Я проснулась от того, что в комнате было слишком светло. Солнце билось в окно, ложилось на пол, ползло к кровати. Максим спал на спине, раскинувшись, одеяло сползло до пояса. Я лежала на самом краю, лицом к стене, и первое, что я почувствовала - металл на бёдрах. Пояс верности никуда не делся. После вчера моя попа гудела, но не так сильно как я ожидал - видимо, Максим старался сделать все аккуратно.

Внутри было пусто. Пусто и липко — остатки чужого семени, высохшие за ночь, стянули кожу между ног. Я сжала бёдра, и это движение отозвалось в растянутом анусе. Пробка стояла на полке в ванной. Я не вставила её обратно. Максим не заметил. Или заметил, но ему было всё равно.

Я встала тихо, чтобы не разбудить. Ноги держали плохо. Прошел в ванную, закрыл дверь, сел на край и посмотрел на себя в зеркало. Я умылся холодной водой, потом встал под душ. Вода шла по телу, смывала липкое, и я стоял долго, пока кожа не покраснела. Пояс верности я не снимала - не могла. Просто мыл вокруг него пытаясь добраться к головке через щели.

Уже подсознательно я взял Катин гель для душа, скрабы и прочие уходовые средства для женского тела.

Вышел, вытерся, надел халат — Катин, шёлковый, с широкими рукавами. Пахло сандалом и жасмином. Я поднес рукав к лицу и вдохнул. Катя. Её запах на моей коже. Это было единственное, что в это утро казалось мне безопасным.

На кухне я включил чайник, достал яйца, хлеб, помидоры. Руки двигались сами — за три дня я выучила, где что лежит, как он любит. Яичница с помидорами, хлеб подсушить, кофе крепкий, без сахара. Я накрыла на стол, поставила его чашку — ту, тёмно-синюю, с трещиной на ручке, — и пошла будить.

— Максим, — тихо. — Завтрак.

Он сел, потянулся и сквозь пробуждение сказал - "угу, хорошо, иду". Потом встал и пошёл в душ, а я спустилась вниз на кухню.

За столом он ел молча. Я стояла рядом — не садилась, пока он не разрешит. Хотелось мне ему продемонстрировать свою покорность для дальнейшей его лояльности. Удар был на стратегический план, а не тактическую выгоду. Налил ему кофе, потом себе, но не пил. Просто держал чашку в руках, грел ладони.

— Садись, — сказал он наконец.

Я села. Ела медленно, потому что внутри всё ещё ныло, и каждое движение ощущалось в попе. Он смотрел на меня поверх чашки. У него завибрировал телефон. Звонок.

— ЭЭЭЭ.. Серега.. бляха.. Честно говоря... — он задумался глядя на меня, и продолжил в трубку —Та конечно не забыл, братан. Все в силе.

Он посмотрел на меня и начал.

— Саня, такое дело. Я хотел устроить движок-париж для нас, пацанам предлагал приехать на бухич. Выпить, покушать, культурно время провести, банька может. Это Серега и Антон. Они местные. Живут тут. Друзья детства. Мы с ними выросли. Честно говоря я забыл их отменить ввиду твоей внешнего вида, а они уже все купили да и отменять у нас так не принято... Они хорошие ребята, правда.

— Эм... Максим... — потеряно, с трясущим голосом начал я...— Я их не знаю... что мне делать? как ты себе это видишь? Одно дело при тебе и с тобой, другое дело при каких-то левых людях! - повышая тон начал я.

— Дорогая, это уже решено. Давай так, вживись в роль служанки. Не только для меня. Для всех. Принесёшь пиво, уберёшь со стола, сделаешь что скажут. Будешь стоять на коленях, пока они сидят. Будешь ждать приказа. Тоже самое что со мной, только со всеми. Слушай, Антон — перспективный клиент для меня, я хочу его раскрутить на контракт по поставке метала, он на гос службе. Если получится - я с тобой поделюсь! Поверь, там суммы очень неплохие.. Для тебя так подавно! Давай сделаем некий спектакль, у Кати в шкафу должен быть костюм горничной какой-то, приоденься да и дело в шляпе! - с улыбкой сказал он.

