***

— Пусти, говорю! — женщина брыкалась.

Да куда там. Загрубелые руки возрастного испитого сторожа по прозвищу Горыныч уже лезли дальше, задрали юбку заодно с чёрным форменным халатом, схватили уборщицу Женьку за холодные ляжки, вцепились в колготки, непритязательные, чисто для работы, и рванули вниз вместе с трусами, тоже обычными, тёткинскими, плотными, без кружев и бантиков, стянули их с немного обвисшего от времени и жизни зада. Растянутая коленями резинка врезалась в кожу.

— Я кому сказала, пусти, я закричу! — голос Женьки был строгий, как у начальницы цеха, она тщетно пыталась вернуть всё на место, упиралась, боролась жилистыми заветренными руками, но на Горыныча это действовало, как на быка красная тряпка. Сопротивление невысокой чуть полноватой женщины только подхлёстывало желание. Стоило ей появиться вечером в свою очередную смену, одновременно с его собственной — сторожевой, — начиналась вот эта вот поебень.

— Женюша… ну ты… погоди… — бормотал он, обдавая её ухо кислым перегаром и шаря руками по оголённой коже живота, всё ближе, всё интимнее, чуть ли не защемляя небритые, покрытые пожухлыми осенними волосами губы. Пальцы пихались внутрь, без церемоний, с чавканьем раздвигали, растягивали...

— Щас, щас… милка, получишь хуйка!

Не мешкая, он стянул собственные портки до колен, надавил уборщице заросшим щетиной подбородком между лопаток, согнул её тело пополам, заломав через руку, заставил упереться руками в стол. Пошарил заскорузлой пятернёй сзади, между булок, в уже парящей горячей промежности: раздвинул складки, обнаружив широкое мокрое отверстие... Женька услышала, как там, у неё, в рожалой пизде предательски хлюпает. Бабье проклятье — мокрое охочее место. «Вот и доказывай потом, что не хотела! А ведь так и есть!».

— Задолбал, — беззлобно выдохнула она, закатывая глаза и поняв, что в очередной раз проиграла. А потому пошире расставила ноги, невзирая на натянувшуюся в коленках резинку трусов, чтобы избежать ненужных сопутствующих травм и защемлений. С голым задом, в позе буквой «Г» уже проще было дать, чем дальше отбиваться.

«Это, конечно, не свидание под часами и букетом, с охами и вздохами, и хождениями по набережной до утра. Нисколько не похоже. Ёбля. По-животному, мерзко, скоро, без слов и сантиментов. Хотя это лучше, чем ничего. Всё равно не с кем, хоть по любви, хоть по паспорту. А этот хоть и старый, вонючий, опустившийся раньше времени, но желания у него хватало на троих. Да какое! Чистосердечное, бесхитростное, несгибаемое! Он поёбывал её второй месяц, после того как она случайно попалась ему на глаза в пустом коридоре. Делал это часто, жадно и подолгу, ничего не прося взамен, словно машина. Настоящий принц! Какого хуя отказываться от такого безотказного хуя? Никто бы не понял, ни одна одинокая и половина замужних. И она бы себя не простила».

Горыныч задышал глубже, обдавая парами спиртосодержащих жидкостей и сигаретной смолы, пристроился, взялся за её живот жёсткими пальцами, подтянул к себе. Женька почувствовала, как горячая, тяжёлая головка упёрлась в её женские губы, раздвинула их, сразу попав в нежную сердцевину, и медленно, сразу доставляя наслаждение, проникла внутрь, заполнив всю, засадив будто поленом под сердце.

— Осторожно, — прикрикнула она, поправляя завернувшуюся волосатую губёху рукой. — Куда пихаешь, скотина!

