|
|
|
|
|
Свет без сирены ч.3 Автор: JonVick Дата: 19 ноября 2026
![]() Часть 3. Жора много говорит Отвёртка лежала в нижнем ящике прихожей, в жестяной коробке из-под печенья, вместе с мотком изоленты, пассатижами без одной ручки и банкой шурупов, ржавых, разных. Отец собирал их годами, подбирал на улице и ни разу ни одним не воспользовался. Отвёртка была его. Деревянная ручка, тёмная от ладоней, с трещиной вдоль, замотанной синей изолентой. Инна держала её в руке и думала, что последний раз отец брал эту отвёртку, когда ей было лет девять: чинил ей на велосипеде звонок. Звонок так и не зазвонил, а отец сел на лавку у подъезда и выпил прямо из горла, не стесняясь двора. Она стояла рядом с велосипедом и ждала, когда можно будет уйти. Она встала на табуретку. Звонок над входной дверью был старый, ещё советский, коричневый, в пластмассовом корпусе, похожем на мыльницу. Он не звенел, а дребезжал, хрипло, противно, на всю квартиру, и мама его любила, потому что «хоть слышно». Инна открутила два винта, сняла крышку. Внутри лежала дохлая муха, высохшая, лёгкая, как пепел, и пахло пылью и горелым. Провода были в старой тряпичной изоляции, и Инна отсоединила один, замотала конец изолентой, потом отсоединила второй. — Ты что делаешь? — Мама стояла в дверях кухни с половником. — Звонок снимаю. Подержи табуретку, она шатается. — Зачем?! Он тридцать лет висит, с самого новоселья… — Вот поэтому и дребезжит, как трамвай. Вера Семёновна сказала отключить. — А как же люди? Почтальонша с пенсией придёт, Зинаида Фёдоровна за солью, они как? — Постучат, — сказала Инна. — Пусть стучат. Руки у всех есть. Мама постояла, глядя на неё снизу вверх, на табуретку, на отцовскую отвёртку в её руке. Ничего не сказала. Вернулась на кухню, и через минуту оттуда донёсся звук, с которым половник лёг в кастрюлю, чуть громче, чем надо. Потом сразу, испуганно, стало тихо. Мама теперь тоже помнила. Инна закрутила крышку обратно, без проводов. Звонок висел на месте, мёртвый, похожий на мыльницу, и никто бы со стороны не догадался, что внутри у него ничего нет. Она отнесла отвёртку в ящик и долго не закрывала его, глядя на ржавые шурупы. Тогда узнайте. Ночью, когда Ваня уснул, а мама за стеной захрапела со своим присвистом, Инна села на пол у кроватки, спиной к холодной летней батарее, и попробовала посчитать. Не в первый раз за эти месяцы, но в первый раз по-честному, до конца, без того чтобы на середине вскочить и пойти ставить чайник. Макс. Светлый, огромный, под два метра, с красным широким лицом, с руками, на которых белели старые порезы. Он смеялся громче всех и первым обнял её за плечи в «Подвале». Он сказал «если что, мы…», когда она стояла посреди кухни в одних сапогах. И у него была квартира в двух кварталах от клуба, с телевизором во всю стену. Гоша. Худой, жилистый, бритоголовый, с татуировками до самых пальцев. Он рассказывал, как они уронили ящик с инструментом на крышу директорской машины, и она смеялась до слёз. Это он сказал то слово, от которого её тогда обожгло. Тимур. Тёмный, бородатый, с тяжёлыми веками, молчаливый. Это он весь вечер не сводил с неё глаз через зал, не улыбаясь, это он подал ей шубу. Это он, кажется, спрашивал её ночью: «Живая? Ещё?» И четвёртый. Четвёртого она почти не помнила. Худой мальчишка в трусах и майке на кухне, с кастрюлей пельменей. Сосед. Он уронил вилку, когда они вошли. Его позвали из кухни, он пришёл растерянный, жадный, очень быстрый, всё кончилось для него почти сразу, с изумлённым стоном. Гоша над ним загоготал, и больше она о нём ничего не помнила. Ни лица толком, ни имени. Утром он спал на кухонном диванчике, отвернувшись к