— Я... — горло сжалось. — Я не знаю, смогу ли. Это одно — с тобой. Но с двумя чужими...

— Они не чужие. Они мои.

Он сказал это так просто, что я замолчал.

— Тебе же нравится быть девочкой, ты признала это! И мы определились что тебе нравится подчиняться. Служанка - идеальная роль для тебя — с огнем в глазах сказал он.

— Костюм горничной, — повторила я. Как будто от повторения это станет менее реальным.

— Именно. Блузка, юбка, фартук. Чулки. Туфли. Всё, что нужно. А, ну и белье какое-то сексуальное выбери. Ты уже умеешь выглядеть. Осталось только вести себя соответственно.

Я смотрела в тарелку. Яичница остывала, желток затянулся плёнкой.

— Максим, я боюсь.

— Знаю.

Он встал, обошёл стол, встал за моей спиной. Положил руки мне на плечи — тяжело, уверенно. Наклонился к уху.

— Если будешь хорошей сучкой, — сказал он тихо, — вечером я открою пояс. И дам тебе кончить. Может даже не один раз!)

Я вздрогнула. Пояс на бёдрах стал горячим — или это кровь прилила.

— Обещаешь?

— Я не обещаю. Я говорю, что будет, если ты сделаешь всё как надо. Хорошая служанка — открытый замок. Плохая — закрытый. Всё просто.

Он убрал руки, вернулся на своё место, сел, допил кофе. Как будто ничего не сказал. Как будто не перевернул мне всё внутри.

— Иди. Помой посуду. Потом — готовься. Душ, побрейся везде. Ещё раз. Ногти — обнови. Красный, как сейчас. И макияж. Чтобы к обеду ты была готова и красива. И еще! Парик! Думаю это тебя успокоит в контексте конфиденциальности. Парик и макияж и поверь, тебя никто не узнает на следующий же день.

— Хорошо, давай попробуем. — сказал я встал убираться на кухне.

За спиной Максим включил телевизор. Шум, голоса, реклама. Обычная жизнь, которая шла мимо меня.

Когда посуда была вымыта, я вытер руки и пошел в спальню. В шкафу Кати — её вещи, её запах, её жизнь. Я открыла дверцу и стоял, глядя на ряды. Блузки, юбки, платья. И в самом углу — чёрное, на вешалке, под чехлом. Я снял чехол.

Костюм горничной. Который явно использовался ей для ролевых игр. Чёрное платье с короткими рукавами, белый фартук с оборкой, отдельная блузка с рюшами на груди. Внизу — на полке — чёрные чулки в упаковке, кружевные, с широкой резинкой.

Я разложил всё на кровати. Потом пошел в ванную и начал готовиться.

Бритьё не заняло много времени — не так много отросло. Я прошелся бритвой везде — ноги, подмышки, грудь, живот, между ног, и даже руки.

Потом педикюр. Я достала Катин набор — пилки, ножницы, лак. Красный, тот же оттенок, что и раньше. Села на край ванны, поставила ногу, начала. Каждый ноготь — отдельно. Сначала правая, потом левая. Лак сох, я сидела и смотрела на свои ступни, на ровный красный цвет, и думала о том, что через несколько часов эти ноги будут сиять перед двумя незнакомыми мужчинами.

Маникюр — так же. Красный, ровный, как у Кати. Я видела её руки один раз, мельком, когда она поправляла волосы, — и запомнила. Аккуратные, короткие ногти, красный лак, тонкое кольцо. Я не носила кольца. Но лак — тот же.

Макияж я делала долго. Тон, пудра, тушь, немного румян. Губы — яркая красная помада, в цвет маникюра. Я смотрела в зеркало и видела не себя. Видела кого-то другого. Мальчика, который стал девочкой. Девочку, которая стала служанкой. Служанку, которая ещё не знала, чем закончится этот день.

