Дело с Леоной открыло сделало меня известным не только в России и её окрестностях. Свадьба, говорят, состоялась в Италии, и на результат моей работы могли полюбоваться все желающие.

И следом эти желающие появились у дверей моего офиса. Одно время я думал над переездом в Дубай, но меня остановили вопросы безопасности. Если бы дело было только в компромате, я бы, наверное, решился на этот шаг, но из-за моих способностей...

Я пришёл к выводу, что иметь дело с двумя-тремя не слишком компетентными родными спецслужбами куда проще, чем с сотней глобальных агентств. Да и дело ещё было до того бардака, что мы имеем сейчас.

Так что мистера и миссис Мёрфи я принимал всё так же в Москве.

Они сидели на самом краю своих стульев — точно подростки, тайком пробирающиеся в запретный клуб. От них буквально исходило ощущение старых денег: эта едва уловимая смесь из дорогого парфюма с нотками сандала, безупречно выглаженные костюмы и та специфическая, почти осязаемая уверенность в своем праве владеть миром, которая передается через поколения.

— Доктор, — начал мистер Мёрфи, но в его голосе чувствовалось сдержанная неуверенность. — У нас есть… особый запрос. Касающийся нашей дочери.

Миссис Мёрфи подалась вперед — ее шелковая дизайнерская блузка наткнулась, явно демонстрируя проколотые соски под тонкой тканью.

— Пять месяцев назад ей исполнилось восемнадцать лет, — уточнила она, и в её глазах промелькнуло пугающее сочетание родительской тревоги и какого-то хищного азарта. — Понимаете, мы с Джорджем… мы состоим в весьма эксклюзивном клубе.

— Это, в сущности, секс-клуб, — продолжил мистер Мёрфи. — Но вопрос не только в удовольствии, доктор. Клуб — это место, где решаются вопросы карьеры, инвестиций и твоего будущего. Если ты принят туда, значит, ты признан равным. И в этом-то и проблема.

Я сохранял нейтральное, располагающее к откровенности выражение лица.

— Что-то вроде клуба для свингеров?

Миссис Мёрфи издала высокий, нервный смешок, который прозвучал почти как всхлип.

— Ну… нет. То есть, да, но не только, — женщина наклонилась еще ближе, густо покраснев. — Это… гораздо смелее. Намного. Люди делятся своей страстью. Совершенно свободно.

Она быстро оглянулась на мужа, ища в его взгляде поддержки, и тот едва заметно кивнул.

— Мия — хорошая девочка, — Миссис Мёрфи заерзала в кресле. Голос её звучал твёрдо, но в глазах плескалось что-то среднее между виной и предвкушением. — Умная. Лучшая ученица в классе. Поступает в Йель.

Она запнулась, кусая губы, её пальцы сильнее вцепились в кожаный подлокотник кресла.

— Но были даны обещания. Люди ждут её дебюта. К тому же, это было бы невероятно полезно для её будущих связей. Вы понимаете?

— Так, и чего именно вы хотите от меня? — спросил я, легонько подталкивая их к откровенности.

— Она и слышать об этом не хочет, — вместо ответа сказала мисс Мёрфи, и тут густой, ярко-алый румянец стремительно залил её лицо, доходя до самых корней волос. — Мы… мы не всегда были достаточно осмотрительны дома.

Она замолчала, подбирая слова, и в этот момент её образ — безупречной леди из высшего общества — дал трещину, обнажив какую-то почти постыдную, затаенную жажду.

— Это как подростковый бунт, — с досадой вздохнула она. — Просишь их учиться — они отказываются. А узнав о сексуальной жизни родителей они объявляют обет безбрачия. Мы проявляли огромное терпение, но… возможно, даже слишком большое. Она должна быть готовой к дебюту. И к разного рода практикам.

— К каким именно «практикам»? — уточнил я, слегка приподняв бровь. Это начинало утомлять.

В кабинете повисла тяжелая, почти осязаемая тишина. Мистер Мёрфи, сохранив маску стоического спокойствия, медленно залез во внутренний карман пиджака.

— Здесь изложены требования клуба к дебютанткам нашего круга.

Я взял листок, развернул его, и мои брови медленно поползли вверх. За годы практики я думал, что привык ко всему. Благодаря моим способностям, люди раскрывались передо мной, как книги, вываливая наружу самые грязные тайны. Но этот список... он изумил даже меня.

