Итак, ВУЗ. Факультет психологии, разумеется.

Во-первых, я хотел разобраться в том, что происходит. Во-вторых, мой дар был настоящим чит-кодом. Мне не нужно проводить терапию годами, чтобы разрушить психологические барьеры.

Достаточно было спросить.

Но всё это было потом. Первым делом я оказался в общаге, безо всякого надзора с толпой горячих цыпочек вокруг и с моим даром. Так что сначала я пустился во все тяжкие.

Студентки оказались на голову выше своих школьных предшественниц. Здесь больше не нужно было тратить драгоценное время на то, чтобы объяснять девушке, зачем ей вообще нужно раздеваться, или терпеливо вытравливать из её головы остатки девичьей робости. Тут уже не было девственниц, которые не умели совсем ничего. Они уже перетрахали и пересосали свой десяток-другой членов, но их пиздёнки всё ещё были узкими, упругими и жадными — идеальный баланс между уже имеющимся опытом и сохранившейся свежестью.

К тому же, от студенток блядство было ещё более ожидаемо, чем от скучающих домохозяек. Достаточно было собраться на какие-нибудь посиделки, потом просто выбираешь себе развлечение на ночь, ебешь её в соседней комнате, а на утро не можешь даже вспомнить имени.

Я, впрочем, не страдал от этого. Обычно имён я даже не спрашивал.

Первый курс в один большой полигон для сексуальных развлечений. Я не хотел одного типажа — мне было интересно попробовать разных женщин. Я брал их, словно пробовал разные сорта вина: от чопорных старост курса, чья строгость в аудитории сменялась животным воем в общажной постели, до раскрепощенных тусовщиц, которые считали себя опытными, пока я не открывал в их сознании двери, о которых они даже не подозревали.

Однажды я решил попробовать групповой секс — память о игре в дочки-матери в школе была ещё жива — и собрал в своей комнате двух эффектных третьекурсниц, которые в обычной жизни едва переносили друг друга. Я буквально продиктовал им желаемый сценарий: «Вы обе хотите этого, вы обе хотите друг друга, и ваше высшее блаженство — в том, чтобы доставлять удовольствие мне одновременно».

Мой голос, усиленный внушением, стер их ненависть, оставив только одну общую цель: служить мне. Но когда первая волна восторга от новизны прошла, я почувствовал, как внутри закипает знакомое раздражение.

Я ждал от группового секса какой-то синергии, искры, взаимного обмена энергией, который бы усилил и мой собственный кайф. Но реальность оказалась прозаичнее: две девушки, даже будучи опытными в плане секса с мужчиной, в МЖЖ были абсолютными нулями. В результате я просто трахал их по очереди, пока свободная в этот момент девушка сидела рядом и дрочила, глядя на мои старания.

Нет, тоже развлечение, но специфичное. Для хорошей групповухи женщин нужно буквально дрессировать, тогда я этого не умел.

При этом опыт МЖМ был куда более продуктивным. Моим соседом по комнате был Димка — мировой пацан, немного ботан, но, разумеется, всё равно жадный до женского пола. Я не видел причин не делиться с ним бабами время от времени. В конце-концов он помогал мне с техникой, и даже поднял LAN-сетку в общаге, притом без всякого внушения. А это было время CS 1.6. Эх... кто понял тот понял.

Но обратно к бабам. Если групповуха с двумя девками в итоге превратилась в унылое ожидание своей очереди в постели, то формат МЖМ открыл для меня совершенно иную форму удовольствия. Я быстро пришел к выводу, что женское тело по своему строению просто создано для того, чтобы его трахали вдвоем. Всё просто: один заходит спереди, второй — сзади, и вуаля, девушка оказывается на предназначенном ей природой месте — насаженной на члены.

Это всегда выходило так естественно, что у меня даже появилась теория: в каком-нибудь неолите одно племя нападало на другое племя, мужчин, понятно, убивали, а баб пускали по кругу. А потом убивали и тех, кто не был ловок и заставлял победителей ждать. Десять — двадцать тысяч лет такого отбора, и все современные женщины происходят от тех, кто не терялся при виде пары возбуждённых мужиков.

