Соленый полуденный бриз, ласкающий гавань Порт-Мирабель, не нес в себе отголосков войны, а лишь благоухание сытого, лоснящегося процветания. Это была полная противоположность свинцовому, пронизывающему холодом Вальденбургу, где стены крепости словно плакали промозглой слизью реки Вельт. Приморская столица герцогства Вергас, напротив, утопала в золотистом мареве солнца, в какофонии криков чаек и неумолкающем реве крупнейшего торгового узла, известного миру. С вершин мраморных террас герцогского палаццо открывался захватывающий дух вид на залив, усыпанный сотнями сверкающих мачт. Среди них выделялись массивные, пузатые каракки из далеких южных султанатов, изящные, остроносые трехмачтовые галеоны заморских торговых лиг, юркие прибрежные шхуны, и, конечно, грозные военные дромоны, чьи ряды украшали обитые медью таранные башни.

Воздух нижнего города представлял собой густое, пряное варево. В нем причудливо сплетались ароматы смоленой корабельной пеньки, сладкой гвоздики, терпкого мускатного ореха, жареного миндаля, свежевыловленного тунца и едкого запаха дубильных мастерских. Четыре глубоководные гавани Вергаса день и ночь наполнялись скрипом дубовых подъемных воротов, стуком сходней и звоном цепей. Сюда стекалось богатство половины континента: рулоны тончайшего шелка, бочонки с китовым жиром, сияющие слитки олова, мешки с тростниковым сахаром и, увы, караваны невольников из самых дальних, экзотических уголков мира.

У резного балюстрадного парапета из молочного каррарского камня, словно изваяние, стоял герцог Алессио Вергас. Он лениво вращал в своих холеных пальцах хрустальный бокал, наполненный золотистым нектаром пятилетней выдержки. На пятьдесят шестом году жизни старость не посмела прикоснуться к его статной фигуре. Широкоплечий, высокий, с пышной гривой иссиня-черных волос, лишь слегка тронутых серебром на висках, он излучал ауру человека, привыкшего брать, а не просить. Его породистое лицо с орлиным носом хранило печать южной спеси, а цепкие карие глаза горели холодным, хищным умом финансиста и триумфатора. На нем был легкий дублет из лазурного бархата, расшитый золотыми морскими грифонами, а тончайшая батистовая рубашка украшал сапфир размером с голубиное яйцо. На поясе покачивалась изящная парадная шпага с эфесом из кованого золота.

Герцогу Алессио не приходилось считать мешки с соленой сельдью. В его подвалах звенело полновесное золото четырех крупнейших торговых домов побережья, а склады ломились от зерна, которого хватило бы на три года, чтобы прокормить две такие столицы, как жалкий, ободранный Вальденбург.

За спиной правителя, в тени арочной галереи, увитой цветущей глицинией, собрались те, чьими руками ковалось величие герцогства. Это был не унылый совет нищих чиновников, а скорее слет сытых, лощеных стервятников, готовых делить тушу еще живого зверя.

За круглым столом из розового оникса восседал гранд-синдик купеческой гильдии мессир Бартоломео – одутловатый коротышка в собольей накидке, чьи пухлые пальцы неустанно перебирали золотые счетные жетоны. Рядом с ним, развалившись, словно лев в своем логове, сидел кондотьер Родриго де Сильва, капитан «Железного Братства» – пятидесятилетний ветеран с лицом, обожженным порохом, командовавший шестью тысячами латников в вороненой заморской броне. Чуть поодаль, опершись на трость с набалдашником из слоновой кости, застыл епископ Корнелий – ренегат из северных прелатов, переметнувшийся на сторону золота Вергаса и ныне отлученный от сана столичным Капитулом.

Вергасу стало тесно в жестких колодках герцогства. Плодородные поля, оживленные порты и десятилетия мирной жизни превратили это некогда маленькое государство в сытого, ухоженного хищника, с любопытством поглядывающего на своих менее удачливых соседей. И вот уже полгода его взор был прикован к, как ему казалось, дряхлеющему королевству Вельт, которое так и не оправилось от кровавого внутреннего конфликта.

Разговор между присутствующими шел не о том, как победить. Вопрос победы не вызывал и тени сомнения. Речь шла о добыче.

— Налог на помол муки в приозерных провинциях Вельта отойдет моей гильдии на целых двадцать лет, ваша светлость, — вкрадчиво, причмокивая губами, тянул Бартоломео. — Мы возьмем на себя авансы за порох и фураж для конницы кондотьера. Но взамен требуем исключительное право на вывоз неочищенной шерсти и железной руды из их предгорий. Старый Олаф душил рудознатцев непомерными пошлинами. Мы поставим дело на широкую ногу! Через год после падения Вальденбурга доход верфей удвоится!