Но живот уже заныл, тело размякло, сердечко застучало... Потеплело, разлилась приятная истома. Она опустила голову, закусив губу. При всех минусах вахтёра — вонючий, пьяный, опустившийся — Горыныч был абсолютно бесхитростен и прямолинеен: любил её невзирая ни на что, словно первую красавицу. Грубо, глубоко, долго, с нескрываемым наслаждением и оттягом. Каждый грёбаный раз. И Женька, как ни старалась строить из себя приличную недотрогу, уже текла только представляя их очередную встречу. Её престарелая пизда без всяких напоминаний готовилась, рефлексировала, жила своей собственной жизнью, лишённая угрызений совести и морали хозяйки. Чего строжиться, хоть и берут как бессовестную суку, просто загибая без разговоров, но ведь как хорошо-то, Господи, прости! Но повихляться, поупираться было обязательно, иначе он бы совсем держал её за какую-то блять подзаборную.

— Ах, ну! — прикрикнула она.

Он приладился, крепко обхватил её бока сухими ручищами и двинул. Женька охнула, дёрнула головой. Горыныч добрался до халата спереди, расстегнул пуговицы, задрал блузку, вытянул из бюстгальтера повядшие, но большие груди, вцепился заскорузлыми ладонями в острые вершины, сжал, деловито напяливая её зад на свой толстый инструмент: загнал до самого конца, распирая нутро, замер, потом медленно вытащил почти до головки, массируя каждую складочку, и снова вбил. Дёргал соски, сопел, подрагивал коленками, шлёпал кожей о кожу.

— Ты… — только и смогла выдохнуть Женька, когда он в очередной раз упёрся в матку, растягивая влагалище почти до боли, — вот же сука...

— А, ха! — Вместо извинений отреагировал Горыныч, взлягивая коленями и накидывая её дряблый зад себе на себя.

Хуй ходил как заведённая вечная машина, глубоко, широко, бодро. Загляденье, а не хуй. Женька не могла не то что злиться в полную силу, но и думать, говорить: начала тихонько поскуливать, сучить коленками, повизгивать от удовольствия унылым тёткинским взвоем.

Горыныч пялился, наблюдал за ней и млел, разглядывая, как Женьку перед ним разбирает, плющит и корёжит от его «крепкохуя», или «толстохуя». Сучка-уборщица, которая «нет-нет, отстань», извивалась, яростно подаваясь навстречу, нахлобучиваясь жирной текущей пиздой. То-то же, а то «не хочу, пусти!»

— Ты же… сволочь… заебал, дурень… нахуй… блять… в пизду тебя, гад вонючий… — Женька проклинала его, исходя слюнями и мотая головой в стороны, как бодливая тёлка. Её разбирало, тело напряглось, с усилием подаваясь навстречу движениям мужика.

— Ах, ты, ссука-а-а-а-а! — Она стала кончать некрасиво, охая, вся сморщившись, вздрагивая боками, как старая стиралка на отжиме, елозя ладонями по столу, присаживаясь, скрещивая колени, будто сдерживая мочу, но член Горыныча всё ещё был в ней, не давал женщине совсем рухнуть.

— Что, спустила, мокродырка, — запыхавшимся голосом переспросил мужик, не выпуская бабёнку из рук… За её худые подвздошные кости удобно было держаться, как за ручки в трамвае. Погонял лысого ещё минутку, расплющивая дряблый зад своим животом, пока та не перестала корчиться. Влагалище перестало пульсировать, расслабилось, сделавшись полым, как шар, и теперь слабо охватывало мокрый ствол шныряющего члена. «Не успел». Стало не так. Он остановился: — Тогда соси, — скомандовал он.

— Вот ещё, твой хер вонючий, — поморщилась отходящая от наслаждения Женька. Глаза её затянуло поволокой, она отвечала заторможённо, будто во сне.

— Чего это, он же в тебе был, теперь чистый, как предметное стекло! — пообещал Горыныч, выдергивая… Смачно хлюпнула освобождённая пизда. Снятая с крючка женщина осела, удерживаясь на ногах только за счёт рук.

— Ну я не знаю, — всё ещё ломалась она, между тем уже повернулась и оценивающе смотрела на фронт работ, облизывая губы.

— Да ладно те ломаться… — Мужчина, матюкнувшись, надавил, заставив наклониться, и присунул свою вонючую мудятину к носу уборщицы:

— Кушать подано!