Так прошёл первый курс - цыпочки, пиво, застолья, CS... ну и ещё мы вроде чему-то учились. Наверное. У меня был дар с которым я мог делать все что угодно, но мне не хотелось ничего особенного, даже денег — у меня было всё что нужно пацану в девятнадцать лет.

Счастливое время, эх.

Но начиная со второго курса, я принялся за учёбу серьёзнее. Да, я мог сдать любой экзамен просто щёлкнув пальцами, но вообще-то идиотом я никогда не был. Даже скорее наоборот. И мне хотелось понять, почему иногда моё внушение срывается. О чём люди вообще, и женщины в частности, думают? Чего они хотят? Что ими движет?

Так что я занялся своим исследовательским проектом.

Я облюбовал одну из самых дальних аудиторий в старом крыле корпуса, где даже уборщицы заглядывали раз в неделю. Официально я объявил, что провожу сбор данных для курсовой по социальной психологии — так называемые «анонимные беседы о паттернах межличностного взаимодействия». Формулировка сработала безотказно. Убедить людей в этом было проще простого, тем более что я действительно только и делал там, что беседовал.

Никаких анкет, никаких диктофонов. Просто два стула, старый стол, блокнот и я, внимательно слушающий собеседницу. Но была одна маленькая деталь: вопросы, которые девушки вспоминали после выхода из аудитории, разительно отличались от тех, что я задавал им на самом деле.

— Расслабься, Лена. Расскажи не о своём сексуальном опыте, — говорил я, глядя ей прямо в глаза, в то время как мой голос обволакивал её сознание, словно тёплый воск. — Начнём с простого: ты не девственница. Сколько их было?

Лена, отличница с третьего курса, которая обычно не вылетала из образа «правильной девочки», вдруг обмякла в кресле. Её зрачки расширились, поглощая радужку, а плечи опустились. В её голове мои вопросы трансформировались в нечто вроде безобидного опроса о хобби, но ответы, которые она выдавала, были предельно честными, обнажёнными. Она начала перечислять: трое, четверо, один случайный парень в летнем лагере...

— И сколько всего получается?

— Двенадцать, — выдохнула она.

Я кивнул. Ожидаемо.

— А сколько ты обычно говоришь, когда тебя спрашивают?

— Три. Максимум четыре, если хочу показаться опытной, — она неловко улыбнулась, хотя её тело оставалось в состоянии глубокого транса, полностью доверяя моему голосу.

Ну да. Редко какая девушка признаётся в том, что у неё было больше десяти партнёров. и редко какая имеет меньше, хотя тут тоже бывают исключения. Тем более, Лена была уже на третьем курсе, время у неё было.

— Ты кончала во время секса?

— Да... иногда.

— «Иногда» — это сколько? Подробнее.

— Обычно нет, — призналась Лена. — В начале... ну, в самом начале мне вообще не очень нравилось. Было какое-то чувство, что я должна что-то имитировать, чтобы им было приятно. Ну, когда ты просто ждёшь, когда всё закончится.

Я внимательно наблюдал за тем, как она говорит. Она не лгала — внушение вытаскивало правду из самых глубоких слоев подсознания, минуя все фильтры приличия и социального одобрения. Лена была идеальным объектом: внешне безупречная, внутри же скрывалась сложная сеть из противоречий и подавленных импульсов.

— А когда стало лучше? — мягко спросил я, подавшись вперёд.

— Позже. Когда я поняла, что могу получать удовольствие от самого процесса, от ощущения мужского тела... но оргазмы... — она запнулась, и её голос стал тише, почти переходя в шепот. — Знаешь, по-настоящему я кончаю только тогда, когда изменяю своему парню.

— С кем-то конкретным?

— Нет, не с кем-то. А от самого факта. Это чувство... когда ты знаешь, что ты делаешь что-то запретное, пока он думает, что ты в библиотеке или на дополнительных курсах. Это как электрический ток, который проходит через всё тело. Без этого чувства пустоты и лжи секс кажется каким-то... пресным. Стерильным.

— Ясно, — я сделал пометку в блокноте. — А что насчёт фантазий?

Лена замерла. В её глазах отражалась борьба между остатками социального воспитания и тем первобытным, честным желанием, которое я только что вскрыл, как консервную банку. Она сглотнула, и я увидел, как по её шее пробежала дрожь.

