Понедельник начался с тишины. Не с той тишины, что бывает в доме, когда все спят, — а с другой, внутренней, какая наступает после бури. Ольга открыла глаза в сером утреннем полумраке и несколько минут лежала неподвижно, прислушиваясь к себе. Тело помнило всё: вчерашний секс с Андреем — жёсткий, почти животный, — оставил после себя приятную, тягучую истому в мышцах. Губы всё ещё хранили вкус его поцелуев — солоноватых, требовательных. На бёдрах, под халатом, проступали синяки от его пальцев. И эти синяки сейчас ощущались не как боль, а как... доказательство. Доказательство того, что она ему нужна. Что она его. Что они ещё могут быть теми, кем были когда-то.

Она повернула голову и посмотрела на мужа. Андрей спал — разметавшись на своей половине кровати, раскинув руки, приоткрыв рот. Его широкая грудь мерно вздымалась и опускалась. На лице, даже во сне, застыло выражение какого-то мрачного удовлетворения — словно он выиграл битву, но ещё не знал цену победы. Она смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается тёплая волна нежности, смешанной с виной. Он простил её. Или сделал вид, что простил. Или просто решил пока не добивать. В любом случае — он дал ей шанс.

И она должна была этим шансом воспользоваться.

Она села в постели, стараясь не скрипеть матрасом, и взяла в руки телефон. Экран загорелся, высветив вереницу уведомлений. Чат «Мы втроём» пестрел новыми сообщениями — она ещё не читала их, но видела обрывки. «Оля, куда ты пропала?» «Мы ждём». «Ты была великолепна в субботу. Алексей до сих пор...» Она не стала дочитывать. Просто нажала на иконку чата, пролистнула вверх — туда, где начиналась их переписка, — и на мгновение замерла.

Вот здесь Марина писала про её грудь. Вот здесь Алексей просил фото. Вот здесь она сама — она сама! — писала: «Готова. Я хочу этого». И эти слова, которые всего неделю назад казались ей освобождением, сейчас жгли глаза, как кислота. Она перечитывала их и не могла поверить, что это была она. Что её пальцы набирали эти буквы. Что её губы шептали эти слова.

— Господи, — прошептала она и зажмурилась.

Внутри боролись два голоса. Один — тот, что проснулся недавно, — говорил: «Но тебе же нравилось. Ты кончала так, как не кончала никогда. Ты была живой. Настоящей. Свободной». Второй — тот, что был с ней всю жизнь, — возражал: «Это иллюзия. Это саморазрушение. Ты чуть не потеряла мужа, чуть не разрушила семью. Ради чего? Ради члена в горле? Ради чужой спермы на лице?»

Она открыла глаза и решилась. Быстро, пока не передумала, набрала сообщение:

«Алексей, Марина. Я больше не могу. То, что произошло — это была ошибка. Моя ошибка. Я не должна была приходить. Я не должна была... всё это. Я люблю мужа. Я хочу сохранить семью. Прошу вас, не пишите мне больше. Прощайте».

Она перечитала написанное. Палец завис над кнопкой «отправить». Где-то глубоко внутри что-то заныло — тонко, жалобно, как брошенный щенок. «Ты пожалеешь, — шепнул внутренний голос. — Ты будешь жалеть об этом каждую ночь. Ты же знаешь, что тебе это нужно. Ты же знаешь, что муж тебе этого не даст. Никогда не даст».

— Заткнись, — прошептала она и нажала «отправить».

Сообщение улетело. Мигнула галочка «доставлено». Ольга смотрела на экран и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Потом, повинуясь не разуму, а инстинкту, она открыла настройки чата и нажала «удалить». Система переспросила: «Вы уверены?» Она нажала «да». Чат исчез. Потом она зашла в контакты и заблокировала оба номера — Алексея и Марины. Телефон стал чистым.

Пустым.

Она отложила его на тумбочку экраном вниз и глубоко вдохнула. Всё. Теперь всё. Она сделала это.

— Оль? — раздался хриплый со сна голос Андрея.

Она обернулась. Он смотрел на неё из-под полуприкрытых век, ещё не проснувшийся до конца.

— Ты чего сидишь? Который час?

— Рано ещё, — она улыбнулась и провела ладонью по его плечу. — Спи.

— Ты какая-то... — он не договорил, но она поняла.

— Я в порядке. Всё хорошо. Правда.

Он кивнул и снова закрыл глаза. Через минуту его дыхание выровнялось — он заснул. А она ещё долго сидела, глядя на его лицо, и чувствовала, как внутри медленно, неохотно отпускает что-то, что держало её последние недели. Она сделала правильный выбор. Единственно верный.

Осталось только поверить в это.

***

Утро прошло на удивление мирно. Ольга встала, умылась, надела простое домашнее платье — мягкое, уютное, без малейшего намёка на сексуальность. Она хотела быть сегодня просто женой. Просто женщиной, которая варит кофе мужу и жарит омлет. Она накрыла на стол, и когда Андрей вышел из ванной — свежий, выбритый, в наглаженной рубашке, — она встретила его улыбкой.

— Доброе утро, — сказала она и поцеловала его в щёку.

— Доброе, — он удивлённо поднял бровь. — Ты чего такая... праздничная?

— Просто так. Захотелось порадовать.

Она поставила перед ним тарелку с омлетом — с корочкой, как он любил, — и налила кофе. Андрей смотрел на неё с тем самым выражением, которое она не видела у него уже много месяцев: не подозрение, не ревность, а простое, человеческое удивление. Словно он узнавал в ней ту Ольгу, на которой когда-то женился.

— Вкусно, — сказал он, прожевав первый кусок. — Спасибо.

— На здоровье.

Она села напротив и подпёрла голову рукой, глядя, как он ест. В кухне было тихо и уютно. За окном моросил всё тот же бесконечный октябрьский дождь, но сегодня он не казался унылым — просто фоном, на котором их домашний уют выглядел ещё теплее.

— Слушай, — сказал Андрей, откладывая вилку. — Я вчера... я был груб.

— Я знаю.

— Я не хотел тебя обидеть. То есть... — он запнулся, подбирая слова. — Я хотел тебя вернуть. Но не так. Не грубостью.

— Ты меня и вернул, — она накрыла его ладонь своей. — Всё хорошо. Я тебя люблю. И я хочу, чтобы у нас всё наладилось.

— Я тоже, — он сжал её пальцы. — Я очень этого хочу.