— А вот отдельно «большая группа» после просто «группа», это что значит?

— Видите ли, — начала миссис Мёрфи, и её голос на мгновение сорвался, переходя в едва слышный шепот. — «Группа» — это когда несколько мужчин одновременно. Но «большая группа»… это, если хотите, испытание на выносливость. Ну, когда ты лежишь, а мужчины меняются.

Она на секунду замолчала, словно проверяя мою реакцию, а затем добавила со смущением:

— Для первого раза достаточно будет и двадцати.

Я почесал кончик носа. «Всего двадцать» значит. Ага.

— А вот после собаки и коня, есть «и др.». Это что имеется в виду?

— О, это зависит от ситуации, — ответила миссис Мёрфи. — Иногда свинка. Иногда козлик. Но, по моему опыту, лучше всего подойдёт ослик. У нас сейчас есть такой хороший ослик, просто звезда...

Я прервал её быстрым жестом.

— Не нужно подробностей. Я вам верю.

— И еще кое-что, — добавил отец, и голос его стал заметно жестче. — Мы связывались с другими специалистами. Они ознакомились с требованиями клуба и заявили, что такая подготовка будет… невероятно тяжелой. Даже жестокой. И что они не могут гарантировать её безопасность. Это неприемлемо.

Я удивлённо взглянул на него. Чего ещё они ждали с такими условиями?

— В сентябре она должна поступить в Йель. Она должна выглядеть совершенно обычно. Ну, разве что… иметь небольшое, необычное хобби, — тон отца, сначала не допускавший возражений, к концу фразы стал откровенно жалким.

— Говорите, она совершенно неопытна? — скептически спросил я.

— Она девственница, — ответила миссис Мёрфи мгновенно, но тут же несколько наигранно рассмеялась. — Разумеется, мы не ждем, что вы сохраните её невинность в процессе обучения. По правде говоря, привести девственницу её возраста на собрание клуба… это было бы просто унизительно. Даже хуже того — оскорбительно для...

Мистер Мёрфи накрыл её ладонь своей.

— Хватит дорогая. Это не относится к делу.

У меня появилось острое желание заставить их выложить всё подчистую, но я усилием воли подавил его. Меньше знаешь — крепче спишь. Тут и без этого хватает проблем. Масштаб требований в списке совершенно не вязался с поставленными ими же ограничениями.

— Сколько у меня времени?

— До конца лета, — ответил отец. — Три месяца.

Я помедлил, взгляд снова скользнул по списку — по тем глубоким и изощренным формам порока, которых от меня требовали. Задача была и впрямь непростой, даже для меня, и безо всяких скидок на конспирацию.

— Ваши запросы, — начал я, постукивая пальцем по списку требований, — скажем так… весьма обширны. А ваши условия — обеспечение ее полной безопасности, беспрепятственное поступление в Йель — всё это значительно усложняет задачу. Да и сроки крайне сжатые.

Я откинулся на спинку кресла, соединив кончики пальцев в характерном жесте. Мёрфи замерли, а женщина кажется, даже перестала дышать.

— Мне нужно оценить, насколько это вообще осуществимо, — твёрдо произнес я. — Смогу ли я гарантировать нужный вам результат в такие сжатые сроки, не сломав при этом вашу дочь окончательно. Я позвоню вам завтра.

Супруги Мёрфи обменялись быстрым, тревожным взглядом и синхронно поднялись.

— Говорят, вы творите чудеса, доктор. Мы слышали разные истории. О… «невесте» Шахина. И не только. Мы будем ждать вашего звонка.

Шаги четы Мёрфи затихли в коридоре, оставив меня наедине с небольшим листком, лежащим у меня на столе.

Я оставался в кабинете еще долго после наступления темноты; огни города просачивались сквозь жалюзи, рисуя на ковре полосатые тени. Этот вызов… он был мне нужен. Сама дерзость замысла — превратить домашнюю, умненькую девственницу в искушенную блядь, способную воплотить в жизнь всё, что значилось в том списке, и при этом легко переключаться между семинарами в Йеле и групповыми оргиями, — тешила моё чувство мастерства.