— Я... я не знаю, — прошептала она, но я знал, что она лжёт. Или, точнее, её сознание пыталось защититься.

— Не нужно подбирать правильные слова, Лена. Здесь нет правильных ответов, есть только правда, — мой голос стал ниже, в нём появилось то самое давление, которое заставляет людей чувствовать себя маленькими и беззащитными. — Расскажи мне о том, чего ты хочешь на самом деле. О том, что заставляет твоё сердце биться быстрее, когда ты играешь с собой.

— Чтобы... чтобы мне не оставляли выбора, — наконец выдохнула она. — Чтобы кто-то просто пришёл и взял то, что ему нужно. Чтобы всё это было не «по взаимному согласию» или по какому-то расписанию, а так, будто я — вещь. Полезная, красивая вещь, которую используют, не спрашивая разрешения.

— То есть ты мечтаешь о том, что тебя изнасилуют? — уточнил я.

— Не изнасилуют, — поправила она, и в её голосе проскользнула нотка нетерпения, смешанная с возбуждением. — Ну по крайней мере не какой-то там случайный подонок из подворотни или бомж, который просто не контролирует себя. Это было бы мерзко. Но кто-то... кто-то достаточно сильный. Настолько уверенный в себе, что ему даже не нужно спрашивать. Чтобы он просто решил: «Сейчас ты будешь моей», и сделал бы это. Без этих всех долгих прелюдий с вопросами «а тебе так удобно?» или «ты не против?».

— Ага, — кивнул я. — А что насчёт девушек? Ты пробовала с ними?

— С девушкой? — Лена на мгновение задумалась, и в её взгляде промелькнула тень какого-то далёкого, почти забытого воспоминания. — Ну, в школе... мы с подругой однажды заперлись в раздевалке. Дурачились, исследовали друг друга. Поцелуи вообще считаются?

Она слегка прикусила губу, пытаясь классифицировать этот опыт, но быстро тряхнула головой, словно отгоняя навязчивую мысль.

— В любом случае, я не лесбиянка, — отрезала она. — Это было бы слишком хлопотно — объяснять семье, подругам... Все эти сложности с самоопределением, поиски сообщества. Нет, спасибо.

Я прищурил глаза. Тут что-то было.

— Значит дело в том, что говорят люди? — уточнил я, откидываясь на спинку стула. — Твой мозг просто блокирует удовольствие, если оно не вписывается в «социальный контракт»?

— В каком смысле «блокирует»? — она слегка нахмурилась, явно в состоянии легкого замешательства, хотя её тело всё еще оставалось податливым. — Причём тут вообще удовольствие? Конечно, я встречаюсь с парнями. Я выйду замуж, создам семью... Это единственный понятный путь, чтобы обеспечить себе достойное будущее. А какое будущее может быть с девушкой? Это же тупик. Никакого социального статуса, никаких гарантий. Мне нужно найти «правильного» мужчину, который сможет дать мне всё, что мне полагается по праву.

— И что ты будешь сделать, когда найдешь его?

— Я сделаю всё, чтобы он меня заметил, — ответила Лена, и в её голосе вдруг прорезалась та самая жажда, которую она пыталась скрыть за маской приличий. — Всё, что потребуется. Да я уже делаю. К примеру, я на прошлых выходных ходила на фестиваль артхаусных фильмов.

— Но на самом деле тебя они не интересовали?

— Господи, нет конечно! Но там были нормальные мужчины, — Лена вдруг подалась вперед, и её голос зазвучал с какой-то лихорадочной уверенностью. — Я не могу прятаться в библиотеке вечно. Чтобы привлечь внимание человека моего уровня, нужно быть там, где собираются эти люди. В том-то и смысл!

— Понятно... — протянул я. — Хорошо, а что ты делаешь в постели? На что ты готова?

Она на мгновение задумалась, и в её глазах промелькнуло искреннее недоумение.