— Ваши рудознатцы подождут, мессир, — хрипло бросил капитан наемников Родриго, небрежно сплюнув на мозаичный пол. — Моим парням плевать на шерсть. Мои парни идут за грабежом столицы и земельными наделами в пойме реки. Королевские рыцари из Гвардейского корпуса — единственные, кто еще умеет держать строй, но их жалкие три полка захлебнутся собственной юшкой, когда шесть тысяч моих тяжелых всадников врубятся в их ряды на переправе. Двадцать дней, герцог. Дайте мне двадцать дней, и мои роты перейдут брод. К первому снегу штандарт с морским грифоном взметнется над главным донжоном Олафа!

Алессио Вергас медленно повернулся к собравшимся, пригубив сладкое вино. На его губах играла снисходительная, ленивая улыбка.

— Вы получите все, господа, — бархатным, глубоким баритоном произнес герцог. — Земли, шахты, монополии. Вельт — это дряхлая, сгнившая изнутри туша, возомнившая себя империей лишь потому, что шесть сотен лет назад их предки спустились с гор. Родриго, в вопросах войны я вам доверяю целиком и полностью. Мой Генштаб в вашем полном распоряжении. А что касается грабежа столицы... их казна все равно пуста. И если добыча не удовлетворит ваших славных всадников, обещайте им, что я вознагражу их втрое от того, что они смогут взять в Вальденбурге.

Алессио знал, что может так смело обещать, а также, что если не платить наемникам названную цену, они придут за наградой сами и заберут все, что смогут унести.

— О деньгах не думайте – казначейство так же оплатит каждый день похода по тройному тарифу.

Он подошел к столу и небрежным движением бросил на карту три запечатанных пергамента с личной печатью.

— Жалованные грамоты на уделы в бассейне Вельта. Впишите туда свои имена после того, как падет королевский мост. Мой военный совет уже утвердил диспозицию.

— А слухи о том, что Олаф ищет союза на западе? — осторожно подал голос епископ Корнелий, нервно поглаживая золотой крест. — Беглые монахи шепчут, будто клирики капитула в панике. Король готов пойти на крайние меры.

Алессио Вергас коротко и презрительно рассмеялся.

— На какие меры, святой отец? На призыв ополчения из голодных сапожников? Или он пошлет против моей артиллерии крестьян с вилами? Эта война выиграна до ее начала. Ступайте. Меня ждут дела куда более обременительные дела, нежели военные маневры.

Гранды и наемники низко поклонились и молча покинули галерею. Когда тяжелые дубовые двери за ними закрылись, герцог тяжело вздохнул, и его лицо на мгновение утратило маску высокомерного триумфатора.

Война не беспокоила его ни капли. Его армия была лучшей на континенте, золото текло рекой, генералы знали свое ремесло. Настоящим адом для владыки богатейшего герцогства были его собственные дети.

Три дочери. Три избалованные, порочные, неуправляемые девицы, вскормленные баснословной роскошью приморского двора, выросшие среди рабов, драгоценностей, тончайших шелков и бесконечных балов. Их мать, благородная заморская принцесса, умерла десять лет назад, оставив супругу трех наследниц невиданной красоты и столь же невиданного упрямства.

Алессио уже полгода пытался пристроить их замуж, чтобы скрепить грядущую победу несокрушимыми союзами: за старшую сватался адмирал заморского союзного флота, человек суровый и богатый; за среднюю — старший сын могущественного торгового курфюрста с юга; младшую готов был взять в жены наследный граф горных баронств. Эти браки сделали бы дом Вергас некоронованными властителями трети цивилизованного мира.

Но дочери наотрез отказались покидать Порт-Мирабель. Мысль о том, чтобы уехать из залитого солнцем, развратного, утопающего в яствах Вергаса в какие-то холодные северные замки или на продуваемые ветрами островные крепости, казалась им чудовищным кошмаром. Они скандалили, рвали брачные контракты, оскорбляли послов и открыто высмеивали отцовские политические планы. Но хуже всего было то, как именно они проводили свои дни.

Развращенные вседозволенностью, не знавшие отказа ни в единой прихоти, три герцогини превратили свое личное крыло дворца в недоступный для чужих глаз вертеп. И главными инструментами их бесстыдного бунта стали те, кого герцог сам три года назад опрометчиво подарил дочерям ради их личной безопасности.

Телохранители из Обсидиановой Саванны. Трое сыновей вождей южных племен, выторгованных у своих отцов за баснословные деньги. Выходцы из жарких земель далекого полуденного континента — Обсидиановых Пустошей. Эти исполины обладали угольно-черной, лоснящейся кожей, титанической физической силой и первобытной, устрашающей выносливостью. На их лицах и телах вились ритуальные рубцы их диких племен. Они понимали, но почти не говорили на всеобщем наречии севера, были абсолютно глухи к придворным интригам и подчинялись только и исключительно своим юным хозяйкам. Дочери быстро поняли, какую безграничную власть дает им обладание этими послушными черными гигантами — и использовали их силу далеко за пределами охранной службы.