— Фу-у-у, ты тут умер что ли?! — Поморщилась женщина, столкнувшись нос с носиком со смердящим орудием.

— Я те бля, умру, сучка! — Осадил Горыныч, сильнее надавливая бабе на темя. Та заткнулась, разинула ртину широко, куда больше чем надо, и поглотила головку, как ракету — стартовый комплекс. Губы нехотя сомкнулись со всех сторон, заключив ствол в розовое колечко. Нос наморщился от запаха. Заходила голова, задвигались руки. Голая жопа мерно закачалась. Горыныч накрыл белые булки ручищей, двинул пальцы вглубь, забираясь всё дальше, нашёл вытраханные скользкие насквозь волосатые губёхи и запустил туда пару пальцев, купая их в горячей ароматной слизи.

— Ны-ы-ы-ы-! — Запротестовала Женька, вихляя дряблым задом.

— Теперь-то уж что, — рассудительно парировал Горыныч. Он сопел, кряхтел, морщился, стараясь вглядеться в лицо сосущей ему женщины в чёрном халате. Пальцы ритмично долбили женщину во влагалище, заставляя весь зад описывать круги. Потом он вынул их, потянулся дальше, нащупав тверденький столбик клитора. Женька недовольно замычала, но куда уж там. На удивление, он был сама обходительность, и она быстро вошла в ритм: член во рту, пальцы — сзади. Старалась не отвлекаться, но ласка захватывала её всё основательнее, она принялась постанывать, подёргивать корпусом, трясь о пальцы сторожа.

Тут по лицу насильника прошла гримаса, потом полный перегара рот выдавил: «пых», потом ещё: «п-ы-ы-ых», а затем: «па-а-а-ах!». Горыныч взметнулся жопой. Женька подавилась, закашлялась, плюнула смачно на пол мутную белёсую жижу, с отвращением стала тереть губы рукой, выпрямилась и отодвинулась от мужика, который сладко зажмурившись стоял, подрагивая бугристым членом, с которого всё текла и текла на пол нескончаемая мутная жижа.

— Накопил, — уважительно отметила баба, — Всё, доволен, кобелина! — Спросила она беззлобно, натягивая обратно трусы с колготками, предварительно проложив мотню платочком, чтобы не портить бельё. Второй раз она не успела, и теперь внутри осталась недосказанность, заметно портившая общее впечатление.

— Иди, подрочу, не кончила же, — махнул он рукой, приглашающе.

— Вот ещё, чего удумал.

— Иди, говорю, сучка упрямая! — Не спрашивая больше, подошёл, сунул руку в трусы — теперь всё измажет, — нащупал клитор, надавил...

— Поосторожнее, громила! Это тебе не кнопка от стартового комплекса...

— Погоди, сейчас запустим ракету… в космос… — Он приобнял её, прижав к своей груди, шумно дышал. А она, уткнувшись в него лицом, напрягалась, стараясь закончить, расставила ноги, позволяя ему себя мастурбировать...

— О… — осторожно начала она… — ох… ой… о-о-о-о! — Тело её судорожно вздрогнуло, ноги сжались, прихватив его пальцы меж складок.

— Ну вот, так что лучше. А то ходила бы… — Горыныч был явно доволен. Вытащил пальцы, понюхал их, одобрительно кивнув. — Ох, Женечка, с тобой секс — просто праздник. Это, наверно, из-за моей к тебе любви! — Размахнувшись, он одарил женщину прощальным поджопником.

— Что б ты сдох, мудила вонючий! Любовь — это не так — задрал и выебал! — Недовольным тоном жаловалась женщина. Хоть она и была довольна, но показывать это этому мужлану вовсе не собиралась.

— Иди, поцелую! — Умиротворённо протянул руки сторож.

— Нахуй иди! — Сердито мотнула головой женщина, отходя на безопасное расстояние и берясь за свою тележку с уборочным инвентарём. Стараясь не поворачиваться к Горынычу задом, она боком выкатилась из подсобки.