Проблема заключалась в том, что между «хочу» и «мне приказали хотеть» пролегает огромная пропасть, которую не всегда можно перепрыгнуть одним лишь усилием воли. Если я просто сотру её личность и впишу туда набор инструкций по эксплуатации, я получу функциональный манекен.

Она будет выполнять команды, но в её глазах не будет того самого искристого, осознанного порока, который хотят видеть её родители. Мне нужно было не просто перепрошить систему, а создать иллюзию естественного эволюционного скачка: чтобы Мия сама, в глубине своей души, «открыла» в себе эту жажду подчинения и разврата.

Я снова посмотрел на записку. Мужчины. Женщины. Животные. Всё вместе и по отдельности. Мазохизм и унижения. Золотой дождь и копро. И всё это, разумеется, публично. Масштаб поражал воображение.

Я снова и снова перечитывал этот список, пытаясь найти в нем логическую зацепку. Почему женщины ведут себя как развратные шлюхи? Обычно это форма компенсации. Молодые девушки часто обменивают доступность на признание, пытаясь казаться взрослее. Пожилые женщины отчаянно цепляются за ускользающую молодость через гиперсексуальность; они пытаются обмануть время. Профессионалы просто делают свою работу за деньги, а жертвы насилия подчиняются из страха или безысходности.

Остаются редкие случаи, связанные с настоящими психическими заболеваниями.

Ни одна из этих категорий не подходила Мие. Она была слишком цельной, слишком «правильной» — из тех девушек, чей интеллект и уверенность в себе служат им природным щитом от любого внешнего давления. Она не была жертвой обстоятельств, не страдала от комплексов и не искала признания, раздвигая ноги. Даже её бунт против родителей в том и состоял, чтобы не трахаться с первым встречным!

Этот список требовал от неё добровольного воплощения фантазий, которые в корне противоречили самой её природе. Как девственница может искренне желать совмещать лекции по понедельникам с разнузданными оргиями по выходным, включающими… собак?

Да и вообще, работала ли моя Жасмин с животными хоть когда-то? Она могла научить сосать неумелую жену, это верно, но это? Тут требовался совсем другой подход.

Я снова вспомнил лицо миссис Мёрфи — этот лихорадочный румянец, который то и дело покрывал её скулы. Она была членом этого клуба, прошла через всё это. Нравилось ли ей всё это?

О да, без сомнения. Но я был уверен: это пришло не сразу.

Сначала, наверное, у миссис Мёрфи возникло простое любопытство, а быть может у неё всегда скрытая тяга к чему-то извращённому. Затем — короткий, пугающий прыжок в неизвестность, когда первый опыт разврата вызывает дрожь в коленях. И наконец, медленное, вязкое погружение, подкреплённое шепотом влиятельных людей из её круга: «Разве это не восхитительно? Разве ты не чувствуешь, как это освобождает?»

Именно это признание равных превращало стыд в извращённую форму гордости. Но у Мии не было этой базы. Только холодное давление родителей и неумолимо бегущее время.

Неудивительно, что она пошла в отказ.

Мне была нужна Мия. Срочно. К чёрту завтрашний звонке. Я схватил телефон и набрал номер Мёрфи.

— Планы меняются, — отрезал я, едва он успел произнести приветствие. — Мия же сейчас в Москве? Завтра утром привезите её ко мне в офис. Ровно в девять. Это критически важно.

Я положил телефон на стол, чувствуя, как внутри нарастает знакомое предвкушение охотника. Разумеется, они согласились. Встреча с девушкой — и проникновение в её сознание — покажут, где именно проходят трещины. Куда стоит надавить.

Мёрфи прибыли вовремя, держась по бокам от дочери, словно встревоженные сопровождающие, которые ведут на эксперимент редкое, но строптивое животное.

Мия Мёрфи стояла между ними, излучая уверенность, которая граничила с высокомерием: безупречно скроенные брюки, кашемировый свитер, подчеркивающий хрупкость фигуры, и цепкий, холодный взгляд, с отстраненным любопытством изучающий мой кабинет. Она и на меня смотрела на меня как на любопытный экземпляр насекомого. Её родители едва сдерживали волнение, их движения были дергаными, почти суетливыми на фоне каменного спокойствия дочери.

— Доктор, — выдохнул мистер Мёрфи. — Мы приехали сразу же. Мия понимает… это крайне важно.