стене, и она прошла мимо, не взглянув. Инна сидела у батареи, обхватив колени. Четыре человека. Монтажники, ставят вышки связи за городом, неделю в поле, неделю дома, это всё, что она знала. Макс, Гоша, Тимур и «тот, с кастрюлей». Ни фамилий, ни телефонов. Той ночью, на чужой кухне, она этим гордилась. Никто не знает, как её зовут, никто не перепутает её с Ирой, потому что никто не спросит. Найти их. Прийти. Постучать в дверь. «Здравствуйте, вы меня, наверное, не помните. Позапрошлый ноябрь, „Подвал“, рыжая шуба. У меня от одного из вас сын. Не волнуйтесь, мне ничего не надо. Просто сдайте, пожалуйста, кровь». Она представила лицо Макса. Испуг. Потом подозрение. Потом то выражение, которое она видела у всех мужчин, когда речь заходит о детях, которых они не планировали: «А с чего ты взяла, что мой? Нас там сколько было, напомни?» Инна закрыла глаза. Нет, решила она. Они мне ничего не должны. И я им ничего не должна. Это была одна ночь, моя, я её выбрала, я за неё заплатила. Ваня мой. Таблетки по часам, звонок отключён, Вера Семёновна сказала, жить будет. А они пусть живут как живут. Взрослые мужики. Если у кого-то из них что-то с сердцем, пусть сами идут к врачу. Я им не мама. Не нянька. Я не буду решать за них. Решение было твёрдым и правильным, как отцовская отвёртка. Она легла спать с этим решением и уснула сразу, впервые за неделю без мятного чая, который всё равно не помогал. А утром проснулась с таким чувством, будто ночью кого-то обманула. В субботу Лена позвала их в «Берёзки». Позвонила в пятницу вечером, сказала: «Мама пироги затевает, с капустой и с яблоками. Папа велел вас привезти. Я заеду в одиннадцать». Инна хотела отказаться, и было за что: Ваня, дорога, таблетки по часам, вдруг жарко. Лена не дослушала: «В одиннадцать. Автокресло у меня Катино, старое, ему подойдёт. Таблетку дашь в машине». И положила трубку не попрощавшись, как кладут люди, которые знают, что спорить с ними бесполезно. Инна поймала себя на том, что улыбается погасшему экрану. Лена приехала на новой серебристой машине. На заднем стекле Катя уже успела наклеить кота в очках. Ваню пристегнули в Катино кресло, розовое, с облупленным по бокам рисунком. Мама осталась дома, сославшись на давление, и Инна видела в окне мамин силуэт с полотенцем, прижатым к груди. «Берёзки» оказались коттеджным посёлком за рекой, минут сорок от города. Ровные улицы, одинаковые заборы, у каждого второго участка батут, у каждого третьего мангал. Дом Лениных родителей, четырнадцатый, стоял последним, у самого леса: кирпичный, в два этажа, с низким крыльцом в три ступеньки и с кривой яблоней у крыльца. За домом поднималась тёмная зубчатая стена елей. Григорий Иванович второй год доводил его до ума сам, по чуть-чуть, потому что Раиса Петровна не разрешала ему больше двух часов в день работать. Пончик встретил их у калитки. Это был пёс неопределённой породы, большой, рыжий, лохматый, с висячими ушами и лапами, как у медвежонка. В зубах у него был тапок. Он бросил тапок к ногам Инны, отступил на шаг и выжидательно склонил голову набок. — Это он так здоровается, — сказала Лена. — Отдай обратно. Это папин, он его с утра ищет. Инна подняла тапок, мокрый, обслюнявленный, и протянула Пончику. Тот взял его аккуратно, как берут подарок, и умчался за дом. — Пончик! — донеслось с крыльца. — Пончик, паразит, верни! Григорий Иванович стоял на крыльце в одном тапке, в очках, в майке и в старых трениках с вытянутыми коленками. Он поседел за этот год совсем, до белизны, похудел, но стоял прямо и улыбался. — А вот и наш парень, — сказал он, увидев Ваню на руках у Инны. — Давай, давай его сюда. Знакомиться будем. Он