Стоит, однако, признать, что смены их всё чаще приходились на один день. А мизансцена практически не менялась: Женька, надраивающая пол шваброй, полупьяный сторож, выныривающий из какого-то коридора, вначале незамеченный. Нежданные объятия, борьба, маты-перематы, а потом жаркая ебля у окна, на подоконнике, на стуле или подходящем диванчике в разных позах с проклятьями и выматерами. Он драл её так яростно и нахраписто, что у женщины просто не было шансов этого избежать. Она тихо материлась, ярко кончала, постукивая кулачками по широкой спине сторожа. И вроде лица их не выражали никакой неземной неги и счастья, да только сцена эта стала повторяться с завидной регулярностью, что наводило на мысль о намеренности обоюдных действий.

Женька расцвела, сама того не замечая. Вслед ей стали оборачиваться привлечённые блеском глаз мужчины — они всегда безошибочно угадывают, когда у барышни всё хорошо на любовном фронте, и стремятся всё испортить. Походка изменилась, полегчала, лицо посветлело, тело… тело словно помолодело, стало гибче, грациознее. Исчез налёт беспросветной безнадёги и фрустрации.

Она сама не заметила, как начала относиться к Горынычу как к своему мужчине: то бутерброд ему сунет в карман («жри, а то опять надерёшься без закуски»), то втихаря в раздевалке водку из фляжки выльет. Сама себе удивлялась — «на хуя мне это сдалось?», но что-то толкало на это. А Горыныч, почувствовав эту осторожную заботу, стал с ней мягче, предупредительнее, меньше матерился, чаще мылся, даже купил свежие труселя, хвастался.

Женька проявляла заботу нехотя, через борьбу с самой собой, не давая помчаться встроенной в любую бабу курице-наседке во все опор. Но когда он однажды пришёл с синяком под глазом после драки в общаге, она развила бурную деятельность, забыв свои установки: смазала ему ссадины йодом, уворачиваясь от рук, которые он тут же распустил, бурчала: «Дебил ты мой, ты же старый, всё туда же, кулаками махать!». Уступила, конечно. Куда денешься, когда и самой охота. Давала в тот день с особым чувством, как своему, единственному.

Горыныч на таких делах стал приходить трезвым. Брал её не пьяный, чтобы не морщилась, не гундела. Конечно, это была лишь небольшая уступка. Он брал чекушку с собой, на смену: куда приятнее было выпить после, чем выслушивать извечные женские упрёки до и во время.

Посадил как-то на стол лицом к себе, прихватил ручищей шею — не вырвешься, притянул за мягкий зад, засаживает и глядит прямо в глаза, рассматривает, будто ищет в них что-то, любовь или понимание. Потом наклонился и засосал в открытый в глубоком вздохе рот, раздирая щетиной губы.

— Фу, бля, ты куда рот твой гноячий суешь, — сморщилась Женька, от неожиданности ответив, а потом оттолкнув, отплевываясь.

Но ещё через минуту уже сама губы раскрыла, дышит, сопит, языком ковыряет, стонет, сучка, слюна течёт с краешка рта. Ни дать ни взять, порнозвезда: «Заводская вагина: ночная смена». А действительно. По-первой заходил на сухую, потом она уже подтягивалась. А теперь только руку сунь, пальцем между губищ, а там уже лужа преет. Привыкла, сучка, ждёт хозяина!

— А, н-н-н-а! — Наподдаёт он бёдрами, мощный хуй взбивает опухшие красные сладкие складки пизды… — Нравится, сучка, на, палец пососи!

— Тьфу, вонючка, сейчас откушу, вынь!

— Соси!

И она чмокает, закатив глаза: снизу хуй доёбывает, некогда возмущаться, сама его жопу крепкую к себе прижимает, лобком трётся, шуршит щетиной, чавкает влажно, а во рту палец, напоминает кое-что другое. В две дырки получается.

— Ах!

— Ну, бля!

— Ох! Нум-нум… О-о-о-ой! Ой! — И в себя его сильнее, до самых гланд, Божечки, да что ж так хорошо-то?!