Они помолчали. В тишине было что-то важное — то, что не требовало слов. Ольга смотрела на его широкую, сильную ладонь, на выступающие вены, на знакомую родинку на пальце, и думала: «Вот оно. Вот что главное. Не страсть, не острые ощущения, не чужие руки. А это. Двадцать три года вместе. Дети. Дом. Жизнь».

— Сегодня постараюсь пораньше вернуться, — сказал Андрей, вставая. — Может, фильм какой посмотрим?

— Давай. Я что-нибудь приготовлю.

Он поцеловал её в макушку, взял портфель и вышел. Щёлкнул замок. Ольга осталась одна в тихой, пустой квартире.

Она убрала посуду, протёрла стол, заварила себе чай и села на диван в гостиной. Телефон лежал рядом — экраном вниз. Она не проверяла его уже полтора часа, и это было странное, забытое ощущение. Раньше она хваталась за него каждые пять минут: что они написали? Не обидела ли она их молчанием? Теперь эта нить была оборвана. И внутри неё боролись два чувства: облегчение и пустота.

Облегчение — потому что она больше не рабыня этого чата. Она свободна. Она может прожить день, не дрожа от каждого уведомления.

Пустота — потому что вместе с чатом из её жизни исчезло что-то яркое, острое, будоражащее. Что-то, что заставляло её чувствовать себя живой.

— Нет, — сказала она вслух. — Я сделала правильно. Я люблю Андрея. Я хочу быть с ним. Всё остальное — иллюзия.

Она взяла книгу — какой-то детектив, начатый ещё в сентябре, — и попыталась читать. Строчки расплывались. Мысли возвращались назад. К спальне с чёрным шёлком. К рукам Алексея на её бёдрах. К языку Марины на её губах.

— Хватит, — прошептала она и встала. — Хватит.

Она пошла на кухню и начала готовить ужин — сложный, многоэтапный, требующий концентрации. Она резала овощи, мешала соус, следила за духовкой. Руки были заняты, но голова — голова всё равно возвращалась к тому, что она пыталась забыть. «Ты была великолепна, Оля. Теперь ты — наша. Помни это». Его голос. Его низкий, бархатный, командирский голос. И её голос — Марины, — шепчущий: «Ты моя девочка. Ты моя шлюшка. Ты кончишь для нас».

Она тряхнула головой и высыпала нарезанные овощи в кастрюлю. Вода зашипела, пар поднялся к потолку. Она стояла у плиты и пыталась думать о чём-то другом. О планах на отпуск. О ремонте в ванной. О том, что пора бы уже детям позвонить. О чём угодно, только не о них.

Но вечером, когда Андрей вернулся с работы, усталый, но довольный, и они сели ужинать, она поймала себя на мысли, что сравнивает. Вот он ест — и она видит, как двигается его челюсть, тяжёлая, волевая, совсем не такая, как у Алексея. Вот он смеётся — и его смех глуховатый, сдержанный, не то что низкий, раскатистый смех того, другого. Вот он кладёт ладонь на стол — и она видит его пальцы, крепкие, коротковатые, с аккуратно подстриженными ногтями, и вспоминает другие пальцы — длинные, холёные, с идеальным маникюром, — которые держали её за подбородок.

— Оль, ты какая-то задумчивая, — сказал Андрей.

— Просто устала. День был долгий.

— Ну ничего. Сейчас доедим, и я тебя... расслаблю.

Он улыбнулся, и в его улыбке было столько любви и нежности, что Ольга чуть не расплакалась. Он старался. Он правда старался. И она должна была стараться тоже.

Вечером они легли в постель, и он обнял её — мягко, без требований. Она прижалась к нему и закрыла глаза. От его тела пахло чистотой, мылом и чем-то родным. Она слушала его дыхание и пыталась убедить себя, что счастлива. Что ей больше ничего не нужно.

И почти получилось.

***

День прошёл. Ольга занималась домом — перебирала вещи в шкафу, гладила бельё, мыла окна, словно пытаясь физическим трудом заглушить то, что зудело внутри. Телефон молчал. Она проверяла его время от времени — по привычке, — и каждый раз, когда экран был пуст, чувствовала смесь разочарования и облегчения. Они не писали. Значит, приняли её решение. Значит, всё кончено.

Около трёх часов дня, когда она стояла на стремянке и протирала верхнюю полку кухонного шкафа, телефон зазвонил.

Она слезла, отряхнула руки и взяла трубку. На экране высветился незнакомый номер. Она поколебалась — кто это может быть? Реклама? Ошиблись? — но внутренний голос уже знал ответ. Сердце пропустило удар и забилось быстрее.

Она нажала «принять».

— Оля, милая.

Голос Марины — низкий, бархатный, с той самой хрипотцой, — заполнил трубку, заполнил кухню, заполнил её голову. Ольга замерла, прижав телефон к уху, и почувствовала, как по спине пробежала дрожь — та самая, которую она так хорошо знала.

— Марина, — сказала она, и её голос прозвучал глухо. — Зачем ты звонишь?

— А ты не знаешь? — в трубке послышался тихий, мягкий смешок. — Ты нас заблокировала. Удалила чат. Исчезла. Алексей места себе не находит. Я тоже, если честно.

— Я написала вам. Вы должны были прочитать.

— Прочитали, — Марина вздохнула, и в этом вздохе было что-то почти материнское. — Поэтому и звоню. Оля, что случилось? В субботу всё было хорошо. Больше чем хорошо. Ты была счастлива. Ты светилась. А теперь — «это была ошибка». Что произошло?

Ольга опустилась на стул. Ноги вдруг стали ватными. Она чувствовала себя так, словно её застали на месте преступления — хотя никакого преступления не было. Она просто сидела на своей кухне с телефоном в руке.

— Муж узнал, — сказала она коротко.

— И что? Он запретил тебе?

— Нет. Он... мы поругались. Сильно. А потом... — она запнулась. — Потом помирились. И я поняла, что не могу так. Не могу врать ему. Не могу делить себя между вами и им. Это неправильно, Марина. Это всё неправильно.

— Что именно неправильно? — голос Марины был спокойным, почти клиническим. — Давай разложим по полочкам. Ты получала удовольствие? Получала. Ты делала то, что хотела? Да. Ты была свободна? Да. Где здесь неправильность?

— В том, что я жена! — Ольга почти выкрикнула это, и её голос сорвался. — Я жена, Марина. Уже много лет жена. Я мать двоих детей. Я не могу... я не имею права... — она замолчала, подбирая слова. — То, что вы делаете, — это грязь.