взял Ваню на руки неловко, по-стариковски, держа его чуть на отлёте, как держат кастрюлю с горячим, и Ваня изучил его белые усы, сморщил свою складку и вцепился в них обеими руками. — Ой, — сказал Григорий Иванович. — Ой-ой. Хватка. Ты смотри, Рая, какая хватка! — Отпусти деда, — сказала Инна. — Вань. Отпусти. — Не надо, не надо, пусть. — Григорий Иванович смеялся сквозь слёзы, морщась от боли. — Пусть держится. Держаться надо. Правильно, парень. Раиса Петровна накрыла во дворе, под яблоней, на длинном столе, сколоченном из старых досок. Пироги лежали на деревянной доске, прикрытые чистым полотенцем, с капустой длинные, с яблоками круглые, и от них поднимался такой запах, что Пончик, вернувшийся без тапка, лёг под стол и тихо скулил. Аня сидела на ступеньках крыльца в наушниках и рисовала что-то в альбоме. Катя пряталась. Инна заметила это не сразу. Катя была за домом, у качелей, потом в кустах смородины, потом за углом сарая, и каждый раз, когда Инна поворачивала голову, Катя исчезала, как зверёк. Когда Лена позвала обедать, Катя пришла последней, села на самый дальний край скамейки, подальше от Вани, и не поднимала глаз от тарелки. — Кать, — сказала Инна. — Ты получила моё видео? Катя кивнула, не поднимая глаз. — Хочешь его подержать? Катя покосилась на Ваню. Ваня сидел у Инны на коленях и сосредоточенно мусолил корку от пирога. Катя замотала головой. — Я его опять, — сказала она шёпотом. — Я опять чего-нибудь. — Не опять, — сказала Инна. — Иди сюда. Катя не двигалась. Тогда Инна встала, обошла стол и посадила Ваню Кате на колени, прямо так, не спрашивая. Катя замерла, вытянув руки в стороны, как будто ей положили на колени что-то, что может взорваться. Ваня обернулся, задрал к ней голову и протянул ей свою мокрую корку. Катя взяла корку двумя пальцами. Повертела. Перевела глаза на Ваню. — Спасибо, — сказала она ему серьёзно. А потом заплакала, громко, с икотой, и прижала его к себе обеими руками. Ваня, ничего не понимая, похлопал её мокрой ладошкой по щеке. За столом все замолчали, Раиса Петровна полезла за платком. После обеда Григорий Иванович сходил в дом и вернулся с жестяной коробкой из-под чая, расписанной жар-птицами. Сел рядом с Инной, открыл коробку и высыпал на клеёнку таблетки. Белые, розовые, жёлтые, одна большая, продолговатая, как семечко тыквы. Разложил их в ряд пальцем, как солдатиков. — Вот, — сказал он. — Это от давления. Это чтоб кровь не густела. Это для сердца, это тоже для сердца, а это я не помню для чего, Рая знает. А у него что? Инна достала из сумки Ванину баночку и вытряхнула одну таблетку, маленькую, белую, с риской посередине. Положила рядом с его таблетками. Григорий Иванович наклонился, сдвинул очки на кончик носа. Потом взял Ванину таблетку и аккуратно переложил её в свой ряд, между розовой и жёлтой. — Ну вот, — сказал он. — Мы теперь с Ванькой одной аптекой живём. Компаньоны. Аня фыркнула со ступенек, Лена засмеялась, и Инна тоже засмеялась, хотя в горле стоял комок. Смеялась, пока Григорий Иванович, довольный, не начал складывать таблетки обратно в коробку, а Ванину вернул ей двумя пальцами, торжественно, как возвращают чужую вещь, которую подержали на память. Посуду Инна мыла сама. Раиса Петровна сначала не пускала, потом сдалась и встала рядом с полотенцем, вытирать. Кухня в доме была новая, ещё пахла лаком, а посуда старая, городская, с золотыми ободками, стёртыми до половины. Через окно было видно стол под яблоней, Григория Ивановича, который показывал Ване, как жужжит шмель, и Ваню, который не верил. — Ты на него не обижайся, — сказала Раиса Петровна. — На Гришу. Он теперь со всеми так шутит. Как