Волосы я уложила назад, заколола. Шея открыта, ключицы видны.

Потом оделась. Чулки — сначала. Я села на кровать, скатала один, натянула на пальцы, повела вверх по ноге. Резинка легла на бедро, чуть выше колена. Потом второй. Я встала, посмотрела в зеркало — чёрный шёлк на бледной коже, тонкая линия шва сзади. Трусики — красные стринги и такое лифчик. Потом блузка. Белая, с рюшами, застёгивается на мелкие пуговицы. Я застегнула все до одной, заправила в юбку. Юбка — чёрная, короткая, существенно выше колена. Фартук — белый, с оборкой, завязывается на талии и на шее. Я завязала бант сзади, поправила. Туфли — на каблуке, открытый нос, красный педикюр виден. Я надела их и встала, и ноги стали длиннее, и походка изменилась — сама собой, без усилий.

В зеркале стояла девушка. Стройная, гладкая, с красными ногтями и красным педикюром, в чёрном платье горничной, с белым фартуком, сквозь блузку пробивались очертания лифчика. Я повернулась боком. Бретелька чулка выглянула из-под юбки — тонкая, чёрная, с маленькой пряжкой. Я не стала её прятать, да я б и не смог - юбка слишком короткая.

Он вошёл в спальню, когда я поправляла фартук. Остановился в дверях. Смотрел долго, сверху вниз, потом обратно.

— Ну, — сказал он. — Не думал, что из моего друга получится такая служанка! Ну какая шлюшка)).

Я опустила глаза.

— Я старалась.

— Вижу. Повернись.

Я повернулась. Медленно. Он смотрел на бретельку, на чулки, на туфли.

— Хорошо. Очень хорошо. Катя бы одобрила.

От этих слов у меня защипало в глазах. Катя. Я не знала, почему это было так важно — что она бы одобрила. Но это было важно.

— Иди на кухню, — сказал Максим. — Приготовь всё. Они приедут к обеду.

Я кивнула и пошла. На кухне я нарезала мясо, поставила тушиться, пиво переместила в холодильник. Расставила тарелки, приборы, салфетки. Всё как надо. Всё как служанка.

Они приехали в час.

Я услышала машину — тяжёлый двигатель, гравий под колёсами. Потом голоса. Мужские, громкие, весёлые. Я стояла у плиты, помешивала соус, и сердце билось где-то в горле.

Максим вышел встречать. Я слышала, как они обнимаются, хлопают друг друга по спине, смеются. Потом шаги — в дом, в гостиную. Резко громкий тон затих, видимо шептались, думаю, Максим обрисовал им кто я и зачем я.

— Александра! — позвал Максим.

Я вытерла руки и пошла. Уже привычный мне звук каблуков которые бился об пол сопровождал каждый мой шаг.

Их было двое. Первый — широкий, крепкий, в клетчатой рубашке, с обветренным лицом и грубыми руками. Сергей. Второй — выше, жилистее, с хитрой улыбкой и светлыми волосами. Антон. Оба смотрели на меня, и в их взглядах было то, от чего у меня подкосились ноги. Голод. Настоящий, не скрытый.

— Знакомьтесь, — сказал Максим, кладя руку мне на плечо. — Это Александра. Моя девочка. — сопровождая последнее слово жестом "кавычек".

— Александра, — повторил Сергей. Голос низкий, с хрипотцой. — Красивое имя.

— Спасибо, — сказала я. Тихо.

Антон подошёл ближе. Посмотрел на бретельку чулка, которая выглядывала из-под юбки, и улыбнулся шире.

— А платье ещё красивее, — сказал он. — Максим, ты где такую нашёл?

— В шкафу, — ответил Максим. — У Кати.

Они засмеялись. Все трое. Я стояла и чувствовала, как краснею, но вспомнила, что на мне макияж, поэтому это смущение останется незамеченным.

— Пиво есть? — спросил Сергей, уже отворачиваясь, садясь на диван.