— Грязь? — Марина произнесла это слово так, словно пробовала его на вкус. — Интересно. А когда ты стояла перед нами на коленях и умоляла, чтобы тебя трахнули, — это тоже была грязь? Когда ты кончала, крича на всю квартиру, — это была грязь? Когда ты написала: «Готова», — это была грязь?

Ольга молчала. Её щёки горели. Каждое слово Марины било точно в цель, и она не могла ничего возразить — потому что всё это было правдой.

— Я не спорю, — продолжала Марина уже мягче, — ты жена. Ты мать. Ты приличная женщина. Но это — только одна твоя часть. А есть другая. Та, что проснулась недавно. Та, что хочет, чтобы её имели. Грубо. Жёстко. Без всех этих «ах, прости, я не сделал тебе больно?». Та, что хочет чувствовать себя желанной, а не удобной. Разве её нет?

— Есть, — тихо признала Ольга. — Но я не хочу её слушать.

— Почему?

— Потому что она разрушит мою жизнь. Она уже почти разрушила.

— Или, — Марина понизила голос, — она сделает твою жизнь настоящей. Полноценной. Такой, какой ты всегда хотела, но боялась признаться.

— Ты не понимаешь, — Ольга зажмурилась и потёрла лоб. — Это... это унижает меня. То, что вы делаете. То, что вы говорите. Все эти слова. «Шлюха», «дырка», «на колени». Это унизительно. Я не хочу быть униженной.

— А в субботу хотела.

— В субботу я была... не в себе.

— Оля, милая, — голос Марины стал почти нежным, — ты была в себе. В настоящей себе. В той себе, которой не нужно притворяться. А сейчас ты снова надела маску. Маску хорошей жены. И ты пытаешься убедить себя, что это и есть ты.

— Это и есть я! — Ольга стукнула ладонью по столу. — Я — хорошая жена! Я люблю своего мужа! Я люблю свою семью! А то, что вы мне даёте, — это иллюзия, это наркотик, это...

— Это то, чего ты хочешь, — спокойно закончила Марина.

В трубке повисла тишина. Ольга слышала её дыхание — ровное, спокойное, — и своё собственное: частое, рваное, загнанное.

— Твой муж, — продолжила Марина после паузы, — дал тебе то, что дали мы? За одну ночь? За один день? Он сделал тебя такой же счастливой, какой ты была у нас?

— Мы... мы тоже... — Ольга запнулась. — У нас был секс. Хороший секс. Жёсткий даже.

— И ты кончила?

— Да!

— Так же, как у нас?

Ольга замолчала. И это молчание было красноречивее любого ответа.

— Ясно, — сказала Марина. — Я так и думала.

— Это другое! — Ольга снова почти кричала. — С ним — это любовь! Понимаешь? Любовь! А с вами — просто похоть. Просто грязная, животная похоть. И я не хочу быть животным!

— А кто тебе сказал, что любовь и похоть — это взаимоисключающие вещи? — спросила Марина. — Почему ты считаешь, что должна выбрать что-то одно? Ты можешь любить мужа и при этом хотеть, чтобы тебя трахали. Это нормально. Это по-человечески. Это по-женски.

— Нет! — Ольга замотала головой. — Это не работает. Я пробовала. Я разрываюсь. Я не могу быть и той, и другой. Я должна выбрать.

— И ты выбрала.

— Да. Я выбрала.

— Хорошо, — Марина вздохнула, и в этом вздохе не было злости. Только грусть. И что-то ещё — может быть, понимание. — Я принимаю твой выбор, Оля. Мы принимаем. Если ты так решила — значит, так тому и быть.

Ольга почувствовала, как из груди вырывается вздох облегчения. Но Марина ещё не закончила.

— Только запомни мои слова, — её голос изменился: стал тише, глубже, интимнее. — Пройдёт неделя. Может, две. Может, месяц. Но однажды ты проснёшься ночью. И поймёшь, что тебе не хватает воздуха. Что ты хочешь — нет, не нас. Того, что мы тебе дали. Того, что ты сама в себе открыла. И тогда...

Она сделала паузу, и Ольга услышала в трубке, как Марина улыбается — не злорадно, а грустно и мудро.

— Тогда ты приползёшь к нам на коленях. И будешь просить прощения. И тогда мы подумаем, что с тобой делать…

— Этого не будет, — сказала Ольга, но её голос дрогнул. — Я не приползу.

— Посмотрим, — ответила Марина. — Прощай, Оля. До скорого.

И она положила трубку.

В кухне стало тихо. Ольга сидела на стуле, прижимая телефон к груди, и чувствовала, как внутри всё дрожит. Она была зла. Она была напугана. Она была... возбуждена? Да. Да, чёрт возьми. Одно только слово «приползёшь» — и её тело отозвалось мгновенно, как собака на команду. Соски затвердели. Низ живота налился теплом. Она ненавидела Марину за это. Ненавидела Алексея. Ненавидела себя.

Но ещё больше она ненавидела то, что Марина, кажется, была права.

— Нет, — прошептала она и встала. — Нет. Я сильнее. Я смогу.

Она подошла к раковине и плеснула в лицо холодной водой. Посмотрела в окно — там всё тот же серый дождь, всё те же мокрые крыши. Потом взяла телефон, нашла входящий номер и тоже его заблокировала.

Всё. Теперь точно всё.

Она стояла у окна и смотрела, как капли стекают по стеклу. В голове звучали слова Марины: «Ты приползёшь на коленях». И где-то в самой глубине души — там, куда она боялась заглядывать, — Ольга знала, что так и будет.

***

Следующие дни потекли ровно, как река по равнине, — без порогов, без водоворотов, без того пьянящего ощущения опасности, к которому Ольга, сама того не замечая, успела привыкнуть. Она старалась. Господи, как она старалась.

Во вторник она проснулась раньше мужа, приготовила ему завтрак — овсяную кашу с ягодами, как он любил когда-то, — и проводила на работу с поцелуем в губы, а не в щёку. Он улыбнулся — удивлённо и растроганно, — и в этой улыбке она увидела проблеск того Андрея, в которого влюбилась двадцать пять лет назад. Вечером она затеяла уборку: перебрала бельевой шкаф, разобрала завалы на антресолях, вытерла пыль там, куда не заглядывала годами. Физическая работа помогала — тело уставало, и усталость приглушала мысли.