Герцог потер переносицу, с досадой глядя в сторону южного крыла дворца, откуда веял сладкий, пряный дым курильниц.

— Девки сведут меня в могилу раньше, чем падет Вальденбург, — пробормотал Алессио, сжимая кулак.

***

Внутренний дворик малого южного дворца, отведённый трём герцогиням, был наглухо отрезан от остального палаццо высокими мраморными стенами с глухими железными воротами. Слуги, охранявшие их, знали ровно один закон: не впускать никого без приказа госпожей. Даже сам герцог не смел соваться сюда без предупреждения — а вдруг наткнёшься на очередное непотребство, а оно, чего доброго, ещё и свидетелей потребует.

Здесь царил вечный, тяжёлый полдень.

В центре патио, мощенного белым и зелёным мрамором, дремал глубокий купальный бассейн, до краёв наполненный тёплой морской водой, куда рабыни щедро плескали миндальное молочко и розовое масло. Вокруг раскинулся настоящий рай сладострастия: шелковые шатры персикового и гранатового цветов, низкие кушетки, заваленные бархатными подушками, резные столики с засахаренными южными фруктами, графинами ледяного вина и медными курильницами, из которых тонкой струйкой поднимался дурманящий фимиам. Воздух был напоён мускусом, женским потом, сладким перегаром крепкого ликёра и тягучим, тяжелым ароматом похоти.

На широком помосте, устланном мягкими шкурами снежных барсов, полулежали три сестры.

Старшей, Бьянке, едва исполнилось двадцать три. Статная, породистая красавица с холодной, властной манерой держаться, она унаследовала отцовский хищный разрез тёмных глаз и густую копну каштановых волос, ниспадавших на идеальные алебастровые плечи. Её высокая, пышная грудь вздымалась под распахнутым шелковым халатом цвета густого вина, тонкая талия переходила в широкие женственные бёдра, а длинные ноги небрежно покоились на бархатном валике. Бьянка обладала острым, циничным умом, превосходно разбиралась в торговых векселях и с презрением отзывалась о заморском адмирале, которого ей прочил отец. «Старый дурак воняет тухлой воблой и смолой, — говаривала она. — Пусть командует своими матросами, а моё ложе принадлежит тем, кто умеет заставить меня стонать до утра».

Средней, Клариссе, шёл двадцать первый год. Полная противоположность сестре — нежная, белокожая, с золотисто-медными вьющимися локонами и огромными зелёными глазами похотливой кошки. Её тело будто создали для греха: сочные округлые формы, тяжёлые спелые груди с тёмными возбуждёнными сосками, которые она даже не пыталась прикрыть тончайшей прозрачной вуалью, и узкая талия, подчёркивающая упругие аппетитные ягодицы. Кларисса жила чувствами, вином и неутомимым плотским аппетитом, меняла любовников как перчатки и доводила отца до бешенства своими капризами.

Младшая, девятнадцатилетняя Джулия, была воплощением порочной, язвительной юности. Короткая стрижка смоляных волос, тонкие, гибкие, почти мальчишеские линии тела, плоский живот с пирсингом из чистого золота в пупке и небольшая упругая девичья грудь, торчащая вперёд с вызывающей дерзостью. В её тёмных глазах горел вечный огонь мятежа. Джулия возлежала абсолютно обнажённой, без малейшего стеснения раскинув стройные бёдра на шкурах, и лениво отправляла в рот спелую смоковницу, с которой на её плоский живот стекала капля приторно-сладкого сока.

— Отец снова прислал нотариуса с пергаментами от горного графа, — лениво протянула Джулия, слизывая сок с собственного пальца и пакостно щурясь на полуденное солнце. — Этот плешивый старик, видите ли, думает, что я поеду в его промозглые скалы — штопать ему чулки и слушать, как он пердит по ночам от кислой капусты. Я велела страже окунуть стряпчего головой в фонтан с карпами прямо у входа в патио.

Кларисса звонко, рассыпчато рассмеялась, потянувшись всем своим пышным, источающим сладкий аромат телом. Прозрачная газовая ткань соскользнула с её грудей, обнажив налитые тяжёлые полушария с тёмными набухшими вишнями сосков.

— Знаете, мои милые, иногда мне даже жалко нашего папашу — ему действительно тяжело с нами. Но потом я вспоминаю уд моего Тараки, думаю о том, что придётся с ним расстаться, — и мгновенно об этом забываю!

Бьянка возразила ей:

— Видела я твоего Тараки. С моим Мбонкво он и в подмётки не годится. Вот у него стержень так стержень — достаёт меня до самого сердца, и я с ним обо всём на свете забываю.