из больницы тогда вышел. — Я не обижаюсь. Он хороший. — Хороший. — Раиса Петровна приняла у неё тарелку, повертела, будто проверяла, нет ли трещины. — Ленка говорит, ты одна его поднимаешь. Отец-то помогает? — Он уехал. Раиса Петровна кивнула и поставила тарелку в сушилку. Взяла следующую. — У меня первый тоже уехал, — сказала она. — Давно. Ещё до Гриши. На Север, на заработки. Сказал: через год вернусь, заберу. Я ждала, ждала. Потом всем стала говорить, что он там утонул. В Оби. Так проще было. Утонул, и всё. Никто не спрашивает, почему не пишет. Инна выключила воду. — А он? — А он живой. — Раиса Петровна вытерла руки о полотенце, хотя руки у неё были сухие. — Я его в позапрошлом году на рынке встретила. У нас, на Центральном. С палкой и с внуком. Он меня узнал. Говорит: Рая. А я стою, а у меня в голове одно: ты же утонул. Столько лет утонувший. Я ему даже «здравствуй» не сказала. Пошла за луком. Она засмеялась, коротко, и сразу перестала. — Ленка не знает. Она Гришина, не думай. Просто я Ленке тоже говорила: был у мамы до папы один, утонул. Она в детстве даже плакала по нему. По утонувшему. За окном Григорий Иванович всё жужжал. Ваня наконец засмеялся и хлопнул его по усам. — Зачем вы мне это рассказали? — спросила Инна. — Не знаю. — Раиса Петровна сложила полотенце вчетверо, потом развернула. — Ты так сказала «уехал», как я говорила «утонул». Ровно очень. Я своё слово по голосу узнаю. Она повесила полотенце на ручку духовки и пошла к двери, но на пороге обернулась. — Ты Ленке не говори. Она от меня потом не отстанет Инна осталась у раковины одна. Вода остыла, и пена осела. Она вспомнила, как мама говорила соседкам про отца, когда тот пропадал на три дня: «Уехал к брату». Ровно, не поднимая глаз от сумки. Брата у отца не было. Качели висели на старой яблоне в углу участка, у забора, за которым начинался лес. Доска, две верёвки, обмотанные внизу тряпками, чтобы не тёрли руки. Лена села на доску и оттолкнулась ногой. Инна стояла рядом, прислонившись к стволу. Ваня спал в коляске под сиренью, укрытый марлей от комаров, и Катя сидела рядом на корточках и сторожила его, отгоняя мух веткой. Ветки над ними шуршали. Пахло нагретой травой, смолой, где-то далеко жгли сухую ботву. — Ну, — сказала Лена. — Рассказывай. — Что рассказывать? — Инн. Ты весь обед смотрела в тарелку. Ты даже маминых пирогов два съела, а не пять. Что там у тебя? Инна отковыривала ногтем кору с яблони. — Генетику сделали, — сказала она. — У меня чисто. Значит, от отца. Вера Семёновна сказала: ему надо знать, он может умереть. — Она помолчала. — Сказала: тогда узнайте. Лена перестала раскачиваться. Доска остановилась, и верёвки скрипнули. — А ты? — А я не буду. Лена молчала. Инна ждала, что она начнёт уговаривать, и приготовилась отбиваться. Она держала в голове все свои ночные доводы, ровные, как ряд таблеток на клеёнке: не должна, не нянька, взрослые мужики. Лена не уговаривала. Она сидела на качелях, держась за верёвки, глядя на Инну снизу вверх, и в её взгляде не было ни упрёка, ни жалости, было что-то другое, внимательное и усталое. — Почему? — спросила она наконец. — Потому что они мне ничего не должны. И я им. Это была одна ночь. Я её сама выбрала. Мне её и нести. Зачем я им буду… — Инна запнулась. — Сломаю кому-то жизнь. У кого-то жена, может. Дети. А тут я. С ребёнком. «Здравствуйте, проверьтесь». Нет. Пусть живут. — Пусть живут, — повторила Лена. — Или пусть умрут, не узнав? Инна вздрогнула. — Это не я решаю. — А кто? — Лена говорила тихо, без нажима. — Ты сейчас кто? Ты решила, что им лучше не знать. Что у кого-то жена, что сломаешь. Ты решила, что они не справятся. Ты