В среду она испекла пирог с яблоками и корицей — рецепт её бабушки, который она не доставала с тех пор, как дети пошли в школу. Запах выпечки поплыл по квартире, и когда Андрей вернулся с работы, он замер в прихожей и втянул носом воздух.

— Ого, — сказал он, стаскивая ботинки. — Как в старые добрые.

— А то, — она вышла из кухни, вытирая руки полотенцем, и он обнял её, прижал к себе крепко, уткнулся носом в макушку.

— Я скучал по этому, — прошептал он.

— Я тоже, — ответила она, и это была правда. Она действительно скучала. По простым вещам. По уюту. По тишине, которая не давит.

В четверг она пошла в салон — подстригла кончики волос, сделала укладку, купила новый крем для лица. Вечером они смотрели какой-то глупый фильм, заказав пиццу, и Андрей смеялся так, как не смеялся уже много лет, — громко, заливисто, запрокидывая голову. Она сидела рядом, подобрав под себя ноги, и смотрела то на экран, то на его лицо, освещённое мерцанием телевизора, и думала: «Вот. Вот оно. Вот что я чуть не потеряла».

В пятницу она снова инициировала секс. Он был уставшим после работы — совещание, отчёт, пробки, — но когда она, лёжа в постели, повернулась к нему и положила ладонь на его грудь, он ответил мгновенно. Они занимались любовью медленно, нежно, с долгими поцелуями и тихими вздохами. Андрей был внимателен — он гладил её, спрашивал, хорошо ли ей, хотела ли она сменить позу. Она кончила — тихо, мягко, приятно. Но это был оргазм тела, а не души. Поверхностный. Вежливый. Такой, какой бывает у супругов, проживших вместе четверть века.

После секса он заснул, а она ещё долго лежала, глядя в потолок, и пыталась понять: почему ей кажется, что она съела пресный суп вместо острого, пряного, обжигающего блюда?

В субботу они выбрались в город. Вдвоём, как в старые времена. Гуляли по набережной, кормили уток, сидели в кафе, пили кофе и разговаривали. Обо всём и ни о чём. О детях (старший опять не звонит). О планах на отпуск (может, в Турцию?). О ремонте (пора бы уже сменить обои в коридоре). И всё это было так нормально, так правильно, так... обыденно.

Ольга сидела за столиком, обхватив чашку ладонями, и смотрела на Андрея. Он рассказывал что-то о работе, и она кивала, но мысли её блуждали далеко. Она думала о том, что они сидят в этом кафе — милая пара среднего возраста, — и никто из окружающих не знает, что эта женщина в скромном бежевом свитере всего неделю назад стояла на коленях перед чужим мужчиной и глотала его сперму. Никто не знает, что она целовала женщину и лизала её пизду. Никто не знает, что она кричала «я ваша шлюха» и кончала так, как не кончала с собственным мужем.

— Оль? — Андрей тронул её за руку. — Ты где?

— Здесь, — она тряхнула головой и улыбнулась. — Просто задумалась.

— О чём?

— О том, какой ты у меня хороший.

Он смутился — покраснел даже, — и Ольга вдруг поняла, что она не врёт. Он правда был хорошим. Лучшим мужчиной в её жизни. И она хотела быть с ним. Искренне хотела. Просто... чего-то не хватало.

В воскресенье утром они снова занимались любовью — на этот раз дольше, чувственнее, с элементами игры, которых давно не было в их постели. Андрей, осмелев, перевернул её на живот и взял сзади — так, как она когда-то любила. Он даже шлёпнул её по ягодице — легонько, неуверенно, словно спрашивая разрешения.

— Сильнее, — прошептала она.

— Что?

— Ничего. Всё хорошо.

Он не услышал. Или сделал вид, что не услышал. И Ольга кончила — уже ярче, чем в предыдущие разы, — но всё равно не так. Не до крика. Не до звёзд в глазах. Не до того состояния, когда мир исчезает и остаётся только тело, пульсирующее в ритме чужих толчков.

Вечером они ужинали при свечах — она расстаралась, зажгла свечи, достала хорошее вино. Андрей был тронут. Они выпили, разговаривали, смеялись. А потом она мыла посуду, и он подошёл сзади, обнял её за талию и прошептал на ухо:

— Спасибо тебе.

— За что?

— За то, что ты вернулась. За то, что ты со мной. За то, что ты есть.

Она закрыла глаза и прижалась спиной к его груди. И в этот момент ей показалось, что всё будет хорошо. Что она справилась. Что она настоящая жена, а не та, другая. Что Марина ошиблась.

Но Марина не ошиблась.

***

Это случилось в ночь на понедельник — ровно через неделю после того, как она заблокировала их номера.

Ольга проснулась внезапно, словно от толчка. В спальне было темно — только свет уличного фонаря, размытый дождём, сочился сквозь шторы и ложился бледными полосами на потолок. Рядом спал Андрей — она слышала его ровное, глубокое дыхание, тот самый лёгкий присвист на выдохе, к которому привыкла за годы брака. Одеяло сползло с его плеча, открывая родинку на правой лопатке. За окном шуршал дождь — монотонный, бесконечный, октябрьский.

Она лежала и прислушивалась к себе.

Сердце билось часто, как будто она не спала, а бежала. Внизу живота разлилось знакомое, тягучее тепло — то самое, которое она пыталась подавить всю эту неделю. Соски, тёршиеся о тонкую ткань ночной сорочки, затвердели и стали такими чувствительными, что даже движение воздуха казалось прикосновением. Между ног было горячо и влажно.

Она закрыла глаза. И увидела его.

Не Андрея. Алексея.

Он стоял в той самой спальне с чёрным шёлком, и его серо-голубые глаза смотрели на неё с выражением властного, спокойного превосходства. Он был полностью обнажён, его член — толстый, с выступающими венами и багровой головкой, — был направлен прямо на неё. Он ничего не говорил. Просто смотрел. И ждал.

Ольга открыла глаза, помотала головой. Видение исчезло. Она посмотрела на мужа — он спал, безмятежный, ничего не подозревающий. Она прижала ладонь к груди, пытаясь унять сердцебиение.

— Нет, — прошептала она. — Я не буду. Я справлюсь.

Но тело не слушалось. Оно жило своей жизнью. Рука сама скользнула вниз, под одеяло, и пальцы нащупали влажное, горячее, пульсирующее. Она отдёрнула руку. Снова зажмурилась.

И снова увидела… Сцены мелькали у нее перед глазами, как быстрая карусель...