В спор влезла младшая:

— Зачем вы спорите, дорогуши? Можно же просто сравнить. Эй, Ману! Тараки! Мбонкво! — крикнула она, будто звала комнатных собачек, и, по правде говоря, в глазах сестёр чёрные стражи не слишком от них отличались.

Три тени отделились от резной колоннады — беззвучно, как масло стекает по мрамору. Обсидиановые исполины вышли на солнце, и оно, казалось, на миг оробело, скользнув по их лоснящейся черноте влажными бликами. Ману, самый молодой и самый огромный, шёл первым; ритуальные рубцы на его плечах изгибались, словно карта чужих рек. За ним — Тараки, приземистый и широкий, с лицом, будто высеченным из вулканического камня. Последним, неторопливо, враскачку, ступал Мбонкво — тот, чей взгляд Бьянка втайне звала «глубиной»: спокойный, тёмный, бездонный.

Они остановились у края помоста и опустились на одно колено — одновременно, как единый механизм. Без слов. В их молчании было больше покорности, чем в сотне клятв.

— Смотрите, сестры, — промурлыкала Кларисса, приподнимаясь на локте и позволяя вуали окончательно сползти с бёдер, — вот они, наши сокровища. Начнём же наше сравнение!

Джулия фыркнула, но глаза её загорелись — она всегда брала то, что плохо лежит, и правило это распространялось на всё без исключения. Она перевернулась на живот, прижалась к шкуре и посмотрела на коленопреклонённых великанов снизу вверх, как смотрят на три высокие стены.

— Оголитесь, — сказала она неожиданно тихо. — Хотим видеть всё ваше богатство.

Трое чернокожих гигантов молча поднялись во весь рост. Сначала на пол упали широкие кожаные пояса с пристёгнутыми ножнами. Следом — набедренные леопардовые повязки.

Глаза трёх сестёр расширились, и средняя, Кларисса, выдохнула:

— Боги милостивые, сколько же я их вижу — и никак не могу привыкнуть! Девочки, забудем все споры, давайте просто как следует насладиться моментом. Кто за обмен? Чур, Ману сегодня мой!

Бьянка усмехнулась, откинув каштановую волну волос за плечо:

— Тогда мой сегодня Тараки. Джулия, забирай Мбонкво.

— Как изволите, госпожа, — сказал Мбонкво. Единственный из троицы, кто более-менее сносно говорил на Всеобщем, он поднял голову. Его глаза, чёрные, с густым янтарным отливом, встретили взгляд Джулии и не отпустили. — Но у госпожи такой маленький шатёр. — Он кивнул на её бёдра, на плоский живот. — Мне придётся входить очень бережно.

Джулия закусила губу — не от смущения, от вызова.

— Не бойся, Мбонкво, я уже была с Ману, ты меня не порвёшь.

Кларисса расхохоталась, потянувшись к графину:

— О да, Мбонкво, наша младшая не так хрупка, как кажется на первый взгляд! Не жалей её! Наверняка твой друг Ману рассказывал тебе, как горяча госпожа на любовном ложе!

Бьянка, между тем, не смеялась. Она смотрела на Тараки — и тот, повинуясь её взгляду, поднялся и подошёл к краю помоста, встав так, что его бёдра упёрлись в деревянное основание. Она протянула руку и провела кончиками пальцев по его животу, опуская их на его вздыбленный, покрытый толстыми венами член — медленно, будто очерчивая печать.

— А ты, — шепнула она, — сегодня будешь терпеливым. Мне нужно много о чём подумать. — Она склонилась к его плоти, и его дыхание не сбилось ни на миг, но рука на стволе сжалась чуть крепче — единственный сигнал. — Думай о том, что я тебе потом прикажу.

Ману, оставшийся в одиночестве у подножия помоста, повернул голову к Клариссе — и в его будто бы каменном лице что-то едва заметно дрогнуло, как отблеск далёкого пожара.

— Подожди, мой хороший, — прошептала она, ставя графин и раздвигая колени так, чтобы рубиновый халат лёг вокруг неё, как лепестки. — Но недолго.

Раздвинув бёдра, она поманила его пальцем, и он склонил свою курчавую голову к её лону. Его мягкий язык коснулся её шелковистых малых губ, выбивая стон из самого её нутра.

Мбонкво уже ввёл свой член в узкое лоно Джулии; девушка закрыла глаза, откинулась на бархатные подушки и покачивалась на его бёдрах, словно на волнах. Чернокожий исполин не спешил — младшая госпожа была самой хрупкой из сестёр, и пусть Ману действительно говорил ему, что она без колебаний принимала его даже в своё неестественное отверстие, сам он всё же опасался, что завтра придворный лекарь обвинит его в членовредительстве по отношению к Её Светлости.