Я кивнула и пошла на кухню. Открыла холодильник, взяла три бутылки, открывачку. Вернулась. Поставила перед каждым. Сергей взял свою, отпил, посмотрел на меня снизу вверх.

Я встала у стены. Адреналин. Я переживала. Руки вдоль тела. Смотрела в пол. Они пили, разговаривали, вспоминали что-то — детство, реку, рыбалку, — и я не понимала половины слов. Но я стояла. Ждала. Через двадцать минут Сергей протянул пустую бутылку.

— Ещё.

Я взяла. Пошла. Принесла. Поставила. Отступила.

— Слушай, Максим, а ничего что мы в обуви? Вижу, что горничная у тебя есть, но тем не менее, как-то не удобно, братан - с ухмылкой сказал он Максиму.

— Да не вопрос, Саша, принеси тапочки гостям, и поухаживай за ними — сказал Максим. Антон удовлетворенно улыбнулся.

Я нашла тапочки в прихожей, принесла, опустилась на колени. Сначала перед Антоном. Он протянул ногу, и я стянула с него ботинок, потом второй. Надела тапочки. Потом перед Сергеем. То же самое. Ботинки тяжёлые, пахли улицей, пылью. Я ставила их рядом, аккуратно, носками к стене. Колени на холодном полу, чулки натянулись, юбка задралась сзади. Я чувствовала, как смотрят. Все трое.

— Ой, а сними носки тоже, пусть ноги подышат — скомандовал Сергей уже напрямую, без посредника Максима.

— Хорошо — сказала я, и снял носки со всех, унес их и засунул в ботинки. Юбка задралась опять, опять я чувствовала эти взгляды.

Еще около часа гости вели себя скромно — я убирал, обновлял еду, пиво, подносила воду, уносила мусор. Мужчины выходили курить не сколько раз и я поняла, что именно в это время я чувствую себя спокойным, хотя тревожность уже и не была на том уровне.

Меня стали угощать напитками. Текилой. "Апрель шприц" коктейли для девушек - как подметил Сергей. Я была в легком опьянении уже после второго и расслабилась уже максимально, даже улыбалась, была менее скованной.

Уже все трое вели себя со мной как Максим - не просили, а приказывали.

— А помни ноги, а — сказал Сергей глядя на меня — Ноги гудят.

Я села на пол, взяла его ступню в руки. На удивление - нежная, не скажешь что мужицкая, явно человек при деньгах. Я начала разминать — пальцами, ладонями, — и он откинулся на диван, закрыл глаза. Антон смотрел, усмехался.

— Хорошо, — сказал Сергей. — Хорошо, девочка.

Потом то же для Антона. Потом принесла еду — мясо, картошку, — расставила. Они ели, я стояла. Потом убрала. Потом принесла ещё пива. Потом вытерла стол. Они играли в карты — щёлкали, спорили, смеялись.

К вечеру все были пьяные. Я в том числе, я уже и не замечала как меня кто-то где-то лапает или трется.

Сергей хлопнул меня по заднице, когда я проходила мимо. Просто так. Ладонь тяжёлая, я вскрикнула.

— Хорошая, — сказал он. — Упругая.

Антон засмеялся.

— Ты смотри, — сказал он. — А эта горничная способна на все?

— Дружище, ну конечно же! Любой твой каприз — сказал Максим.

Потом ещё раз шлепок. И ещё. Каждый раз, когда я проходила — за пивом, за пепельницей, просто так, — чья-то ладонь опускалась на задницу. Шлепки становились сильнее. Я уже не вскрикивала, только вздрагивала. Задница горела, и я знала, что к утру там будет синее.

— Слушай, — сказал Антон, ставя бутылку. — А давай сыграем.

— Во что? — спросил Сергей.

— Кто первый.

— Кто первый, — повторил Антон и обвёл нас всех по очереди взглядом, будто объявлял тост. — Кто первый её разложит. По-честному, на картах. Проиграл — ждёшь.