— Благодарю за пунктуальность, — произнес я, продолжая изучать Мию. — Боюсь, мне необходим приватный разговор с вашей дочерью. Один на один. Конфиденциальность необходима для откровенности.

Родители переглянулись. Мистер Мёрфи коротко кивнул, и они отступили к двери. Дверь закрылась и в кабинете воцарилась тишина, которую нарушало только мерное тиканье настенных часов.

— Прошу, Мия, присаживайся, — я указал на удобное кресло напротив моего стола.

— Давайте пропустим стадию знакомства и вежливых расспросов, — Мия села в кресло, даже не дождавшись, пока я закончу жест. — Я прекрасно понимаю, зачем меня сюда привезли. И, судя по выражению лиц отца и матери, вы — очередной «специалист», которому пообещали золотые горы за то, чтобы он помог затащить меня в эту выгребную яму.

Она откинулась на спинку, скрестив ноги. В её голосе не было страха, только брезгливое пренебрежение.

— Я знаю, как работает этот механизм: родители платят огромные суммы, чтобы кто-то убедил меня, что публичные оргии — это своего рода «освобождение» или «семейная традиция». Так вот: ни за что. Я не собираюсь барахтаться в этой грязи, сколько бы нулей ни стояло в вашем гонораре.

Отличное начало.

— Ну что ты такое говоришь, Мия. Сегодня моя задача — не переубеждать тебя, а просто провести оценку, — я едва заметно улыбнулся и откинулся на спинку кресла, стараясь выглядеть максимально расслабленным.

Мой взгляд впился в ее глаза; где-то глубоко внутри возникло мягкое давление — привычное, невидимое воздействие. «Правда. Честные ответы. Забыть вопросы». Приказ лег в ее сознание, словно тяжелый бархатный занавес, отсекающий всё лишнее. Мия даже не вздрогнула, но в глубине её зрачков что-то дрогнуло, сопротивление сменилось гипнотической покорностью.

— Скажи мне, — начал я, понизив голос до доверительного полушепота, — что именно вызывает у тебя наибольшее отвращение в их просьбе?

— Потеря себя, — почти механически ответила Мия. Ее голос утратил прежнюю сталь, став плоским и лишенным эмоций. — Сама идея того, чего они от меня хотят, вызывает у меня физическую тошноту.

Она смотрела сквозь меня, погруженная в собственные воспоминания, которые теперь, под воздействием моей воли, выходили на поверхность без всякого сопротивления.

— Мой отец... он даже не пытается что-то скрывать дома, — продолжала она, и в ее голосе зазвучала глухая, застарелая обида. — Служанки для него не люди. Просто... отверстия. Дырки, можно использовать, когда ему станет скучно. Он выписывает их откуда-то из Южной Азии и относится к ним хуже, чем к собаке. А они только улыбаются и кивают. И раздвигают ноги.

Я чувствовал, как ее сознание раскрывается передо мной, как старая книга. Я видел ее страх — не страх перед болью, а экзистенциальный ужас превратиться в такой же безликую оболочку.

— А мать... — голос Мии дрогнул, став почти шепотом. — Однажды, когда я была еще совсем школьницей, я нашла запись. Старую ещё, на кассете. На видео была моя мать. С пятью неграми.

— Сначала они брали её по очереди, — голос Мии стал совсем бесцветным, — в самых разных позах, в киску, в попку, в рот. А потом… они начали мочиться на неё. Смеялись, глядя, как она лежит в этой луже. А затем начались испражнения. Прямо на лицо.

Она резко замолчала, и я почувствовал, как в её сознании захлопнулась тяжелая дверь. Образы, которые она только что выплескивала, начали стремительно тускнеть, сменяясь глухим, пульсирующим отрицанием. Для Мии эта запись стала точкой надлома.

— А потом… — она запнулась, и в её глазах мелькнул настоящий ужас. — Нет. Это была не моя мать. Та женщина на экране… это была какая-то сломанная кукла с безумной, животной похотью в глазах. Невозможно, чтобы один и тот же человек мог быть идеальной светской дамой в гостиной и этим… существом.

Я устало вздохнул. Что ж, тут стоит начать с самого начала. Прежде всего — с её основополагающих ценностей.