Сыновья вождей гордых племён Обсидиановой Саваны хоть и казались дикими, глупыми всё же не были. Мбонкво понимал: за любой вред здоровью герцогинь старый герцог пустит под нож всех троих телохранителей без колебаний — невзирая на их привилегированный статус по сравнению с остальной стражей.

Его бёдра двигались плавно, пальцы сжимали соски на небольшой груди и мягко выкручивали их, заставляя девушку дышать глубже и прерывистее.

— Боги, Мбонкво, это тебя моя старшая так научила? — почти мурлыкая, прошептала Джулия. — Продолжай.

Бьянка в то же время самозабвенно поглощала член Тараки, который двигал тазом навстречу её лицу и придерживал её за каштановые кудри.

Ману поднялся на помост, и дерево жалобно скрипнуло под его весом. Кларисса откинулась назад, опираясь на локти; её тяжёлые груди колыхались в такт дыханию, соски блестели от слюны и солнца. Он опустился между её раздвинутых колен, и его язык снова коснулся её — медленно, как волна накатывает на песок.

— Вот так, — выдохнула она, запрокидывая голову. — Не спеши, мой хороший. Я хочу, чтобы ты вылизал меня всю, до последней капли.

Ману не отвечал — он не умел говорить на Всеобщем так, как Мбонкво, но понимал каждое слово. Его широкий язык прошёлся по её складкам, надавливая, обводя, проникая внутрь. Кларисса вцепилась в шкуры под собой, её бёдра дрогнули.

— Девочки, — простонала она, — я, кажется, сейчас умру от удовольствия.

Джулия услышала её сквозь собственное наслаждение. Мбонкво двигался в ней глубоко, размеренно, и каждое его движение отдавалось в её животе тупой, сладкой болью. Она открыла глаза и посмотрела на него — его лицо оставалось спокойным, почти отстранённым, но в янтарных глазах горел огонь.

— Ты слишком бережный, — прошептала она, обхватывая его шею руками. — Тебе же сказали — не жалей.

Мбонкво ускорился. Его руки скользнули под её ягодицы, приподнимая, и Джулия вскрикнула — коротко, остро — когда он вошёл глубже, чем прежде.

— Как прикажете, госпожа, — выдохнул он с покорным спокойствием, будто он сейчас выполнял какое-то будничное поручение, а не ублажал герцогиню в постели.

Бьянка, отстранившись от Тараки, выглядела так, будто только что вышла из холодного душа — губы блестели, дыхание сбилось, но взгляд... о, этот взгляд оставался ледяным и оценивающим, как у хирурга перед сложной операцией. Она провела ладонью по его животу, вверх, к груди, словно изучая экспонат в музее.

— Ты даже не вспотел, — заметила она с ноткой удивления, присущей учёному, столкнувшемуся с аномалией. — Любопытно. Тебе что, всё равно? Или ты сотворен из камня и тебе не нужны лишние движения?

Тараки посмотрел на неё сверху вниз. В его молчании было нечто такое, от чего её сердце пропустило удар. Это была не покорность, нет. Что-то глубже, словно в бездне океана.

Бьянка усмехнулась, но улыбка вышла кривой, как заплутавший кораблик. — Ложись, — приказала она, и голос её предательски дрогнул, словно пытался вырваться из плена. — На шкуры. Я хочу оказаться сверху. Пусть сегодня править буду я, а ты просто наслаждайся представлением.

Тараки подчинился. Он опустился на спину, и его член встал торчком, тёмный, тяжёлый, пульсирующий, как сердце дракона. Бьянка, словно опытная наездница, перекинула через него ногу, медленно опустилась, принимая его в себя, и замерла с закрытыми глазами, готовясь к битве.

— Вот теперь, — прошептала она, и в голосе её звучала победная песнь, — я поведу.

Джулия рассмеялась, запыхавшись, не прекращая своих виртуозных движений под Мбонкво. — Смотрите-ка, наша старшая наконец нашла себе трон! И, кажется, собирается править им вечно!

Кларисса её не слышала. Ману, словно древний бог, поднялся, и его член, будто меч, вошёл в неё одним плавным движением, заставив её вскрикнуть и выгнуться дугой, как самая прекрасная статуя.

Патио наполнилось symphony стонов, смеха и запахом пота, словно в раскалённой кузнице любви.

Кларисса вцепилась ногтями в шкуры, и её тело выгнулось в дугу, будто тетива натянутого лука, готового выстрелить стрелой наслаждения. Ману двигался в ней неторопливо, как река прокладывает себе русло сквозь твёрдый камень, и с каждым толчком по её животу прокатывалась горячая волна первого оргазма, а за ним тут же пришёл и второй, словно на бис. Она развела колени шире, отдавая себя целиком, — и тут же почувствовала, как чужие пальцы, прохладные от морского ветра, скользнули по её груди, сжали сосок, потянули, словно пробуя на вкус самый спелый фрукт.

