На территории нынешней Венесуэлы живет племя индейцев-пемонов - коренных жителей страны. Их всего три десятка тысяч, их принцип - изоляционизм, смешение с другими народами они считают недопустимым.

У этого народа жесткий закон: до 18 лет включительно каждый мужчина обязан жениться. Если до 18 он этого не сделал, родственники женят его принудительно, сами выбирая ему невесту, а перед свадьбой уклониста ещё ждёт ритуал лишения его девственности несколькими взрослыми женщинами - за 40, самыми опытными в сексе.

Надо сказать, что уклонистов мало. Чаще всего уже в 15 лет мальчиков, не пытающихся увильнуть от брака, уже женят на женщинах старше. Да, это так: женщина в семье обычно старше мужчины. На пять, восемь, десять лет... Она и в хозяйстве более опытная, и в сексе. Считается, что с такой женщиной мужчина всегда счастлив будет.

Но допустим, что он в 15, 16, 17 лет всё же отбился от брака. Тогда сразу после исполнения ему 18 совет племени сначала выбирает ему невесту, затем отбирают четырех-пятерых женщин, которые должны принудительно лишить его девственности.

Именно так произошло с Антони Алексом Монтесом.

О том, что его ждёт в эту ночь, Антони знал заранее. Более того - он сам три года уклонялся от брака специально для того, чтобы пройти ритуал лишения девственности, о котором мечтал годами.

Как только наступила ночь, в дом, где жила семья Монтеса, позвонили. Отец парня открыл дверь и впустил четверых женщин, которым было где-то от сорока до пятидесяти лет, показав им дверь спальни Антони.

В это время Монтес не спал, изнывая от сладостного предчувствия того, что должно с ним произойти.

Он лежал голый в кровати, натянув одеяло чуть выше груди, будто оно могло хоть немного унять ту странную дрожь, что не отпускала его весь последний час. Он старался дышать ровно, но каждый раз получалось прерывисто — словно воздух вдруг становился слишком густым. В голове крутилась одна и та же мысль: скоро в дом войдут женщины, не просто взрослые, а по-настоящему властные — такие, что одним взглядом умеют ставить всё на свои места. Он представлял, как они переступят порог, не спеша, с той особой уверенностью, которая не требует слов, и от этого представления сердце сжималось и тут же подпрыгивало где-то у горла. Ему было непривычно думать о чужой власти — обычно он сам старался всё держать под контролем, а теперь эта сила должна была прийти извне, заполнить собой комнату, задать тон всему, что случится дальше.

Он не знал их имён, не знал, кто они будут, совет племени не разглашал тайны своего выбора. Эта неизвестность не пугала, а странным образом притягивала, словно он уже заранее соглашался уступить ей первенство, только бы увидеть, как она распорядится этим вечером. Время тянулось невыносимо медленно, и каждый звук за дверью отзывался внутри острой волной ожидания: скрип половицы, тихий шорох на лестнице, далёкий голос — всё казалось намёком, обещанием, что вот-вот всё изменится. Монтес то подтягивал одеяло, то сбрасывал его, снова вслушивался в тишину, ловил малейшее движение дома, будто сам дом теперь был посредником между ним и той, кто скоро войдёт.

В какой-то момент он поймал себя на том, что высшим наслаждением для него будет их строгость — пусть она не будет мягкой, пусть не станет щадить его неловкость. Ему хотелось именно этой властности — когда женщины возьмут всё в свои руки, развеют сомнения одним уверенным словом, одним движением. И эта мысль, пугающая и одновременно притягательная, кружилась в голове, смешиваясь с тишиной спальни, пока он лежал, глядя в темноту, и ждал, когда наконец раздастся тот самый звук — шаги у двери, поворот ручки, и всё, что было «до», останется позади.

Дверь скрипнула, и в комнату по очереди проскользнули ОНИ — властные, неторопливые; одним движением сбросили накидки, затем неспешно расстёгивали пуговицы, будто растягивая миг и позволяя Монтесу прочувствовать каждое мгновение, а он лежал, вцепившись в одеяло, и понимал: теперь всё будет так, как решат они.

Когда обнажённая старшая из женщин подошла и сбросила с него одеяло, его мужской орган был уже вздыбленным.

Никаких предварительных ласк не последовало. Первая из них сразу же села на Антони, умелым движением направив его жезл в своё влагалище, и начала задавать ритм.

Её колени плотно прижимались к кровати — это была их точка опоры, их якорь. А всё остальное тело голой взрослой женщины, которая сейчас обладала Монтесом, будто освободилось от гравитации. Это была какая-то жёсткая музыка, которая сейчас не задавала мелодию — она давала ритм, тяжёлый и ровный, как пульс после долгой работы. И в такт ему оживал ее таз: не хаотично, а как механизм, который наконец-то разрешили раскрутить.

Вдруг она тяжело задышала, вскрикнула и резко остановилась, после чего довольно быстро соскочила с Антони, уступив место второй голой наставнице.