— Что значит «что я делаю»? — переспросила она, и её голос звучал почти наивно. — Ну, я... я отдаюсь. Я позволяю этому случиться. Я подмахиваю, когда нужно, улыбаюсь, создаю нужную атмосферу. Это же несложно.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри растёт холодное любопытство исследователя. Для Лены секс был чем-то вроде социального обмена: она предоставляла своё тело как ресурс, но сама в процессе оставалась сторонним наблюдателем. Она воспринимала себя как качественный продукт, который должен работать исправно, чтобы «клиент» остался доволен. Лены искренне считала, что «стараться» в постели — это исключительная прерогатива мужчины, а её роль сводится к тому, чтобы быть приятным и податливым фоном.

Чертовски распространённая на самом деле точка зрения.

— А как насчёт минета? — уточнил я, чуть сузив глаза.

Лена коротко кивнула, её взгляд стал более сосредоточенным, почти деловым.

— Конечно, — ответила она, и в её голосе не было ни капли смущения, только прагматизм. — Это полезно. Когда нужно произвести впечатление или закрепить успех, это самый быстрый способ. Это... ну, своего рода инвестиция в отношения.

— Глотаешь?

— Нет, — она поморщилась, и эта гримаса была самой искренней за весь наш разговор. — Это как-то... слишком физиологично, что ли. Да и вкус мне не нравится.

— А что насчет анала?

— Ну уж нет! — Лена резко выпрямилась, и её голос, до этого покорно-мягкий, вдруг обрел стальные нотки. — Это же... это просто грязно. И больно. И вообще, это какое-то извращение, которое не имеет ничего общего с нормальным сексом.

— Если этот «тот самый» этого потребует? — я хитро прищурился.

— Тогда, конечно, — Лена ответила мгновенно. — Разумеется. Если это будет тот самый человек, который обеспечит мне статус и комфорт, то потерпеть несколько минут — пустяк. Что может быть проще? Это просто... часть сделки.

Лена не была уникальна. Ни в чём.

Статистика, которую я собирал в той пыльной аудитории, была предсказуемой и в то же время поразительной в своей неизменности. Мужские фантазии, которые я тоже исследовал, разумеется, как контрольную группу были просты: близнецы, тройничок, бесконечные минеты от эффектных красоток. Всё сводилось к количеству и визуальному потреблению. Но женщины... здесь открывалась бездна.

Их истинные желания не имели ничего общего с романтикой из книг. В центре каждой исповеди стояло бессилие. Капитуляция. И ещё, желательно, какая-нибудь фэнтезийная или фурри-нечисть. Света, тихая студентка второго курса политологии, дрожа всем телом, призналась мне в мечтах о вампирах — холодных, древних, неотразимых существах, которые высасывают из неё жизненную силу, полностью завладевая её телом и волей. Милана, жизнерадостная девушка с филфака, шептала о первобытной силе оборотней: мех на коже, клыки у горла и ужасающий трепет от осознания того, что тебя забирает стая под полной луной. Всегда одна и та же тема: подавляющая сила. Непреодолимое желание, которое стирает сам факт выбора. Для них высшим наслаждением было доказательство того, что их хотят настолько сильно, что готовы разрушить любые границы.

Была, например, Полина. Ростом едва достигая полутора метров, она выросла в довольно богатой семье и занималась выездкой. Полина обожала своих коней... во всех смыслах. Ей хотелось обладать зверем, который был бы в три раза больше её самой: мощным, непредсказуемым, с тяжёлым дыханием и стальными мышцами под кожей. Она хотела чувствовать себя крошечной, подавленной этой массой, ощущать, как огромная сила доминирует над её маленьким телом, не оставляя места для протеста.

— Конь — это не просто животное, Виктор, — Полина подалась вперед, в её глазах вспыхнул лихорадочный блеск. — Это воплощение чистой, неразбавленной мощи. Когда ты стоишь рядом с ним, ты чувствуешь, как земля дрожит под его копытами. Это осознание собственной ничтожности... оно опьяняет больше, чем любой дорогой коктейль.

Я лениво крутил в пальцах ручку, слушая её восторженный тон. Полина была воплощением изящества, но сейчас её голос вибрировал от подавленного возбуждения.

— И ты хочешь, в смысле, попробовать с конём, ну, буквально? — мягко спросил я, усиливая ментальный нажим.

— Я... я пробовала, — выдохнула она, и её щеки мгновенно вспыхнули густым румянцем. — С моим фаворитом, Громом.