— Не отвлекайся, — прошептала Джулия ей на ухо, пока над ней двигался Мбонкво, словно дикий зверь, — Смотри на меня.

Кларисса повернула голову. Их взгляды встретились — затуманенные, пьяные от удовольствия, словно два звёздных неба, — и Джулия подалась вперёд, ловя её губы своими. Поцелуй вышел солёным и рваным, прерываемым стонами, словно признания в любви, произносимые на грани блаженства.

— Я, кажется, — выдохнула Кларисса между поцелуями, когда Ману вошёл особенно глубоко, словно исследуя неизведанные территории, — теряю счёт... сколько раз...

— Считай вслух, — приказала Джулия с хриплым смехом, словно великий дирижёр, — Я хочу слышать каждое твоё падение в бездну наслаждения.

На помосте Бьянка начала двигаться — медленно, примеряясь, будто седлала норовистого коня, готового к галопу. Тараки лежал неподвижно, только его руки легли ей на бёдра, и она чувствовала под ладонями, как его мышцы напряжены точно канаты, готовые выдержать шторм.

— Ты меня раздражаешь, — призналась она, наклоняясь над ним так, что тяжёлые груди почти касались его лица, словно два спелых персика. — Ты вообще... чувствуешь что-нибудь? Или ты из камня высечен?

Тараки неожиданно прижал ее к себе и обвёл языком её сосок — она вздрогнула и засмеялась, но смех оборвался стоном: она опустилась сильно и резко, принимая его до основания, словно земля, поглощающая солнце. Мбонкво рядом чуть отвлекся на её крик, но Джулия не позволила ему остановиться.

— Не вздумай прерываться — прошипела она, и её бёдра задали твёрдый ритм, подмахивая ему навстречу, словно два неутомимых барабанщика, — Я ещё не закончила свой танец.

Кларисса почувствовала, как внутри неё всё сжимается тугим узлом — и Ману, ощутив это, глухо зарычал, ускоряясь, словно хищник, учуявший добычу. Его рука обхватила её бедро, второй он опёрся о помост, и дерево снова застонало под напором страсти.

— Девочки... — Кларисса запрокинула голову, словно моля о спасении, — девочки, я... я не выдержу...

— Выдержишь, — сказала Бьянка сквозь зубы, не оборачиваясь, и её голос дрогнул на середине, словно последний рубеж обороны, —.. .подожди меня...

Ману наклонился, и его губы коснулись её шеи — влажно, горячо, словно раскалённое железо. Кларисса зажмурилась и протяжно закричала, словно птица, освобождающаяся из клетки.

Мбонкво перехватил Джулию за талию, приподнял, вбиваясь глубже, — и она вскрикнула, вцепившись в его плечи, словно в последний шанс. Волна прошла по её телу, от поясницы к затылку, и рассыпалась где-то за глазами белыми искрами, словно фейерверк.

— Вот... — выдохнула она, расслабленно лежа на шкурах, словно поверженная, но счастливая воительница. — Вот теперь — ты меня не пожалел.

Тараки двигал бедрами навстречу Бьянке, пока ту так же, как и её сестер, не затрясло в судорогах оргазма. Перевернув её на ложе, он вышел из неё и рукой довёл себя до конца, заливая её нежную кожу своим белым семенем, словно художник, завершающий свой шедевр.

Младшие же сестры синхронно доводили своих партнеров до пика ртами, обратив этот процесс в жаркое соревнование — Ману и Мбонкво теперь лежали на помосте, а девушки спорили, кто возьмет их глубже, словно гладиаторы на арене. К всеобщему удовлетворению всех присутствующих победительница этой дуэли выявлена так и не была, но девичьи рты были залиты семенем храбрых воинов юга до предела, словно чаши, наполненные до краёв.

***

В пяти милях к северу от беломраморных террас Порт-Мирабеля соленый морской бриз окончательно захлебывался в тяжелой, удушливой пыли предгорий.

Здесь, на широкой прибрежной равнине, раскинулся лагерь шестнадцатитысячной армии герцогства Вергас. Никакой курортной праздности: до самого горизонта, насколько хватало глаз, земля была исполосована глубокими колеями обозных фургонов, частоколом полотняных шатров и черными пятнами кузнечных горнов. Воздух звенел. Тысячи молотов без устали клепали железные обручи на колеса лафетов, хрипели приземистые ломовые кони, затягиваемые в постромки, а в пороховом арсенале под присмотром заморских мастеров сотни бочек со смертоносным черным составом укутывали в просмоленную парусину. Это был слаженный, безжалостный механизм войны, оплаченный полновесным золотом синдиков.