Та двигалась иначе — её корпус едва покачивался, почти незаметно. Вверх-вниз, но так мелко, что казалось, будто это не танец, а настройка внутреннего прибора. Казалось, что эта зрелая женщина сидела на парне неподвижно, словно боялась спугнуть этот хрупкий ритм, и только таз жил своей жизнью, обычно самая собранная, сегодня позволила себе быть самой непредсказуемой. Она чередовала всё сразу: резкий толчок вперёд, короткая пауза, медленный круг, снова пауза, а потом — жёсткий, чёткий удар тазом вниз, будто ставила печать. Каждый импульс был как щелчок, снимающий очередной слой накопленной за день усталости. дыхание, сбрасывая остатки напряжения, которое копилось в ней весь день. Это была не разрядка, а калибровка — она возвращала себе равновесие минимальными усилиями.

И оргазм у неё случился иначе - какой-то более тихий, без вскрика - просто по её телу пробежала мгновенная судорога. Но и она не стала задерживаться в этой позе наездницы - почти сразу её сменила третья.

Эта не могла долго оставаться в плавности. Её корпус вдруг срывался в круг — резкий, короткий, почти дерзкий оборот, заставлявший оседланного парня на мгновение остановить дыхание, после чего она тут же возвращалась к строгой вертикали. Голая женщина будто проверяла границы дозволенного: один круг, пауза, ещё один, чуть шире. Энергия, которую весь день приходилось держать в кулаке, теперь искала выход в этих острых, коротких вращениях, в том, чтобы почувствовать, как мышцы отзываются на каждое движение.

Её оргазм проявился в целом абзаце бессвязных фраз, которые она выкрикнула, не столько адресуя их Антони, сколько выбрасывая куда-то в пустоту.

И вот - четвёртая. Та, под которой, скорее всего, предстоит испытать оргазм и ему.

Эта женщина, в обычной жизни самая собранная из них, сегодня позволила себе быть самой непредсказуемой и самой властной. Она чередовала всё сразу: резкий толчок голого тела вперёд, короткая пауза, медленный круг, снова пауза, а потом — жёсткий, чёткий удар тазом вниз, будто ставила печать. Каждый импульс был как щелчок, снимающий очередной слой накопленной за день усталости.

В движениях всех четырех обладательниц распростёртым на кровати телом парня присутствовало нечто общее: не было мягкости, которая скрыла бы слабость, не было инерции, которая помогла бы проскочить мимо усилия. И потому их танец стал не про лёгкость, а про власть — про то, как женщины, привыкшие держать себя в руках, сегодня позволили себе чувствовать каждую мышцу, каждый поворот, каждый момент, когда напряжение рабочего дня отпускало и тело становилось своим.

И атака последней женщины оказалась последней каплей, сломавшей внутреннее сопротивление Антони неизбежному. Одновременно с ней он издал пронзительный крик, способный разбудить всех в доме; только вот никто в семье не спал, потому что домочадцы Монтеса спать просто не могли - они же знали, что происходит сейчас в его спальне.

Но оргазм Антони ещё не означал завершения истории.

Наставницы по очереди садились ему на лицо, и теперь уже он сам превратился в механизм, который без устали работал и работал губами и языком, услаждая клитор каждой из них и заставляя его владелицу сотрясаться в почти непрерывных оргазмах.

При этом он помнил, что после того, как последняя из них соскочит с его лица, снова повторится их поочерёдная скачка на его жезле. Потому что он будет уже снова "готов", а спуску ему давать этой ночью взрослые женщины были не намерены.

Потому что сам виноват - надо было раньше жениться!

— ---------------------------------------------------------------------------------------------------

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Надо сказать, что практика, когда вступающего в половую жизнь парня первой пробует зрелая женщина (так сказать, "право первой ночи") существует издавна. Её описал даже писатель Анатолий Виноградов в исторической книге "Повесть о братьях Тургеневых" - о роли некой Анны Степановны при Екатерине II.

"Анна Степановна — крепкая и свирепая женщина — по приказу царицы всегда брала на трёхночное испытание намеченных императрицей людей, прежде чем допустить их к царской опочивальне в китайском шлафоре и с книжечкой в руках, якобы для чтения у благочестивейшего царского ложа".

Здесь, правда, речь не о свадьбе, но ситуация схожая. Императрица была ещё молодой, а её сподвижница - умудрённой сексуальным опытом тёткой.

Что касается раннего брачного возраста (с 15 лет), то эта история характерна для многих народов. Только вот обставляется процесс создания семьи и первый в жизни секс по-разному. Полными противоположностями здесь являются цыганский табор (патриархат) и африканское племя водаабе (матриархат). В первом случае добрачный секс запрещён, оба молодожёна должны быть девственниками, и как уже у них в свои 15 лет получится первая брачная ночь - одному Богу ведомо (как буквально в известной поговорке: кошка бросила котят - пусть ебутся как хотят).

У африканцев-водаабе всё иначе и близко к пемонам. Практика "зрелых наставниц" для парней перед свадьбой существует - хоть и не всегда, а в ряде случаев. А процесс формирования пар для брака представляет собой коллективный мужской стриптиз, в ходе которого невесты сами выбирают себе женихов.

В принципе об этих различиях брачных практик двух социумов можно прочитать подробнее, если скопировать в поиск яндекса: \\ proza, жизнь цыганского табора сегодня - и водаабе \\