Я стояла у стены с пустой бутылкой в руке и слышала, как слова доходят до меня с задержкой, как сквозь вату. Кто первый. Кто первый её разложит. Я — это «её». Я стояла, и в комнате было трое мужчин, и все трое уже знали ответ, и только я ещё делала вид, что не понимаю.

— Я не... — начала я.

— Молчи, — сказал Максим, не поднимая глаз от стола. — Ты не играешь. Ты — приз.

Он даже не посмотрел на меня. Просто отодвинул стопку, подвинул колоду Антону, и это было хуже всего — не грубость, а то, как будто меня в комнате и не было. Как предмет, который поставили у стены и забыли до нужного момента.

Сергей сдал. Карты щёлкали по столу — сухой, частый звук. Я смотрела на их руки: у Сергея — широкие, с заусенцами, у Антона — длинные, с тонкими пальцами, у Максима — спокойные, уверенные. Все три пары умели держать. Я стояла и считала вдохи, чтобы не сорваться.

— Раз, — сказал Антон. — Два. Три.

Они открыли. Сергей хмыкнул, откинулся на спинку, развёл руки — победитель. Антон выругался вполголоса и бросил карты. Максим отодвинул свою стопку и потянулся за бутылкой, как будто ничего не произошло.

— Ну вот и всё, — сказал Сергей. — Иди сюда.

Я не двинулась. Ноги приросли к полу. Максим повернул голову — медленно, только голову, — и посмотрел на меня. Один взгляд. И я пошла. Каблуки стучали по дереву, юбка тёрлась о чулки, пояс верности холодил бедро. Я подошла и встала перед Сергеем, и он посмотрел на меня снизу вверх, как на вещь, которую выиграл в лотерею.

— На колени, — сказал он.

Я опустилась. Колени на холодном полу, фартук разошёлся, юбка задралась. Он взял меня за подбородок, повернул лицо к свету, посмотрел на губы, на тушь, на румяна.

— Красивая, — сказал он. — Максим, ты её сам красил?

— Она сама. Я только сказал, что надо.

— Молодец. — Он отпустил подбородок, и я почувствовала, как на коже остались следы его пальцев. — Открой рот.

Я открыла. Он вставил два пальца — просто, без предисловий, — провёл по языку, по нёбу, надавил. Я держала рот открытым и смотрела в его лицо, в обветренную кожу, в прищуренные глаза. Он смотрел на меня, как ветеринар смотрит в пасть собаке — оценивающе, спокойно.

— Хорошо, — сказал он и вынул пальцы. — Мокрая. Готовая.

Он встал. Я осталась на коленях. Он расстегнул ремень — тяжёлая пряжка звякнула, — и я услышала этот звук всем телом, будто он прошёл по позвоночнику. Джинсы упали на пол. Он взял меня за волосы, намотал на кулак — коротко, крепко, — и потянул к себе.

— Давай, — сказал он. — Покажи, чему тебя научили.

Я взяла его в рот. Он был уже твёрдый, горячий, тяжёлый на языке. Я провела языком по стволу снизу вверх, почувствовала, как он дёрнулся, как напряглась жила под кожей. Взяла глубже — насколько могла, — и он толкнулся, не спрашивая, до самого горла. Меня передёрнуло, я закашлялась, но он не отпустил. Держал за волосы и трахал рот — размеренно, глубоко, — и я слышала, как слюна собирается у меня на губах и капает на подбородок, на фартук, на пол.

— Вот так, — сказал он хрипло. — Вот так, девочка.

Антон смотрел. Я видела его краем глаза — он сидел в кресле, расставив ноги, с бутылкой в руке, и не отводил взгляда. Максим — за столом, спиной, как будто читал что-то на стене. Он не смотрел. И это было хуже, чем если бы смотрел.

Сергей вынул меня за волосы, дал вдохнуть — один вдох, — и снова вставил. Я держала руками его бёдра, чувствовала под ладонями жёсткие мышцы, и во рту было столько, что я уже не думала — только дышала через нос и глотала слюну, которая всё равно текла. Он ускорился, потом замер, вдавился до предела — и кончил. Глубоко. Я почувствовала, как он пульсирует у меня в горле, как льётся горячее, и я глотала, потому что не было выбора, глотала и давилась, и слёзы выступили на глазах сами, без всякой причины.