Огромный штабной шатер из тяжелого шафранового сукна стоял на пологом холме, осененный знаменем с золотым морским грифоном. Внутри, вокруг колоссального стола из наборного дуба, царил полумрак, разгоняемый лишь тяжелыми бронзовыми лампами на сурепном масле.

Там собрались генералы регулярной армии Алессио Вергаса.

Все как на подбор: потомственные дворяне побережья, увешанные фамильными регалиями, в парадных кирасах с тончайшей золотой насечкой и накрахмаленных кружевных брыжах. Во главе стола стоял генерал Кавальканти — сухощавый старик с ястребиным профилем и безупречной осанкой ветерана, за чьей спиной числились три победоносные кампании против заморских пиратов. Рядом с ним склонились над картами барон Моретти, начальник герцогской артиллерии, и полковник Сальви, командовавший шестью тысячами пеших пикинеров.

Они чертили циркулями секторы обстрела, спорили о глубине речных бродов и распределяли передовые эшелоны. Разговор шел размеренно, чинно — так, как подобает людям высшей касты, привыкшим к академической строгости придворной войны.

Все оборвалось в один миг.

Тяжелый шелковый полог у входа с треском отлетел в сторону. В штаб без доклада и предупреждения вошел капитан кондотьеров **Родриго де Сильва**.

От него пахло пережаренным на костре мясом, кислым дорожным вином и конским потом. Его вороненый полудоспех с глубокими выбоинами от старых арбалетных болтов не знал парадной полировки — металл был грубо протерт промасленной ветошью. На ботфортах из толстой воловьей кожи комьями висела придорожная глина. Родриго даже не подумал снять запыленные замшевые перчатки или обнажить седую, коротко стриженную голову с уродливым багровым ожогом от взорвавшегося когда-то порохового рожка на левом виске.

За его спиной молчаливыми тенями замерли двое личных телохранителей — угрюмые ветераны «Железного Братства» с двуручными эспадонами за плечами.

Кавальканти медленно выпрямился, брезгливо поджав тонкие сухие губы. Кружевной воротник генерала дрогнул:

— Мессир де Сильва. Полагаю, в лагерях наемников не принято обучать манерам, но это Главный штаб герцогства. У нас идет утверждение диспозиции авангарда. Ваше место — во второй линии фуражиров до тех пор, пока Совет не призовет вас для получения приказов.

Родриго криво усмехнулся углом рта, обнажив сколотые зубы. Он неторопливо подошел к столу, не обращая внимания на ледяное презрение в глазах аристократов, и с глухим стуком опперся кулаками о топографическую карту прямо поверх вычерченных Кавальканти линий наступления.

— Засуньте вашу диспозицию в задницу интенданту, генерал, — хрипло, со свистом выдохнул наемник.

Барон Моретти от возмущения схватился за эфес парадной шпаги:

— Как вы смеете, пес пограничья?! Одно мое слово страже, и вас...

Родриго не стал слушать. Ленивым, почти небрежным движением он вытащил из-за отворота кожаного колета свиток плотного пергамента, скрепленный тяжелой золоченой капсулой, и бросил его на карту. Свиток покатился по столу, глухо стукнув по латунному циркулю.

— Читайте, господа златоносцы. Только губы не сотрите от усердия.

Кавальканти с каменным лицом сорвал печать и развернул лист. Глаза старого аристократа пробежали первые строки, и его холеная щека нервно дернулась. С каждой секундой лицо командующего темнело, наливаясь тяжелой, свинцовой бледностью.

На пергаменте стояла широкая, размашистая подпись Алессио Вергаса, заверенная Большой Герцогской печатью на кроваво-красном воске.

Карт-бланш. Чрезвычайные полномочия верховного главнокомандующего сухопутной кампанией. Право единоличного изменения планов, смещения офицеров, реквизиции обозов и приведения к присяге любых частей регулярной армии.

— Герцог... сошел с ума, — едва слышно прошептал полковник Сальви, заглядывая через плечо старика. — Отдать кампанию в руки кондотьера? Бродяги без рода и чести?!

— Герцог умеет считать звонкую монету, мальчик, — перебил его Родриго, хищно оскалившись и выпрямляясь во весь свой коренастый, могучий рост. — Алессио знает: если войной станут командовать напудренные индюки, марширующие по учебникам двухвековой давности, мы застрянем на первом же речном броде до самой зимы. А мне нужен Вальденбург. И я возьму его через три недели после того, как копыта моих коней коснутся северного берега. Отныне и до падения столицы Олафа армией командую я. Вопросы есть?

В шатре повисла удушающая, звенящая тишина. Барон Моретти тяжело задышал через нос, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Генералы генерального штаба вынуждены были проглотить эту горькую, плебейскую пощечину. Открытый бунт против герцогской печати означал петлю за государственную измену.