По трезвянке Горыныч кончал быстрее, но ей хватало. Принимала с благодарностью, качая головой, собирала вытекающую кончу салфеткой: «Наспускал, скотина!». Много. «Как бы не залететь с ним!». В ногах слабость, еле держат. Сейчас бы полежать, а надо работать. «Что б ты сдох, окаянный! Или не сдох, но чтобы покорёжило тебя от пьянки, как не в себя заливает!».

А он посмеивается, штаны натянул, отошёл и рассматривает, как она свои дела делает, отвернувшись от него голым задом, со спущенными колготками. Красота.

— Наклонись, жопу раздвинь руками, полюбуюсь!

— Нахуй иди!

— Жопа, конечно, подистаскалась по чужим рукам. Но я всё равно тебя люблю, пизда-Ивановна!

— Я — Александровна!

— Пизда-Александровна. Ну, раздвинь!

— Да как?! — Женька наклонилась, руками растащила булки, выпячивая тёмный глазок жопки и слюнтявые, все в сперме половые губёхи.

— Вот та-а-а-ак!

Такие вот высокие отношения. Почти как Алехандро с Ракель. Кому бабам рассказать — не поверят, что мужик в его возрасте три раза в неделю как часы. Вот и засомневаешься во вреде спиртного на таких фактах. Радостно через брезгливость и стыд.

Но потом всё же обнажилась душонка мелкая и алчная, пьянь неразборчивая, бомж подзаборный без стыда и совести. Пришла как-то Женька не в свою смену, в кадры надо было за справкой. Шла и текла, представляла, как к «нему» зайдёт — нагрянет, «просто проведать», покажется, а он… И внутри от мыслей этих хорошо было и зудело в предвкушении.

Горыныч её не ждал совсем и после обеда накатил, а потому шатался по коридорам, стараясь не наткнуться на начальство, и сам наткнулся на Светку — молодую уборщицу лет тридцати, телистую и недальновидную, сочную, с широкой твёрдой жопой и тяжёлыми, но мягкими, как презервативы с водой, сиськами, которые отвешивались при наклонах невзирая на лифчик. А наклонов было много: она мыла пол, согнувшись, выставив тяжёлый крепкий круп в противоположную от трудовой деятельности сторону. Горыныч уставился на этот подарок превратной судьбы и был достаточно пьян, чтобы забыть наметившиеся сердечные привязанности. «Жопа и жопа — у всех одно и то же, сунь хуй бабе, она и довольна!». Он разглядывал, поворачивая голову то так, то этак, пытаясь проникнуть в суть.

— Эй, Светуля… — хрипло позвал он, язык уже заплетался. — А ну-ка давай-ка… плясать выходи!

Светка выпрямилась, посмотрела на него сузившимися глазами, подув на упавшую на лицо прядку, и усмехнулась:

— А чё, Горыныч, сегодня без своей и сразу по бабам пошёл?

Он молча подошёл, прихватил потерпевшую за талию и уверенно потащил в подсобку — тесную каморку с вёдрами, тряпками и швабрами, где были возможны полторы позы из всех возможных. Дверь захлопнулась, особо искать собачку никто и не пытался.

— Ты чего, черт, задумал?

— А то ты в неведении?!

— Так с чего вдруг, ты же с Женьк… — Тут руки Горыныча задрали верхнюю одежду и избавили покатые спелые бёдра женщины от нижней, сдернув её до колен. Вяло упирающаяся женщина была развернута лицом к стеллажу, где уткнулась в ряд принадлежностей для уборки. На жопе у неё красовался сочный синяк, то ли от засоса, то ли от бытового насилия.

— Быстрее тогда давай, мне работать надо, ведро осталось, вдруг заметят, — буркнула Света, всячески показывая недовольство, расставляя ноги.

— Я быстро.

— Вот удивил.