Её разум был крепостью, возведённой на фундаменте интеллекта и самостоятельности. Йель был для неё не просто проявлением амбиций — он был убежищем. Свободой. Клуб же олицетворял всё, что шло вразрез с этим: капитуляцию, превращение человека в объект, полная трансформация личности. Её отвращение было продиктовано вовсе не ханжеством — это была естественная, инстинктивная реакция острого ума, столкнувшегося с осознанным варварством. Для Мии согласиться на условия клуба означало не просто «попробовать что-то новое», а добровольно сжечь мосты к той версии себя, которой она так гордилась.

А что скрывается под этими сверкающими башнями? В самой глубине крепостных фундаментов, где слой за слоем накладывались детские страхи, родительские ожидания и выжженная земля из той старой записи? Именно туда мне и нужно было заглянуть.

— Опиши свои мечты, Мия, — отдал я приказ, — И те, что о будущем... и те, что сексуального характера.

— Математика, теоретическая астрономия... что угодно, где истина абсолютна и не зависит от чьих-то прихотей, — голос девушки звучал отрешённо. — Я вижу себя в старом кабинете с высокими потолками; академическая позиция, уважаемая коллегами. Чем дальше я буду от своих родителей, тем лучше. Я хочу просто... существовать вне системы их влияния. Минимум контактов с семьёй.

В этот момент её поза, до этого напоминавшая натянутую струну, внезапно смягчилась. Холодный академический настрой постепенно испарился, оставив после себя обнажённую, уязвимую девушку.

— Сексуально… — Мия замолчала, и легкий румянец медленно поднялся по ее шее, создавая резкий контраст с пустым, почти механическим повиновением в глазах. — Сильные руки. Не грубые… уверенные. Знающие. Держат меня… не дают ничего сделать, но я в безопасности. В полной безопасности. Он говорит мне, чего он хочет. Чего хочу я. Заставляет меня… умолять об этом...

Её пальцы непроизвольно дернулись на бедре, сжимая ткань брюк. В этом внутреннем сценарии она видела полную капитуляцию, сладкое мечта о том, чтобы принадлежать кому-то до конца. Но это не было рабством в том смысле, который она презирала в отце; это была высшая форма защиты.

— Только он. Навсегда. Мой.

Румянец усилился, заливая щеки и шею, создавая резкий, почти болезненный контраст с тем сухим интеллектуализмом, которым она пыталась оградить себя от мира всего несколько минут назад.

Ничего неожиданного, в принципе. Молоденькая девственница, подчёркнуто асексуальна — и фантазии у неё тоже самые базовые, женские. Подчинение, защита, принадлежность сильному.

А значит её страхи были связаны не только с царящей в клубе порочностью — она боялась утратить контроль, лишившись той иллюзии безопасности, которой она желала. Групповые оргии, публичное использование — всё это было полным отрицанием самой сути такой привязанности. Это грозило лишить её спасительного чувства принадлежности кому-то одному. Клуб же предлагал подчинение всем сразу — что, по сути, было равносильно тому, чтобы не принадлежать никому.

Это казалось ей бессмысленным. Унизительным. Её острый ум противился в первую очередь этому хаосу без цели, а не самой грязи.

Я попробовал описать её собственный опыт — и, что вполне ожидаемо, получил абсолютный ноль. Она даже не целовалась ни разу. Весь её чувственный мир ограничивался одиночеством собственной спальни и редкими вспышками мастурбации, которые она, вероятно, считала чем-то вроде гигиенической необходимости, а не удовольствием.

Но когда я решил копнуть ещё глубже, минуя поверхностный слой отрицания, её защита дала трещину. Она призналась — даже не связными словами, а через поток образов, которые она бессистемно вспоминала — что в редкие минуты уединения, когда возбуждение достигало пика, она невольно возвращалась к той самой записи. К той ужасающей, грязной сцене с матерью. Это было её самым тёмным секретом, её личным позором, который она пыталась вытравить из памяти, но который, как оказалось, стал единственным доступным ей источником настоящего, острого сексуального напряжения.

Ага. Так значит яблоко от яблони недалеко падает.

— Хорошая девочка. А теперь сиди тихо. Мне нужно подумать.