Я чуть не подавился. Она сама была, наверное, размером с конский член. Как?..

— Ну в смысле, не настоящий секс, — тут же поправилась она, заметив мою реакцию. — Я же не сумасшедшая. Просто... когда мы остаёмся одни в деннике, и он начинает беспокоиться, притопывая копытом... я просто не выдержала.

Полина закрыла глаза, и её голос стал тягучим, словно патока. Она начала описывать, как осторожно подошла к животному, чувствуя запах сена и горячего, тяжёлого зверя. Она рассказала, как её маленькая рука коснулась этой пульсирующей, обтянутой кожей мощи, когда он «встал». Она дрочила ему рукой, ощущая, как он растёт под ей пальцами, и это ощущение заставляло её сердце колотиться где-то в горле.

— А потом... — она сглотнула, и её зрачки снова расширились, — когда он стал совсем твёрдым, я просто не смогла остановиться. Я прикоснулась к нему языком. Один раз. Ну, в смысле не один, но не то чтобы часто. Просто чтобы почувствовать этот вкус...

А на вид такая приличная девушка.

И дело было не только в сексе. Если копнуть глубже, сорвать эти психологические защиты, открывалась истина: почти всё сводилось к этому первобытному поиску мужчины.

Хобби? Ольга записалась в фотокружок не из любви к композиции или свету, а потому что там был парень, которого она считала перспективным. Страсть Розы к театру? Сцена для неё была не искусством, а витриной, где можно было выгодно показать себя.

Женская дружба тем более оказалась мифом. Маша призналась, что выбрала в близкие подруги Милану именно потому, что та была полновата и носила очки с толстыми стёклами. «На её фоне я выгляжу… лучше, — говорила она под моим пристальным взглядом, и в её голосе не было ни капли раскаяния. — Более доступной. Красивее».

Даже образование перестало быть вопросом развития. Катя, будущий врач с медицинского факультета, высказалась предельно прагматично: «Учёба в меде — это адский труд. Но врачи женятся на врачах. Высокий статус. Надежность».

Мой приказ срывал маски, обнажая голый скелет их мотивации. Любой книжный клуб, любые занятия йогой, каждый выверенный пост в Инстаграме — всё это было лишь ярким оперением. Коллективным брачным ритуалом, замаскированным под саморазвитие. Женщины не стремились к знаниям или мастерству; они строили вокруг себя декорации, в которых выглядели бы максимально привлекательными для «добычи». Их амбиции были лишь инструментом, чтобы занять более выгодную позицию в иерархии, где главный приз — будущее, и мужчина, способный этот статус обеспечить.

Мне хотелось понять, является ли эта многослойная фальшь универсальной чертой человеческой психики или же это специфический «женский код». Поэтому я пригласил нескольких парней из своего окружения в ту же заброшенную аудиторию, применив привычный ментальный нажим. «Опрос о мотивации. Полная откровенность».

— Слушай, Вить, а нахрена этот опрос? — Марк почесал затылок, его массивные мышцы перекатывались под обтягивающей футболкой. — Я просто прихожу в зал, жму сотку, а потом иду жрать творог. В чём тут загадка?

Я прищурился, усиливая ментальный нажим, чтобы пробить любую возможную стену, но Марк даже не вздрогнул. Его ответы были плоскими и честными, как бетонная плита. Он качался, потому что после тренировки он чувствовал себя грёбаным королём мира. В этом не было никакого расчёта на женское внимание — женщины в зале скорее даже мешали ему.

И не он один. Боря — уже почти состоявшийся программист (тогда ещё не было понятия IT, по крайней мере у нас) — говорил о коде с каким-то почти религиозным трепетом. Для него каждая решенная задача была не строчкой в резюме, чтобы впечатлить будущую невесту, а личным триумфом над хаосом. «Это просто охуенно, когда всё работает, Вить. Когда ты создал систему из ничего», — говорил он, и в его глазах не было ни капли фальши.