Он вышел. Отпустил волосы. Я вытерла рот тыльной стороной ладони — красный лак на фартуке, слюна на подбородке, — и посмотрела в пол.

— Хорошая, — сказал Сергей, застёгивая джинсы. — Теперь ты.

Антон поставил бутылку. Встал. Подошёл — я даже не успела поднять голову, — взял меня за плечо и развернул лицом к дивану.

— На диван. На четвереньки.

Я встала, шатаясь. Забралась на диван, коленями в подушки, руками в спинку. Юбка задралась сама. Антон подошёл сзади, и я услышала, как он расстёгивает ремень — тот же звук, снова, — и как падает одежда. Он положил ладонь мне на поясницу, надавил, чтобы прогнулась.

— Пояс, — сказал он. — Максим, ты серьёзно её запер?

— Серьёзно.

— И давно?

— Пара дней.

— Бедная девочка.

Он сказал это без жалости. С усмешкой. И провёл пальцами по металлу, по решётке, по замку — медленно, изучающе, — а потом спустил руку ниже, между ног, и я услышала свой собственный вдох. Он трогал меня через металл, через щели, и я не могла ни сжаться, ни отодвинуться — пояс держал крепче его пальцев. Сок уже сочился, я чувствовала его на бёдрах, липкий, и Антон почувствовал тоже.

— Мокрая, — сказал он. — А говоришь, она не готова к жесткому! Да она хочет что б ее хороше отымели. — сказал он Максиму.

Он вошёл без предупреждения. Одним движением, до конца, и я вцепилась в спинку дивана, потому что растянуло резко, горячо, и я вскрикнула — не от боли даже, а от того, как быстро всё случилось. Он не дал привыкнуть. Начал сразу жёстко, с силой, ладонями держа меня за бёдра, и каждый толчок сдвигал меня вперёд, и диван скрипел.

— Вот так, — сказал он. — Вот так, сучка.

Я смотрела в стену перед собой. Там висела Катина картина — акварель, море, — и я держалась за неё глазами, потому что если бы я закрыла глаза, то осталась бы только эта тяжесть внутри. Сергей подошёл, встал рядом, взял меня за подбородок и повернул лицо к себе.

— Смотри на меня, — сказал он. — Не отворачивайся.

И я смотрела. На него, на его прищур, на то, как он пьёт пиво и наблюдает, как меня трахают. Антон ускорился, толчки стали короткими, злыми, и я почувствовала, как он напрягся, как вдавился, — и кончил, тяжело, с рычанием, заливая меня горячим. Он вышел, и я почувствовала, как семя потекло по внутренней стороне бедра, тёплое, и как оно капает на диван.

Я осталась на четвереньках. Никто не сказал мне встать. Я стояла так, с задранной юбкой, с чулками, сползшими на коленях, и слушала, как они разговаривают между собой — как будто меня здесь не было, как будто я была мебелью.

— Ну что, — сказал Антон, застёгиваясь. — Теперь вместе?

— Давай, — сказал Сергей.

Они разложили меня между собой. Сергей сел на диван, я встала перед ним на колени и взяла его в рот — уже мягкого, но он быстро налился снова, от моих губ, от языка. Антон встал сзади, на колени, раздвинул мне бёдра, и я почувствовала, как он входит — снова, в растянутое, в мокрое, — и я застонала ему в член, и Сергей засмеялся.

— Слышишь, как она стонет, — сказал он. — Хорошая девочка.

Они двигались вразнобой, и я не могла ни дышать ровно, ни думать. Рот полный, задница полная, металл пояса режет бёдра, колени горят от пола, чулки сползли. Антон шлёпнул меня — раз, другой, — и я вздрогнула всем телом, и он шлёпал ещё, пока задница не загорелась, пока каждый новый шлепок не стал попадать по уже синим следам. Я слышала, как хлопок отдаётся в комнате, и как они оба дышат, и как скрипит диван.