Горыныч расстегнул ширинку, достал уже стоячий, набухший член — красный, с венами. Не стал даже разминаться для подхода. Просто плюнул на ладонь, размазал слюну по головке и, наметив направление высунутым вперёд пальцем, который нашёл искомую горячую дырку и чуть раздвинул половые губы, немного потыкавшись с натугой вошёл в Светку. Она была влажноватой и заметно более тугой, чем Женька, тесно обволокла его жаркой, упругой дыркой.

— Ебическая сила, — поблагодарил Вселенную Горыныч, загнав член до яиц и блаженно распрямившись. — Тебя совсем не ебут, что ли, даже резьба не накручена... — Пыхнул он тяжёлым выхлопом. Постояв немного, он принялся постигать причуды Светкиного тела, с усилием продираясь среди её тесных телес.

— Ох, бля, монстр какой, блять… — выдохнула та, когда в процессе познания он загнал хуяку ей под самые рёбра. — Проткнёшь!

Горыныч схватил её за бока, пальцы вмялись в мягкое мясо, и, разогнавшись как надо, принялся долбить быстро, жадно, без всякой нежности, тряся полки вместе с цепляющейся за них женщиной. Шлёп-шлёп-шлёп — кожа о кожу, громко, по всему коридору, наверное, было слышно, если не сами толчки, то их шумное дыхание. Светкины сиськи болтались, как два тяжёлых мешка, бились о низлежащую полку. Она сдерживалась, но потом не смогла и застонала в голос, уже не стесняясь:

— Давай, Горыныч… глубже… еби меня, алкаш хуев… насильник чёртов!

Он сопел, пот лил градом, яйца влажно шлёпали. В каморке разошёлся запах немытого тела и раздраконенной женской щелки. Вахтёр неистовствовал, разогнавшись не на шутку, но алкоголь хорошо притуплял чувствительность, и поэтому его рьяный натиск был помимо всего прочего и примечательно долгим. Так что женщине показалось, что это не человек вовсе, а отбойный молоток из третьего цеха сейчас замешивает её внутренности и доводит до вот-вот уже, ещё, вот-сейчас уже… да-да-да... долгожданного конца-а-а-а....

«А-а-а-а!» — бабское растянулось на все стены и вышло за пределы помещения. Она замотала головой от одолевшей её благодати, да так что больно шарахнулась о полку лбом, вскрикнула, дёрнулась уже от боли в противоположную сторону, да подалась обратно всё на тот же горячий член.

— Бля, чего задергалась, как припадошная, стой, щас… щас… — Горыныч пыхтел, как многоборец. И через пару минут-таки кончил, рывками заливая Светкину пизду густой, горячей спермой с явным содержанием спирта. Та, расставив руки, терпеливо ждала, поставив мягкую жопу на его ляжки.

Горыныч постоял ещё секунду, пока член пульсировал внутри, потом выдернул, одобрительно шлёпнув по жопе.

— Уф… да-а-а… — только и сказал он, застегивая ширинку дрожащими руками.

Светка вытерлась снятым с полки халатом лаборанта, натянула обратно трусы и, не глядя на него, буркнула:

— Ебешь ты конечно знатно, но в следующий раз презерватив бери, мудила.

И вышла.

Горыныч постоял в подсобке ещё минуту, почесывая заросший подбородок и разглядывая мокрое пятно на полу. Потом что-то вспомнил и вышел в коридор. Уже не глядя на Светку, пошёл в другую сторону, словно чем-то сильно озадаченный.

В его голове этот эпизод остался неким почти призрачным событием. Вроде было что-то. Или не было, а только приснилось. Но Женька узнала на следующий день от баб в раздевалке. Донесли с радостью. И даже с наслаждением.

Она выбросила принесённые бутерброды. А когда он полез как обычно, развернулась и больно отвесила пощёчину. Тот встал, лицо вытянулось:

— Ты чего дерешься?! — На лице сквозь щетину расплывалось ярко-розовое пятно.

— Да потому, что скотина ты и есть. К Светке своей иди.

— Ну началось… — Горыныч обиженно отошёл, прижав ладонью щёку. — Нормально же всё было, чего началось?! Ты мне кто? А я тебе? Я в твою койку не заглядываю!