***

Вот она стоит на коленях перед Алексеем в той самой спальне, где чёрный шёлк простыней холодит разгорячённую кожу, а воздух густой от запаха их тел и ароматических свечей. Позади неё — Марина; Ольга слышит её дыхание, неровное и частое, чувствует запах её духов — мускус, цитрус, что-то животное, — и знает, что Марина уже трогает себя, медленно, лениво, глядя на них. Алексей смотрит на Ольгу сверху вниз, его член — толстый, с набухшими синими венами и багровой, блестящей от смазки головкой, — нависает над её лицом, и она чувствует его запах: соль, мускус, возбуждение. Он берёт её за подбородок, грубо сжимает пальцами челюсть, так что губы сами раскрываются, приподнимает лицо и говорит низким, властным голосом: «Открой рот, Оля. Шире. Я хочу, чтобы ты вспомнила, каково это — когда тебя трахают в горло. Когда ты не можешь дышать. Когда ты — просто дырка для моего члена».

И она открывает. Послушно, жадно, с готовностью, которая пугает её саму, вываливая язык, подставляя горло. Он не входит — он вбивается, сразу глубоко, без подготовки, до самого корня, так что её нос утыкается в его лобок, а яйца шлёпаются о подбородок. У неё мгновенно срабатывает рвотный рефлекс — мышцы горла сжимаются вокруг его ствола, спазм выталкивает слюну, она течёт по подбородку и груди, — глаза заливает слезами, тушь течёт по щекам чёрными дорожками, но она не отстраняется. Наоборот — она подаётся вперёд, насаживаясь ртом ещё глубже, мыча и глотая, и её горло обхватывает его член, как мокрая, горячая пизда. Она хочет этого. Она голодна. Она глотает его член так, словно от этого зависит её жизнь, словно в нём — единственная еда, единственная вода, единственный воздух.

Марина сзади опускается на колени, прижимается грудью к спине Ольги и гладит её — сначала по плечам, потом по животу, потом спускается ниже, к мокрой, истекающей соками пизде. Её пальцы находят клитор — набухший, пульсирующий, — и начинают обводить его кругами, медленно, дразняще. «Вот так, сладкая, — шепчет она на ухо, и её горячее дыхание обжигает кожу, — глотай. Глотай глубже. Пусть он трахнет тебе всё горло. Пусть ты будешь вся в слюнях и соплях. Пусть он выебет тебе рот так, чтобы ты охрипла. Ты же по нам скучала, правда? Признайся. Признайся, что ты не можешь без нас. Признайся, что ты кончаешь, только когда тебя имеют как грязную шлюху».

И Ольга, не выпуская член изо рта, мычит что-то утвердительное — жалкое, сдавленное, полное похоти. Потому что это правда. Потому что она действительно не может. Потому что её тело уже дрожит на грани оргазма — от члена в горле, от пальцев на клиторе, от слов, которые Марина шепчет ей в ухо. И она знает: сейчас она кончит. Кончит с членом во рту, как последняя блядь. И это именно то, чего она хочет.

***

Вот она распята на кровати — запястья привязаны к изголовью шёлковыми шнурами, теми самыми, которыми Марина связывала её в прошлый раз, и узлы затянуты так, что не вырваться, не дёрнуться, даже пальцы не сжать. Ноги широко разведены и зафиксированы вторым шнуром — за лодыжки, к ножкам кровати, — так что её пизда и анус открыты полностью, беспомощно, доступны для всего, что они захотят. Она совершенно голая, если не считать полоски слюны, которая ещё не высохла на подбородке после предыдущего минета, и капель пота, блестящих на груди. Она не может пошевелиться. Не может закрыться. Не может сжать бёдра или отвернуть лицо. Не может ничего — только лежать и ждать, что они сделают с ней дальше. И от этой абсолютной, животной беспомощности её возбуждение только усиливается — она чувствует, как соки текут из неё на шёлк, как клитор пульсирует в пустоте, требуя прикосновения.

Алексей забирается на неё сверху, его колени раздвигают её бёдра ещё шире — почти до боли, до хруста в тазобедренных суставах, — и он входит. Не пробует, не примеряется — просто вбивается в пизду одним грубым, скользким движением до самого конца, так что её тело прогибается на матрасе, а из горла вырывается крик. Он трахает её жёстко, ритмично, безжалостно — его бёдра хлопают о её разведённые ляжки с мокрым, шлёпающим звуком, и каждый толчок отдаётся во всём теле: в груди, которая качается в такт, в животе, где под кожей ходит его член, в горле, откуда вырываются стоны — сначала сдавленные, потом всё громче и громче. Он смотрит на неё сверху и говорит сквозь зубы: «Вот так, шлюха. Привязанная. Беспомощная. Открытая. Это твоё место — подо мной, на спине, с раздвинутыми ногами. Скажи, кто ты». И она, задыхаясь после каждого толчка, выдавливает: «Я... шлюха... ваша шлюха... дырка... просто дырка...»

А Марина в это время забирается на кровать, перекидывает ногу через лицо Ольги и садится — не опускаясь сразу, а зависая над ней, давая рассмотреть: гладко выбритые половые губы, набухшие и влажные, серебристый шарик пирсинга на клиторе, который блестит в полумраке, и каплю смазки, которая свисает вниз, почти касаясь губ Ольги. От Марины пахнет женщиной — остро, мускусно, пьяняще, — и Ольга невольно втягивает этот запах, как наркотик. Марина опускается ниже, и её влажная, горячая пизда накрывает рот Ольги полностью, так что та не может дышать — только чувствовать, как чужие половые губы расплющиваются о её лицо, как клитор с пирсингом упирается в верхнюю губу, как соки текут ей в рот, на подбородок, на щёки.

«Лижи, — командует Марина, поёрзывая бёдрами, устраиваясь поудобнее. — Ты знаешь, как я люблю. Медленно, по кругу. Языком. Не пальцами — языком. Ты же хочешь, чтобы я кончила тебе в рот? Хочешь, чтобы я обкончала тебе всё лицо? Тогда работай, сука. Покажи, как ты по мне скучала. Покажи, как ты любишь мою пизду».

Ольга лижет. Задыхаясь под весом Марины, не видя ничего, кроме её плоти, не слыша ничего, кроме её стонов, не чувствуя ничего, кроме её вкуса и члена Алексея, который продолжает вбиваться в неё снизу — теперь ещё быстрее, ещё злее. Она обводит клитор языком, посасывает пирсинг, проникает внутрь половых губ, и Марина стонет громче, сжимает бёдрами её голову, трётся о её лицо. «Да... вот так... глубже... язык глубже... трахай меня языком, шлюха...»

