминовой системы — человек стремится снова и снова переживать яркие эмоции, постепенно теряя контроль над временем, проведённым в VR. К этому нередко добавляется эскапизм — стремление уйти от проблем и одиночества в иллюзорный мир, где проще добиваться успеха и чувствовать себя значимым. В итоге развиваются социальная изоляция, тревожность и депрессия. Длительное использование VR может ухудшать концентрацию, память, сон и провоцировать дереализацию или деперсонализацию, и это становится для части современной молодежи все более ощутимой проблемой».

Но еще более грозно выглядел последний абзац статьи:

«Но есть и еще одна опасность. Погружение в виртуальную реальность создает для искусственного интеллекта уникальную возможность получать полный контроль над сознанием человека, а в перспективе – начать им манипулировать».

Андрей повертел в руках смартфон и убрал его в поясную сумку.

Пожалуй, тут было о чем задуматься...

ПОСЛЕСЛОВИЕ И АНОНС

Извините за столь посредственный рассказ, просто решил разок попробовать себя в жанре эротического фэнтези и по итогу понял – не моё. Поэтому обещаю через тройку недель по-настоящему удивить читателей – третьей, завершающей, частью трилогии о властных женщинах, столь будоражащих воображение каждого мужчины (первые два рассказа этого цикла – перед вами). Третья часть будет посвящена зловещей тайне особняка польской княгини, построенного в начале XVIII века. Это будет классический готический триллер (начало повествования относится к 1716 году) с мистикой, запредельными ужасами и жёсткой эротикой. Пока же тем, кто интересуется темой БДСМ, могу порекомендовать пару рассказов, относящихся к античной эпохе. Можно, например, скопировать в поиск «Литпричал: питомник боевых собак» (как Клеопатра истязала надоевших любовников из числа рабов) или «Литпричал: республика под ударом» (как римский сенатор заказал себе в особняк двух рабынь-блудниц и устроил с ними садомазо). Так что – до встречи здесь же через три недели!