решила, что они не захотят. Ты за них уже всё решила, Инн. Инна открыла рот и закрыла. — Ты опять за всех решаешь, — сказала Лена. — Что им знать, что им нельзя. Как с кофе этим. Как со Стасом, когда он уходил, а ты ему сама куртку подавала. Помнишь, ты мне рассказывала? Инна помнила. Подробно она Лене рассказывала про край кровати, про «тебя самой нету». Про куртку обронила один раз, в коридоре консультации на Мира, когда Лена держала её сумку: «Он даже куртку не снял». А Лена, оказывается, запомнила и услышала то, чего Инна не говорила. — Я не подавала ему куртку, — сказала Инна. — Он в ней сидел. — Ну да. — Лена пожала плечами. — Ты его не держала. Ты ему не сказала: сними куртку, сядь, поговорим. Ты сама решила за него, что он уже ушёл. Инна отвернулась к лесу. Ели стояли тёмной стеной, неподвижные и огромные, и в горле было горячо. — Это нечестно, — сказала она. — Ты-то чего лезешь? — Не знаю, — честно сказала Лена. — Наверное, потому что ты тогда в туалете за меня полезла. А я всё думала, чем тебе отдать. Вот, отдаю. Она снова оттолкнулась ногой, и качели медленно поплыли вперёд-назад. Скрип, шорох листьев, где-то за забором стучал дятел. — Я тебе ничего не говорю, — сказала Лена. — Решай сама. Только сама, слышишь? Не за них. За себя. Сзади по траве прошуршали шаги, и Инна обернулась. От дома шёл Артём, в шортах и в старой футболке, с телефоном в руке. За это время он загорел и стал как будто шире. Он шёл медленно, глядя в экран, и Инна вдруг испугалась. Она не видела его с того фонаря, с того крыльца. С «вы не знали?». Он подошёл и остановился у яблони. Глянул на Лену, потом на Инну, и лицо у него было спокойным. — Я тут Дмитрию позвонил, — сказал он. — Кардиологу, который тестя ведёт. Он в кардиоцентре, на Пушкина. Я ему сказал: может, понадобится посмотреть взрослого. Или нескольких. Он сказал, приводите кого угодно, без записи, в любой день, кроме среды. Бесплатно. Вот номер. Он протянул ей телефон. На экране был контакт: «Дмитрий Олегович кардиолог». Инна перевела взгляд с номера на его руку. На безымянном пальце правой руки было обручальное кольцо, такое же, как у Лены. — Откуда вы… — начала она и обернулась к Лене. — Я ему ничего не говорила, — сказала Лена. — Он сам. — Я врач, Инна— сказал Артём. — Я знаю, что такое генетика. Мне Лена сказала, что у Вани с сердцем. Остальное я сам. — Он помолчал. — Я не спрашиваю. Просто номер возьмите. Пригодится, не пригодится. Пусть будет. Инна перебила номер к себе в телефон. Пальцы её не слушались, и она два раза ошиблась в цифре. Артём ждал терпеливо, не торопил. — Спасибо, — сказала она, возвращая ему телефон. — Артём Сергеевич. Я… я вам тогда… — Не надо, — сказал он. — Это было давно. Он кивнул и ушёл обратно к дому. Пончик, выскочив откуда-то из-за сарая, помчался за ним с новым тапком в зубах. Инна проводила его глазами. Она стояла у яблони, вцепившись в кору, и глаза у неё были мокрые, а она даже не заметила, когда это началось. — Он не задал ни одного вопроса, — сказала она. — Он такой, — сказала Лена. — Я двенадцать лет не замечала. Потом заметила. Обратно Лена везла их в сумерках. Ваня спал в розовом кресле, Катя уснула, привалившись к нему головой, Аня уткнулась лбом в окно, и в её наушниках еле слышно звенело что-то гитарное. Лена молчала. Инна сидела впереди и следила, как фары выхватывают из темноты придорожные столбы, один за другим, как страницы, которые переворачивают слишком быстро, чтобы прочитать. У её подъезда Лена заглушила мотор. — Инн. — М? — Я тебя не уговариваю, ты не думай. Я на качелях наговорила, а потом всю дорогу себя ела. Тёма говорит, это у меня от мамы: сначала