Контроль. Это была сверкающая, почти осязаемая нить, пронизывающая всю внутреннюю крепость Мии Мёрфи. Для неё безопасность заключалась не в отсутствии опасности, а в абсолютном владении ситуацией. Клуб же в её глазах был не просто местом разврата, а хаотичной бездной, где контроль исчезал, уступая место дикому возбуждению. Именно это — утрата субъектности — служило истинным источником её отвращения, а вовсе не самые грязные акты. Как и во многих случаях, физиология была вторична; первичным был страх стать объектом, лишенным воли.

Ключ заключался не в том, чтобы грубо сломать её отвращение; стену нужно было не сносить, а использовать как фундамент для чего-то нового. Её капитуляция должна была стать не поражением, а стратегическим ходом, осознанным решением, которое парадоксальным образом свяжет её сексуальное падение с её же амбициями и стремлением к власти.

С этим можно было работать, но сроки... Сроки никуда не делись. И все возникающие проблемы придётся заливать деньгами.

— Мия, у нас с тобой был сеанс обычной терапии, я пытался узнать о тебе больше, но ты сумела закрыться. Позови родителей и подожди в приёмной.

Девушка вышла из кабинета с вернувшейся уверенностью. В конце концов она только что обманула ещё одного шарлатана, к которому её притащили родители. Как только дверь за ней закрылась, в комнату заглянули вошли супруги Мёрфи.

— Ну что, Виктор? Есть прогресс?

— Прогресс есть, — спокойно ответил я, глядя прямо в глаза отцу. — Я возьмусь за работу. Но давайте будем честными: ситуация сложная, ваши требования противоречивы. Чтобы подготовить её к дебюту в клубе и при этом сохранить фасад обычной студентки к сентябрю, мне потребуется полный контроль над её временем. И дополнительные ресурсы.

Мистер Мёрфи едва заметно усмехнулся. Он не стал тратить время на слова, а просто достал из кармана маленький, обтянутый бархатом блокнот. Он вывел в нем цифру, после чего развернул страницу ко мне.

Я посмотрел на цифру в блокноте, и удивился второй раз за два дня. На эти деньги можно было содержать небольшую страну. Бедную, маленькую и не долго. Но страну. Да что там за клуб-то в этих Вашингтонах?

Хотя и знать не хочу, если честно. Меньше знаешь — лучше спишь.

— Это сумма будет выплачена по факту успешного дебюта Мии. Что касается каких-то текущих расходов, — мистер Мёрфи сделал многозначительную паузу, — вы просто называете цифру, и она оказывается на вашем счету в течение часа. Но если вы берётесь, то результат должен быть безупречным.

Он не угрожал, просто информировал. Если на кону стояли такие деньги...

— Я берусь.

Вечером того же дня я снова встретился с Игельдой.

Даже если она и не возьмётся сама, то она должна кого-то знать. Доминатрикс была близка к этому миру.

Мы снова сидели в ресторане, когда я пододвинул ей листок бумаги.

— Есть девушка. И есть кое-что, что она должна уметь.

Игельда взяла листок, пробежав глазами по представленным требованиям. Её брови стремительно взлетели вверх, а взгляд стал острым, как скальпель. Она замолчала на несколько секунд, внимательно изучая меня, словно пытаясь понять, в какую именно игру я решил поиграть на этот раз.

— Похищение? — наконец протянула она, прищурившись. — Кто-то захотел себе сделать игрушку из врага? Есть одно заведение в Саудовской Аравии...

— Нет, — я покачал головой. — Закрытый клуб. Девушка должна остаться внешне нормальной.

— Это просто невозможно, Виктор, — Игельда посмотрела на меня с нескрываемым раздражением, её взгляд стал колючим. — Ты же психолог, ты должен понимать это лучше меня. Это не просто сложная задача, это попытка скрестить ежа с кактусом, чтобы в итоге получилась роза.

Всё уважение, которое обычно читалось в её взгляде, немедленно испарилось. Она смотрела на меня не как на партнёра по интеллектуальной игре, а как на наивного студента, который решил, что законы физики можно обойти, если очень хочется.

Это ударило меня, и неожиданно сильно. Как странно. Получается, я правда ценил её мнение? А что если...

Я наклонился чуть вперед и понизил голос.

— Это возможно, Лариса. Я сейчас расскажу вам одну историю, которая покажется вам невероятной...