Алексей сверху добавляет: «Кончай, Оля. Кончай на моём члене, пока лижешь мою жену. Кончай, привязанная, беспомощная, с чужой пиздой на лице. Покажи, какая ты блядь». И она кончает — не просто кончает, а взрывается. Оргазм накрывает её, как волна, — она кричит, но крик тонет в плоти Марины, её тело выгибается дугой, насколько позволяют шнуры, мышцы пизды сжимаются вокруг члена Алексея в бешеном ритме, и она заливает его своими соками — брызгает так, что он чувствует горячую влагу на своих яйцах. Она кончает долго, мучительно долго, содрогаясь и захлёбываясь, и сквозь пелену в глазах видит, как Марина сверху запрокидывает голову и тоже кончает — с громким, хриплым криком, заливая лицо Ольги своей смазкой.

Она кончает так, как не кончала всю эту неделю. Как не кончала никогда с мужем. Как кончают только здесь — привязанная, использованная, счастливая.

***

Вот она стоит на четвереньках, выставив задницу вверх, упираясь локтями в скомканные шёлковые простыни, и её тело уже ноет от предыдущих оргазмов — мышцы дрожат, бёдра мокрые от собственных соков и чужой слюны, пизда растянута и всё ещё пульсирует после прошлого раза. Но они не останавливаются. Они никогда не останавливаются, когда она хочет ещё, а она хочет — всегда, постоянно, ненасытно, как животное в течке.

Алексей подходит сзади, раздвигает её ягодицы обеими руками, смотрит на открывшуюся картину — набухшие половые губы, истекающие смазкой, тёмное колечко ануса, — и сплёвывает прямо на её пизду, растирая слюну большим пальцем. «Мокрая, как сука, — говорит он. — Течёшь, даже когда уже должна быть пустая. Сколько тебя ни еби — всё мало». Он входит сзади — не сразу, а медленно, мучительно медленно, давая ей почувствовать каждый сантиметр: как головка раздвигает половые губы, как ствол скользит внутрь, заполняя её, как его лобок прижимается к её ягодицам на самой глубине. Она стонет, низко и гортанно, и он начинает двигаться — сильно, глубоко, растягивая её и без того использованную пизду, и каждый толчок выбивает из неё воздух вместе с нечленораздельными звуками.

Одновременно с этим Марина, лежащая перед ней на кровати, запускает пальцы в её волосы, наматывает их на кулак — так, что кожа на затылке натягивается, — и притягивает её голову к себе. В её руке чёрный, глянцевый, толстый страпон, который она направляет к губам Ольги. «Открой свою грязную пасть, — говорит она, и её голос полон нежности, но при этом какой-то хищной, садистической ласки. — Ты хотела, чтобы тебя выебли во все дырки. Ты умоляла нас об этом. „Пожалуйста, трахните меня с двух сторон, пожалуйста, заполните меня полностью“. Вот. Получай. Два члена сразу. Один в пизде, один в горле. Как ты просила, шлюха».

Ольга открывает рот и принимает страпон — он скользит по языку, упирается в горло, и она давится, но не отстраняется. Марина держит её за волосы и начинает трахать в рот — в том же ритме, в каком Алексей трахает её сзади. Два члена входят в неё синхронно — когда один выходит, другой входит, — и она оказывается зажатой между ними, как между молотом и наковальней.

Ольга не может говорить. Она не может думать. Она может только чувствовать: член Алексея в пизде — толстый, горячий, вбивающийся до самого донышка, так что матка сжимается; страпон Марины в горле — твёрдый, безжалостный, перекрывающий дыхание; слюна течёт по подбородку и капает на грудь; слёзы текут по щекам и смешиваются со слюной; её собственные пальцы, мокрые и скользкие, лихорадочно трут клитор, потому что она уже на грани. Её тело больше не принадлежит ей. Оно — их. Оно — сосуд, который они наполняют. Оно — инструмент для их удовольствия. И в этом — абсолютное, невозможное, запредельное счастье. Счастье быть использованной до конца. Счастье быть никем.

Алексей наклоняется вперёд, берёт её за плечи и вбивается ещё глубже. «Сейчас я кончу, — рычит он. — Кончу в твою пизду, и ты будешь чувствовать мою сперму внутри, пока Марина ебёт тебе горло». И Марина вторит: «Кончай, Оля. Кончай на двух членах. Кончай, как последняя блядь, которой ты и являешься. Ороси своим соком его яйца. Захлебнись моим страпоном». И Ольга кончает — снова, так сильно, что перед глазами взрываются звёзды, а из горла вырывается сдавленный, булькающий крик, который тонет в глянцевой резине. Её тело бьётся в конвульсиях, мышцы пизды сжимаются вокруг члена Алексея с такой силой, что он тоже кончает — с низким, утробным стоном, заливая её изнутри горячей, густой спермой.

Сквозь пелену слёз и слюны она видит лицо Марины, которая улыбается сверху, вытаскивая страпон из её распухшего рта. С губ Ольги тянется нить слюны, и она жадно хватает воздух, кашляя и дрожа. «Хорошая девочка, — говорит Марина, гладя её по мокрой щеке. — Наша девочка. Наша дырочка. Ты вернулась».

***

Вот она на четвереньках. На ней ничего нет, кроме ошейника — чёрного, кожаного, с серебряной пряжкой, которая холодит шею, — и поводка, пристёгнутого к нему. Поводок держит Марина, и кожаная петля туго обхватывает её запястье. Ольга стоит на четвереньках на пушистом ковре в гостиной — в той самой, где она когда-то впервые для них разделась, дрожа от стыда и возбуждения. Сейчас стыд никуда не делся, но он стал другим: он стал частью удовольствия. Её колени раздвинуты, задница выставлена, грудь свисает вниз, и она чувствует, как воздух холодит её мокрую, всё ещё текущую после прошлых оргазмов пизду. Она знает, что они видят всё: её растянутые половые губы, её влажный анус, её соки, капающие на ковёр. И от того, что она так открыта, так выставлена напоказ, так унижена, её возбуждение только растёт.