скажу, потом пирогом заедаю. — Ты не наговорила. Ты правду сказала. Просто неудобную. — Ну, неудобную. — Лена хмыкнула. — Ты знаешь, где меня найти. Хоть в три часа ночи. — Знаю - и улыбнулась. Лена кивнула и больше ничего не сказала. Помогла вытащить спящего Ваню из кресла, донесла сумку до двери подъезда и уехала. Инна стояла у подъезда с сыном на руках. Красные огоньки её машины уменьшились, свернули за угол, исчезли. Дома, когда Ваня был уложен, а мама ушла к себе, Инна открыла в телефоне заметки. Создала новую. Подумала и назвала её «Покупки». «Макс», — написала она. Строчкой ниже: «Гоша». Ещё ниже: «Тимур». Четвёртую строчку долго не могла начать. Поставила вопросительный знак, стёрла, поставила снова. Под списком сам собой дописался номер, который она переписала с телефона Артёма. «Дмитрий Олегович, кроме среды». Она смотрела на эти строчки, пока экран не стал гаснуть. Вышло похоже на список гостей. Или на список подозреваемых в сериале, который мама смотрела по вечерам без звука. — Ты чего не ложишься? — Мама стояла в дверях, в ночной рубашке, щурясь на свет. — Покупки записываю. — На ночь глядя? Подгузники запиши. И пюре грушевое, он яблочное уже не ест. — Записала. Мама ушла. Инна дописала под знаком вопроса «подгузники, пюре груша» и закрыла заметку. Теперь, если кто-нибудь откроет, там будет просто список. Три имени, вопросительный знак, кардиолог и пюре. Таблетки кончились в среду. Не совсем кончились: в баночке оставалось две, на вечер и на утро. Инна заметила это в четыре часа дня, когда отсчитывала вечернюю дозу, и холодок прошёл у неё по спине. В рецепте было написано три месяца, но аптека у дома выдала только на две недели, «остальное под заказ, привезут». Привезти обещали в понедельник и не привезли. Во вторник сказали «завтра». В среду девушка в окошке, не поднимая глаз от монитора, сказала: «Перебои у поставщика. Не знаем когда. Звоните». Инна обзвонила все аптеки в центре. В одной было, но другой дозировки. В другой было, но только по предзаказу через сайт, а сайт не работал. В третьей сказали: «Девушка, его вообще по всему городу нет, вы что, не слышали?» Мама стояла в дверях и шептала: «Господи. Господи. Может, Вере Семёновне позвонить?» Инна позвонила. Вера Семёновна была на конференции в Москве, сказали в больнице, личный телефон не отвечал. В десять вечера, уложив Ваню, она оставила маму у кроватки и вышла из дома. Круглосуточная аптека у вокзала была последней, которую она не обзвонила. Не обзвонила, потому что там никогда не брали трубку. Ночью у вокзала было многолюдно и неуютно. Таксисты курили у своих машин, какой-то мужчина спал на лавке, накрывшись газетой, из ларька с шаурмой несло горелым мясом. Аптека светилась зелёным крестом над входом. Внутри было пусто и очень светло, пахло лекарствами и мокрой шваброй. За стеклом сидела провизор, пожилая, в вязаной кофте поверх халата. — Нету, — сказала она, едва глянув на рецепт. — С июня нету. Аналог есть, но аналог вам врач должен выписать. — У меня ребёнок, — сказала Инна. — Ему год. У него сердце. Ему нельзя пропускать. — Понимаю, — сказала провизор. Было видно, что действительно понимает, и от этого стало ещё хуже. — Ничем не могу. Нету. Инна стояла у прилавка, держась за край, и ноги вдруг стали ватными. Одна таблетка. На утро. Потом пропуск, а потом что? Что бывает, когда пропускают? Вера Семёновна говорила: ни одного пропуска. Она это говорила, глядя в глаза, тем голосом, каким говорят только самое важное. — Инна? Она обернулась. У соседней кассы, где продавали всякую мелочь, пластыри, гигиеническую помаду и бутылки с водой, стоял Егор. В той же серой