Они стремились к самой сути — к силе, к коду, к чему-то ещё. В их ответах не было двойного дна, не было попыток казаться кем-то другим, чтобы понравиться воображаемому зрителю. Мужской мир оказался на удивление плоским и честным: если Марк жал штангу, он делал это ради ощущения мощи в своих мышцах, а не для того, чтобы его заметила какая-нибудь эффектная блондинка из соседнего зала. Этот эксперимент подтвердил мою догадку: в мужской честности не было той запутанной, демонстративной паутины, которую я обнаруживал у каждой женщины. Те жили в мире масок, социальных контрактов и скрытых, порой пугающих потребностей.

— Дай определение любви, — командовал я. 

Маша, чьи зрачки уже расширились, заполняя почти всю радужку, ответила без секундного колебания: — Безопасность. Комфорт. Уверенность в том, что он не уйдет.

Я усмехнулся, вспомнив, как в школе пытался внушить Жене некое подобие «романтической привязанности». Тогда мне казалось, что любовь — это какой-то универсальный ответ на привязанность. Как смешно теперь об этом вспоминать. Любовь, в её примитивном, женском понимании, была всего лишь надстройкой, уютным пледом, которым они укрывали свои желания.

— А ты бы ушла от него? — спросил я сухо. — Если бы завтра появился кто-то лучше?

— Кто-то сильнее? Богаче? Более… уверенный? Да, — ответила она, даже не моргнув. — Любовь дарит тепло. Чувство защищенности. Но безопасность — это не то, что будоражит. Совсем не то, что быть избранной. Взятой силой. Тем, кому невозможно отказать.

Я продолжал свои изыскания, превращая заброшенную аудиторию в настоящий психологический полигон. Мой интерес сместился с физиологии на семантику: я хотел понять, как именно они лгут сами себе, называя свои потребности «любовью».

Катя, будущий медик уверенно заявила: «Любовь — это партнерство. Общие цели, поддержка, интеллектуальный рост». Это был стандартный ответ, заученный из книг по психологии или услышанный в разговорах приличных людей. Но когда я усилил ментальный нажим, заставляя её сознание обнажить истинные приоритеты, её голос изменился.

— А если бы он не стал успешным? — спросил я. — Или с ним что-то случилось?

— Стал бы… обычным? — Катя нахмурилась, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на брезгливость. — Я бы начала злиться на него. И в конце концов ушла бы. Обычных полно. Я всегда найду такого.

— Любовь — это прежде всего взаимное уважение, — заявила Люда, поправляя очки с тонкой оправой. Она училась на политолога и привыкла формулировать свои мысли так, чтобы они звучали безупречно в любом официальном отчете. Её поза была подчеркнуто правильной, а голос — спокойным и рассудительным.

Я подождал, позволяя её упасть глубже проваливаясь глубже, туда, где заканчиваются "правильные" ответы и начинаются инстинкты. Люда вздрогнула, её зрачки расширились, поглощая радужку, а уверенная осанка вдруг обмякла.

— Но уважение — это скучно, — выдохнула она, и в этом голосе уже был только голод. — Уважение — это когда ты спрашиваешь разрешения. А мне не нужно, чтобы меня спрашивали. Мне нужен тот, кто будет нарушать мои границы просто потому, что он не может без меня обойтись. Тот, кто возьмет меня, не глядя на мои правила, потому что он устанавливает свои.

Закономерность подтверждалась с пугающей точностью, превращая каждую новую исповедь в очередной кирпичик в стене моей теории. Любовь оказалась не более чем удобной обёрткой, глянцевой бумагой, которой женщины обклеивали свои истинные мотивы, чтобы те не выглядели слишком грубо или пугающе. В самой сути, в том темном и влажном месте, куда добирался только мой ментальный нажим, таилась не потребность в близости, а жажда самоутверждения через обладание.

Верность так вообще была абсолютной иллюзией. Даже те немногие, которые действительно не изменяли своим парням, делали это по каким-то конкретным причинам. Причём среди этих причин с большим отрывом лидировала простая лень. "Хороший парень" для них был тихой гаванью, запасным вариантом. А хищник-завоеватель был их мечтой.

— Ну, или какой-нибудь миллиардер, — педантично добавила Люда, когда её голос окончательно утратил всякую уверенность, превратившись в приглушённый стон. — Он как оборотень, но в костюме от Brioni...