— А если бы и заглянул! — Встала, уперев руки в боки, Женька. — Знаешь, что там бы нашёл?! Мышь дохлую. Повесившуюся от одиночества!

— Да мне-то что, что там у тебя! И тебя не должно волновать, что у меня кроме! — Нравоучительно стал убеждать мужик.

Но куда там. Женька, сверкнув глазами, взялась за тележку и с грохотом покатила её дальше, не оглядываясь.

Две недели молчали. Она снова одна. Он снова бухой с начала смены. Начальник его предупредил, да толку-то, ну уволят — ему наплевать.

Да смены как-то разошлись. Иногда она интересовалась, как он там, не выгнали ли. Нет, говорили, ещё работает, с выговором и строгим предупреждением. И всё вроде понимала, что он никто и она ему не жена, но почему так саднило на душе от этого блядства мужицкого: «бери любую, кто даст, трахай, спускай и ходи ни о чём не жалей!». Никакой ответственности. За тех… кого…

Вон идёт. Горыныч и вправду шёл навстречу. Трезвый и какой-то даже нарядный. Завидел её, заулыбался, зашагал быстрее.

— Женюша… Привет, милая…

— Чего тебе?

— Да вот, уволился!

— Уволили поди, за пьянку?

— Чего б ты понимала - сам ушёл.

— Да попросили поди, по собственному написать.

— Ай, да что с тобой говорить, козой драной.

— Сам… мудила вонючий…

— Чего сказала?

— Что слышал, оглоёбок усатый!

— Ах ты, паскуда!

Он подскочил, схватил за волосы, потянул за собой и затащил в бытовку. Дверь глухо лязгнула замком. Тянет дальше, роняет на стол - со столешницы летят на пол какие-то объедки, банка с окурками, забытая кружка с грохотом бьется о бетонный пол. Женька успела только ахнуть, а его руки уже стягивают колготки вместе с трусами.

— Да иди ты… на хуй! — она боролась не на шутку, упиралась, отталкивала, поцарапала шею, щеку…

Но он всё же выдрал из её рук бельё, кажись порвал, растянул брыкающиеся ноги, член — горячий, твёрдый, знакомый до дрожи — сразу наткнулся, вломился в сухую ещё пизду, разанув нутри. Она вскрикнула от боли и… от облегчения - всё случилось.

— Сука ты моя, — рычал он, удерживая её голову за волосы, прижав к сбе постепено успокаивающееся тело, — Ты моя, поняла? Хуй ли выёбываться?! Ебут — радуйся!

И принялся вбиватся жёстко и сильно, сковав ручищами - не щевельнуться. Женька кусала губы, чтобы не заорать от смеси злости и кайфа. Он ебал её так знакомо, так желанно и сладко, как умел только он — глубоко, мощно, словно хотел вбить в неё себя навсегда. Шлёпал по жопе, щипал, тянул за волосы, бормотал матом: "Пиздища моя вонючая… дырка потная… манда ненасытная! Так тебя, зараза, шлюха, блядь!".

Она охала под ним, цепляясь за спецовку на спине. Продержалась недолго: моментально и яростно кончив с тихим вопросительным вздохом, красная от стыда и обиды, а он погонял еще, придерживя метущееся тело, потом тяжело дыша навалился, рухнул всем весом, раздавил, придавил на столе и зшёлся в яростном заключительном наступе.

Она терпела, хоть и дышала с трудом, шевеля коленями, чувствуя, как его сперма вливется в неё густым тягучим потоком. Подождала пока он кончит, и спросила с нервом в голосе:

— Ну и долго ты меня мучить будешь?

— Чё? Всё, слажу. Отлично поеблись. Выпьем?

— Да ну тебя, скотина! Я не об этом спрашиваю!

— Твоя скотина! А о чем тогда?!

— Да всё равно чья, главное — не человек, так, одно название, доебался, прости Господи!.

— Ну а хуй ли, дай там поцелую!

— Да иди ты нахуй!

— Чё, еще не простила?

— Бог простит!

***