Марина медленно обходит её по кругу, как хозяйка обходит породистую суку на выставке. Её каблуки цокают по паркету, и каждый шаг отдаётся у Ольги где-то в солнечном сплетении. Марина останавливается перед ней, натягивает поводок, заставляя Ольгу поднять голову и посмотреть ей в глаза, и говорит: «Посмотри на себя. Голая. На четвереньках. В ошейнике. И между ног у тебя течёт. Ты хоть понимаешь, как это выглядит со стороны? Приличная женщина, мать двоих детей — и ползает по ковру, как течная сука. Мокрая. Грязная. Готовая на всё». Она наклоняется и проводит пальцами по подбородку Ольги, потом суёт два пальца ей в рот. «Соси, блядь», — командует она. Ольга послушно обхватывает пальцы губами и сосёт, глядя на Марину снизу вверх влажными, полными обожания глазами.

Марина вытаскивает пальцы из её рта и вытирает их о её щёку. «Ты была примерной женой целую неделю, — говорит она, и её голос полон насмешки, но не злой — скорее, ласковой, как у хозяйки, которая отчитывает любимую, но провинившуюся собаку. — Готовила мужу ужины. Смотрела с ним кино. Может даже в церковь ходила? Молодец. Заслужила награду. Но теперь ты снова здесь. Снова на четвереньках. Снова в ошейнике. И ты больше не притворяешься. Скажи, где твоё место, сука?».

«Здесь, — отвечает Ольга, и её голос дрожит от возбуждения. — Моё место здесь. На четвереньках. У ваших ног».

«Кто ты?»

«Я ваша шлюха. Ваша сучка. Ваша игрушка. Ваша дырка. Я всё, что вы захотите».

«Хорошо, — Марина улыбается и коротко дёргает поводок. — А теперь ползи за мной. На четвереньках, как сука. Я хочу, чтобы ты показала, как ты умеешь просить. Я хочу, чтобы ты доползла до спальни и на каждом шагу говорила, кто ты и что ты хочешь. Поняла?»

«Да, Госпожа».

И Ольга ползёт. Медленно, переставляя колени и ладони по ворсу ковра, который трётся о кожу, оставляя красные следы. Поводок натягивается, и ошейник слегка давит на горло — ровно настолько, чтобы она чувствовала его при каждом вдохе. Она ползёт через всю гостиную, мимо дивана, на котором они когда-то сидели втроём, мимо картины с обнажённой Мариной на стене, мимо журнального столика с бокалами, — и на каждом шагу говорит: «Я шлюха. Я ваша шлюха. Моё место на четвереньках. Раком. Моё место у ваших ног. Пожалуйста, трахните меня. Пожалуйста, используйте меня. Пожалуйста, сделайте со мной всё, что хотите. Я ваша. Я ваша сучка. Я ваша дырка». Её голос срывается, слёзы капают на ковёр, но она не останавливается.

Марина идёт впереди, натягивая поводок, и её бёдра покачиваются при каждом шаге. «Громче, — бросает она через плечо. — Я хочу, чтобы ты орала. Я хочу, чтобы соседи слышали, какая ты блядь». И Ольга орёт — громко, на всю квартиру: «Я шлюха! Я грязная шлюха! Я ебаная блядь! Моё место на четвереньках! Пожалуйста, трахните меня! Пожалуйста, выебите меня во все дырки! Я не могу без вас! Я ваша!»

Она ползёт, и её колени трутся о ворс, а между ног всё течёт — соки стекают по внутренней стороне бёдер, оставляя влажные следы на ковре. Она чувствует себя униженной, растоптанной, разрушенной до самого основания. И абсолютно, безгранично счастливой. Потому что это — её место. Потому что здесь, на четвереньках, в ошейнике, с поводком в чужих руках, она наконец-то настоящая.

Впереди открывается дверь в спальню. Там, на краю кровати, уже ждёт Алексей — обнажённый, с твёрдым членом в руке. Он смотрит на Ольгу, ползущую к нему на четвереньках, и медленно поглаживает ствол. «Хорошая сучка, — говорит он. — Ползи быстрее. Я хочу, чтобы ты доползла до меня и поцеловала мой член. И сказала спасибо».

Ольга ускоряется — так быстро, как может на четвереньках, — и доползает до его ног. Она прижимается губами к головке его члена, целует её, обводит языком и, глядя ему в глаза, говорит: «Спасибо, Господин. Спасибо, что вы есть. Спасибо, что вы меня трахаете. Спасибо, что вы меня унижаете. Я ваша навсегда».

***

Вот она лежит на кровати, на том самом чёрном шёлке, который уже давно смят, мокр и покрыт пятнами — их пота, её соков, его спермы, её слюны. Она лежит на спине, раскинув ноги, совершенно опустошённая и использованная до последней капли. Её грудь блестит от густой, белой спермы, которая стекает в ложбинку между ними и застывает там, подсыхая полупрозрачной коркой. Её живот тоже покрыт спермой — несколько капель уже стекли в пупок и заполнили его, как крошечное озеро. Её лицо — макияж размазан так, что тушь чёрными дорожками спускается от глаз к вискам и дальше, к ушам; помада размазана по подбородку; щёки блестят от слёз и слюны; а на лбу, на носу и на губах — ещё сперма, которую Алексей выплеснул последней, уже почти сухой струёй. Волосы спутаны, слиплись на висках от пота, прилипли к щекам. Губы припухли и покраснели от долгих поцелуев и глубокого минета — они выглядят так, будто их натёрли до крови, хотя крови нет, только влажный блеск. На бёдрах — красные, почти багровые отпечатки ладоней, которые будут превращаться в синяки несколько дней, и она будет носить их под одеждой, как тайные украшения. На запястьях — следы от шёлковых пут, которые врезались в кожу, когда она билась в оргазме. Между ног — её пизда, растянутая, красная, припухшая, из которой медленно, толчками вытекает чужая сперма, смешанная с её собственными соками, и стекает по промежности к анусу, который тоже растянут и блестит от смазки. Она лежит, не в силах пошевелить даже пальцем. Она не хочет. Она хочет лежать так вечно — использованной, грязной, счастливой.

Рядом с ней лежит Марина — на боку, подперев голову рукой, — и медленно, нежно гладит её по волосам, перебирая слипшиеся пряди, распутывая их пальцами. Она смотрит на Ольгу с выражением, которое трудно описать: это не похоть, не власть, не жалость. Это что-то близкое к материнской нежности. К гордости. К любви. Она проводит пальцем по её щеке, собирая каплю спермы, и подносит к её губам. «Оближи», — говорит она тихо, без приказа, почти как просьбу. И Ольга облизывает. Она обхватывает палец Марины губами и обсасывает его — медленно, тщательно, собирая языком каждую каплю. Сперма солёная, чуть горьковатая, тёплая. Она глотает и открывает рот снова, показывая пустой язык. «Всё, — говорит она хриплым, сорванным голосом. — Я всё проглотила».