Дело было не в деньгах. Всё дело было в самом факте выбора — безоговорочного и неоспоримого. Миллиардер служил лишь символом подавляющей власти, придававшей смысл её капитуляции.

Социальные ярлыки? Бессмысленные слова, если препарировать их без прикрас. Девушки это только подтверждали.

— «Блядь» открыто спит с парнями. «Хорошая девочка» просто ждёт, — Катя говорила с некоторым сомнением, словно пробуя слова на вкус, но ментальный захват уже вытравил из неё привычку к лицемерию. Она пожала плечами, и в этом жесте не было ни капли стыда — только сухой анализ. — И то, и другое — всего лишь стратегии. «Блядь» меняет секс на быстрое внимание и кратковременный триумф. «Хорошая девочка» меняет искусственный дефицит на долгосрочные обязательства и статус. Цель у них одна и та же: мужское одобрение. Разница лишь в тактике и горизонте планирования.

Я надавил сильнее, заставляя её зрачки снова залить радужку чернильным цветом.

— А ты бы стала блядью, Катя? — голос мой прозвучал почти шепотом, но в её сознании он отозвался громом.

Она даже глазом не моргнула.

— Если бы это сработало? Если бы почему-то это было нужно? Безусловно. Но, — в ее взгляде мелькнуло сомнение, — это рискованно. Доступных блядей просто используют. Хорошие девочки становятся жёнами.

— А ещё они роняют курс пизды, да? — хмыкнул я.

— Конечно,  — Катя тут же кивнула. — И поэтому не одна нормальная девчонка их терпеть не может. Ещё одна причина не быть такой.

Всё это был расчёт. Но вообще, вопрос про шлюх и продажный секс оказался едва ли не самым показательным.

— Что, пойти на панель? Никогда! — воскликнула Света, и в её голосе прозвучала тщательно выученная праведная уверенность. Она даже выпрямила спину, словно сама мысль о подобном была оскорблением её достоинства.

— Анонимно. И ты точно знаешь, что никто не узнает. За десять тысяч баксов. — пояснил я условия.

— Десять тысяч? — Света даже не договорила слово, как её губы сами собой разомкнулись, а вся эта напускная праведность осыпалась, словно старая штукатурка. — Да, конечно. Я согласна.

— Во все дыры. Много мужчин. Самые грязные фетиши. Но уже за миллион. — усилил я нажим.

— За миллион — что угодно, — выдохнула Света. Чуть подумав, она добавила: — На самом деле это не такое уж и большое дело. Большинство этих фетишей — просто глупость. Табу на них много хуже самих действий. А если никто не узнает, то какая разница?

Стать шлюхой с такими условиями согласились 100% опрашиваемых девушек. Не «почти все», не «большинство». Сто процентов.

Женщины вообще не были брезгливыми созданиями. По крайней мере, не по своей природе. Их «брезгливость» была тщательно выверенным социальным щитом, своего рода представлением.

Когда она говорит тебе: «Я не даю в попку», это на самом деле должно звучать так — «Я не дам в жопу именно тебе, лузер. Потому что ты всё равно никуда не денешься, а даже если нет — невелика потеря.» Когда отказывается глотать — всё тоже самое.

И у меня к этому есть хорошая иллюстрация.

— Анал — это просто грязно, Виктор, — Полина брезгливо поморщилась, сложив руки на груди. — Сама мысль об этом вызывает у меня физический дискомфорт. Это... негигиенично и совершенно не эстетично. Я бы оскорбилась, если бы мой парень даже заикнулся бы об этом.

В этот момент я как раз сделал глоток из пластиковой бутылки с водой и аж поперхнулся, закашлявшись. Если бы мой дар был гипнозом, она бы точно проснулась. Но, по счастью, Полина просто сидела, ожидая следующего вопроса.

— Ты же у своего коня сосёшь!

— Да, но про это никто не знает, — ответила Полина, и её голос теперь звучал ровно, лишенный всякого следа той брезгливости, которую она демонстрировала секунду назад. — Большая разница.

Эх, женщины.

Разумеется, всё это заняло у меня не одну неделю. Второй, третий курс. Я разработал методику, перепроверял реакции. Говорю же, я не идиот.

Но настало время проверить мою теорию на практике. Но об этом уже в следующий раз.