Максим сидел в стороне. Я видела его краем глаза — он налил себе ещё, откинулся, смотрел. Спокойно. Как на что-то, что он купил и теперь проверяет в деле. И от этого взгляда во мне что-то сжималось сильнее, чем от всего остального. Он стал надрачивать.

Сергей кончил мне в рот — снова, второй раз, — и я проглотила, потому что уже умела, потому что уже не было другого выхода. Антон кончил в задницу, глубоко, и вышел, и я почувствовала, как из меня снова течёт по бёдрам, по чулкам, на пол. Я стояла на коленях между ними, с открытым ртом, с мокрым лицом, и ждала, что скажут дальше.

— Стой так, — сказал Антон. — И слушай. Теперь ты всегда будешь с членом во рту. Поняла? Подходишь, встаёшь на колени и берёшь. У одного надоело — идёшь к другому. И так весь вечер.

Я кивнула. Голос не шёл.

— Не кивай. Скажи.

— Поняла, — сказала я. Хрипло, чужим голосом.

И я делала. Весь вечер. Подходила к Сергею — он отмахивался через минуту, — шла к Антону. Потом обратно. Потом к Максиму. Максим взял меня за голову, посмотрел в глаза — долго, — и вставил. Я сосала его медленно, потому что он не торопился, потому что он всегда делал всё так, как хотел, и когда он кончил, я проглотила и это. Антон кончил ещё раз, ближе к ночи, уже пьяный, держась за мою голову обеими руками. Сергей не смог — он к тому времени просто сидел, развалившись, с бутылкой, и смотрел на меня мутным взглядом, и говорил, что «хороша, чертовка, хороша».

Они ушли за полночь. Довольные, шумные, хлопали Максима по спине, жали ему руку. Сергей потрепал меня по щеке — грубо, ласково, — и сказал:

— В следующий раз — моя очередь первым.

— Проведи гостей, закрой ворота. Я пошел на верх. Пацаны, до встречи! Следующий раз — шлюшка с вас!

Они смеялись.

Я стояла в дверях, пока их машина не уехала. Гравий хрустел, фары мазнули по деревьям, потом стало темно и тихо. Я закрыла ворота, дверь, повернула замок и пошла обратно в комнату.

Максим спал. Пьяный, на диване, рот приоткрыт, рука свесилась к полу. Я подошла, тронула его за плечо.

— Максим. Ты обещал.

Он не проснулся сразу. Потом открыл глаза — мутные, — посмотрел на меня, и я увидела, как в них ничего не отразилось.

— Что?

— Пояс. Ты сказал — если буду хорошей. Я была. Открой.

Он оттолкнул мою руку. Потом, когда я потянулась снова, — ударил. Ладонью, по щеке. Голова мотнулась, я отступила на шаг.

— Я сплю, — сказал он. — Отстань.

Он отвернулся к спинке дивана и затих. Я стояла над ним и смотрела на его затылок, и в горле было так тесно, что я не могла вдохнуть. Потом пошла в ванную.

В душе я села на пол, под струю, и заплакала. Не громко — просто вода шла по лицу, и слёзы шли вместе с ней, и я не могла понять, отчего плачу: от того, что он ударил, или от того, что не открыл, или от того, что весь вечер мне было не противно, а теперь — противно и стыдно, и это было хуже всего. Я мыла между ног и чувствовала, как всё ещё течёт чужое, и тёрла, тёрла, пока кожа не стала красной. Мое тело было красным от шлепков. Правая булка была заметно краснее.

Потом вытерлась, сняла костюм горничной, повесила на спинку стула — аккуратно, как учили, — и надела ночнушку. Шёлк Кати лёг на плечи, запах сандала и жасмина. Я забралась в кровать, на самый край, лицом к стене, и подтянула колени к груди. Тоже была пьяна. Поэтому уснула быстро.