Кавальканти медленно, с колоссальным усилием воли совладал с голосом. Он свернул пергамент, положил его перед наемником и сухо произнес:

— Воля светлейшего герцога — закон. Но если вы намерены командовать этим походом, капитан, вам стоит хотя бы взглянуть на сводки разведки. Час назад с границы прибыл старший соглядатай нашей тайной канцелярии.

Генерал сделал жест рукой, и адъютант торопливо выложил на край стола несколько тонких полосок серой рисовой бумаги, исписанных плотным шифром.

— Наши осведомители в столичном замке Вальденбурга сообщают невероятное, — голос Кавальканти стал жестким и тревожным. — В ближнем круге старого короля сидит человек нашего герцога. Фигура самого высшего эшелона, имеющая доступ к королевской переписке. И этот источник подтверждает: три дня назад Олаф заключил пакт с Чёрными Болотами.

Полковник Сальви шагнул вперед, ткнув пальцем в карту:

— Ликаны выходят, де Сильва! Две тысячи чистокровных первородных химер Первого и Второго круга. Они идут не партизанить по лесам — они выступят регулярным корпусом и прибудут к бродам реки Вельт аккурат к началу нашего форсирования! Ими будет командовать младший принц Вальдемар. Если эта нечисть ударит нам во фланг на переправе, начнется паника! Кони регулярной кавалерии не выносят запаха ликанов — они взбесятся и сбросят всадников в реку! Нужно немедленно менять план. Остановить авангард, перестроить полки в глухое каре и...

Громкий, надсадный хохот Родриго оборвал паническую тираду офицера.

Кондотьер смеялся искренне, запрокинув голову, хлопая себя ладонью в грязной перчатке по бедру. Его телохранители за спиной осклабились в кривых ухмылках.

— Ликаны? — отсмеявшись, переспросил Родриго, и в его единственном неповрежденном глазу блеснуло ледяное пренебрежение прожженного наемника. — Две тысячи голодных ободранных шакалов из вонючей топи? И ради этой сказки вы хотите тормозить шестнадцать тысяч отборных клинков?

— Вы безумец! — вскипел Моретти. — Вы не видели их в деле! Во время Большой Охоты пять лет назад под Редстоуном...

— Под Редстоуном стояли трусливые ополченцы и церковные фанатики, не умеющие держать дистанцию! — рявкнул Родриго, и его голос ударил под сводами шатра, как обух топора. Он нагнулся к лицу начальника артиллерии, обдав того тяжелым перегаром. — Слушай сюда, пушкарь. Твой паршивый Редстоун был пять лет назад. А я три года назад брал крепости в Степном Пределе, где дикие кочевники бросали на мои траншеи боевых носорогов и болотных троллей! Знаешь, что с ними стало?

Он выпрямился и небрежно щелкнул пальцами:

— Картечь. Обычная чугунная картечь в упор. Твои сорок осадных кулеврин и тяжелых бомбард, барон, стоят на позициях не для красоты. Ликаны быстры? Пусть. Их шкуры толстые? Прекрасно. Но кости из мяса и жил ломаются от фунтового свинцового ядра точно так же, как и крестьянские ребра.

Родриго оперся ладонью о рукоять своего широкого тесака и обвел генералов жестким, не терпящим возражений взглядом:

— План остается прежним. Через двадцать дней шесть тысяч моих тяжелых всадников переходят реку по центральному броду. Барон, ваши батареи развернутся на высотах левого берега и перепашут противоположный склон чугуном еще до того, как передовые сотни коснутся воды. Если вонючие волки Олафа решат сунуться под наши жерла — мы сметем их первым же залпом, а остатки мои парни втопчут подкованными копытами в речную грязь. Никаких задержек. Никаких глухих каре, плетущихся со скоростью улитки!

Он развернулся на каблуках, скрипнув нечищеной кожей сапог, и направился к выходу из шатра. У самого полога кондотьер на мгновение притормозил, бросив через плечо:

— Выступаем на рассвете. Проверьте зарядные ящики, господа штабисты. Если хотя бы один пороховой картуз окажется отсыревшим — я велю вздернуть виновного на дышле его собственной пушки.

Шелковый полог взметнулся и опал, скрыв фигуру наемника.

В полумраке шабного шатра генералы Порт-Мирабеля остались одни. Кавальканти медленно опустил взгляд на карту, где в самом низу, за топями Чёрных Болот, лежала неизведанная, темная глушь. Старый военачальник не разделял слепой самоуверенности наемника. Интуиция старого солдата подсказывала ему: они идут не на легкую прогулку за золотом Вальденбурга. Они идут прямо в раскрытую пасть зверя, чьих истинных клыков этот заносчивый кондотьер еще никогда не пробовал на собственной шкуре.