футболке, в джинсах, с пакетом кефира в одной руке и коробкой пластыря в другой. Небритый, с серыми тенями под глазами. С суток, поняла она, по одному его лицу. — Что случилось? — Он подошёл, перевёл глаза с рецепта в её руке на провизора. — Нету? — С июня, — сказала провизор. — По всему городу. — Не по всему, — сказал Егор и поставил кефир на прилавок. Он повернулся к Инне. — Сколько у вас осталось? — Одна. На утро. — Поехали. — Куда? — На Заречную. Там круглосуточная, у меня фармацевт знакомая. Римма. Она всегда держит пару упаковок. Для своих. — Я не своя. — Я свой, — сказал Егор. — Поехали. Его машина стояла у тротуара: старый серый «Логан», с вмятиной на крыле и с треснутой фарой, заклеенной скотчем. Внутри пахло мятной жвачкой и хлоркой, как в скорой. На заднем сиденье лежала куртка, пакет с какими-то бумагами и, что Инну удивило, детское автокресло, синее, не новое. — Это сестрино, — сказал он, перехватив её взгляд. — Брал на прошлой неделе, племянника с садика забирал. Вернуть забыл. Он завёл мотор. Машина кашлянула, подумала и поехала. Ночной город проплывал за окном. Пустые проспекты, мигающие жёлтым светофоры, витрины, закрытые решётками. Егор вёл спокойно, одной рукой, другая лежала на колене, и радио не включал. — Вы с суток, — сказала Инна. Это был не вопрос: лицо у него было то же, что тогда в больничном коридоре. — С полутора. Сменщик слёг с давлением, меня до вечера оставили. — Он хмыкнул. — Врач с давлением, да. Сапожник без сапог. — И после полутора суток поехали за кефиром на вокзал? — У вокзала кефир вкуснее, — сказал он серьёзно и тут же сдался. — Шучу. Возле дома у меня аптека маленькая, она в десять закрывается, а я в десять двадцать только карты сдал. Пластырь нужен был, я об носилки ладонь ободрал. А кефир так, за компанию в ларьке взял. Они свернули с привокзальной площади на проспект. Пустые остановки, тёмный рынок, сквер с выключенным фонтаном. — Как он? — спросил Егор. — Нормально. Спит, ест, таблетки пьёт и плюётся ими в меня, прицельно, как из трубочки. Мама говорит, характер. Звонок я сняла. — Сами? Там же провода, наверное, ещё советские. — Отцовской отвёрткой. Она изолентой перемотана, я думала, развалится в руке. Не развалилась. Он покосился на неё и ничего не сказал. — А вы? — спросила Инна, потому что молчать было неловко. — Как сутки? — Как обычно. Бабушка на Гагарина, вызывает каждую среду. Говорит, давление. Приезжаем, у неё давление сто двадцать на восемьдесят, как у космонавта. Она нам чай наливает и просит газету почитать вслух. Глаза плохие. Мы читаем. — Всю газету? — Сколько успеем, пока не вызовут. Сегодня успели гороскоп и некрологи. Она некрологи любит больше всего. Говорит: проверяю, кто из подруг ещё жив. Инна засмеялась, и смех вышел хриплым и неожиданным. Она прикрыла рот ладонью. Они проехали мимо старого универмага. Инна узнала его по башенке с часами на углу, часы стояли уже лет десять, всегда показывали без четверти три. Под универмагом, у входа в подвал, горела красная лампа над железной дверью и курили двое парней в чёрных футболках. Инна глянула туда и сразу отвела глаза. Егор не повернул головы. Глаза его были на дороге, и машина вдруг пошла быстрее. Ненамного. Чуть-чуть, будто нога на педали сама надавила сильнее, а он не заметил. Инна заметила только, что за окном быстрее побежали фонари. — Это наш район, — сказал Егор через минуту, ровным голосом. — От вокзала до набережной. Третья подстанция. Мы тут знаем каждый подъезд. — Жора говорил. — Жора много говорит. 428 24878 80 1
+10 [23] Оцените этот рассказ:
|
|
Эротические рассказы |
© 1997 - 2026 bestweapon.net
|
проститутки новосибирск
|