Алексей стоит у окна, заложив руки в карманы, и смотрит на них. Он уже оделся — свободные домашние штаны низко сидят на бёдрах, — но его торс всё ещё блестит от пота. Он смотрит на двух женщин на кровати — на свою жену, которая гладит их любовницу по волосам, и на Ольгу, которая лежит, как сломанная кукла, покрытая его спермой, — и на его лице нет ни торжества, ни пресыщения. Только спокойное, глубокое удовлетворение. Как у художника, который закончил работу и любуется результатом.

Марина наклоняется и целует Ольгу в лоб — нежно, почти по-матерински, задерживая губы на коже на несколько секунд. «Ты наша, — говорит она, отстраняясь. — Ты понимаешь это теперь? По-настоящему понимаешь? Не просто говоришь, а чувствуешь вот здесь?» — она кладёт ладонь на грудь Ольги, туда, где сердце всё ещё колотится.

«Да, Госпожа. Я ваша. Вся. Целиком. Каждая дырка. Каждая мысль. Каждая капля того, что из меня вытекает».

«И ты больше не будешь убегать? Не будешь удалять чаты и притворяться примерной женой?»

«Нет. Никогда. Я не могу без вас. Я пыталась — и чуть не умерла. Я не могу без того, что вы со мной делаете. Я не могу без члена в горле. Без пальцев в заднице. Без спермы на лице. Без ошейника. Без того, как вы меня называете. Я не могу без этого».

Марина улыбается — нежно и хищно одновременно. Она снова проводит пальцем по лицу Ольги — теперь по переносице, собирая ещё каплю спермы, — и снова подносит к её губам. «Оближи. И скажи „спасибо“».

Ольга облизывает. Обсасывает. Глотает. «Спасибо, Госпожа. Спасибо, что вы меня не бросили. Спасибо, что вы меня простили. Спасибо, что вы меня трахаете. Спасибо за каждый раз, когда вы кончаете на меня. В меня. В мой рот. В мою пизду. В мою жопу. Спасибо, что делаете меня счастливой».

Она говорит это — и улыбается. Той самой пошлой, счастливой, пьяной улыбкой на опухших губах. Улыбкой женщины, которая только что призналась себе во всём и больше не боится.

***

Ольга открыла глаза.

Открыла.

Глаза…

Спальня. Темнота. Дождь за окном. Муж рядом — спит, дышит, не знает.

Ольга лежала, тяжело дыша, и чувствовала, как её тело всё ещё пульсирует, как внутри всё дрожит от невыплеснутого возбуждения. Фантазии — все пять, одна за другой, — пронеслись в голове за какие-то несколько минут, но оставили после себя ощущение, будто она и правда побывала там. У них. В той спальне. На том чёрном шёлке.

Она опустила руку вниз и нащупала мокрые, горячие складки. Её трусики промокли насквозь. Она стянула их под одеялом — осторожно, чтобы не разбудить Андрея, — и коснулась клитора. Он был набухшим, пульсирующим, как будто ждал этого прикосновения всю неделю.

Она начала мастурбировать — не так, как делала это все эти годы в супружеской постели: украдкой, быстро, почти стыдливо. Нет. Сейчас она делала это открыто, жадно, с полной отдачей. Она раздвинула ноги шире, насколько позволяло одеяло, и ввела в себя два пальца — глубоко, сильно, представляя, что это не её пальцы, а его член. Член Алексея.

Она закусила губу, чтобы не застонать. Движения становились всё быстрее, всё яростнее. Она тёрла клитор круговыми движениями, как учила Марина, и одновременно трахала себя пальцами, и думала о том, как они смотрели на неё, как они говорили с ней, как они унижали её и возносили к небесам одновременно.

Она кончила — сильно, бурно, содрогаясь всем телом. Оргазм прокатился по ней, как лавина, и она вжалась лицом в подушку, чтобы не закричать. По бёдрам текло. Пальцы, мокрые от соков, всё ещё прижимались к клитору, ловя остаточные волны наслаждения.

Прошла минута. Две. Дыхание выровнялось. Сердце перестало колотиться где-то в горле и вернулось на место. Она лежала, обессиленная, опустошённая, и чувствовала, как по телу разливается странное, парадоксальное спокойствие. Словно она наконец призналась себе в чём-то важном.

Марина была права. Она не могла без них. Она не могла без этого. Вся эта неделя — пироги, утки в парке, нежный секс при свечах — была лишь отсрочкой. Красивой, трогательной, искренней — но отсрочкой. Тело победило. Или не тело. Что-то глубже. Что-то, что она теперь не могла отрицать.

Она повернулась на бок и посмотрела на Андрея. Он спал, лицом к ней, и во сне его лицо было таким спокойным, таким безмятежным, что у неё сжалось сердце. Он не знал. Он думал, что она вернулась. Он думал, что они справились. И сейчас, глядя на него, она чувствовала одновременно любовь и предательство.

Но предательство — странное дело — не жгло. Оно было мягким, почти уютным. Как привычное пальто. Как вторая кожа.

Она наклонилась и поцеловала его в плечо — нежно, почти прощально. Потом легла на спину и уставилась в потолок. За окном шуршал дождь. В голове звучали слова Марины: «Ты приползёшь на коленях. И будешь просить прощения».

Она не знала, когда именно это случится. Может, завтра. Может, через неделю. Может, через месяц. Но теперь она знала наверняка: это случится. Она приползёт. Она попросит.

С этой мыслью — странной, пугающей, но при этом успокаивающей — она закрыла глаза. На её губах застыла та самая пошлая, счастливая, пьяная улыбка, с какой засыпает женщина, наконец-то переставшая врать себе. Её рука всё ещё лежала между ног — влажная, расслабленная. Рядом безмятежно спал муж. А где-то в другом конце города, в квартире с панорамными окнами, два человека знали, что их шлюха скоро вернётся.

Продолжение следует...

!!!

Пожалуйста, поддержите меня через бусти: https://boosty.to/bw_story

Новые части серии рассказов и другие рассказы будут выходить там раньше, чем здесь. Кроме того там будут публиковаться эксклюзивные части, которых нет на сайте. Надеюсь они вам тоже понравятся! :)

***

Подписывайтесь! https://boosty.to/bw_story

Донаты приветствуются! ;) Ваша поддержка очень важна для меня