Комментарии ЧАТ ТОП рейтинга ТОП 300

стрелкаНовые рассказы 100024

стрелкаА в попку лучше 14717 +7

стрелкаВ первый раз 6843 +4

стрелкаВаши рассказы 6820 +5

стрелкаВосемнадцать лет 5801 +5

стрелкаГетеросексуалы 11158 +7

стрелкаГруппа 17074 +16

стрелкаДрама 4581 +8

стрелкаЖена-шлюшка 5455 +13

стрелкаЖеномужчины 2765 +2

стрелкаЗрелый возраст 3856 +8

стрелкаИзмена 16652 +13

стрелкаИнцест 15447 +6

стрелкаКлассика 702 +1

стрелкаКуннилингус 4759 +1

стрелкаМастурбация 3367 +1

стрелкаМинет 16630 +6

стрелкаНаблюдатели 10785 +6

стрелкаНе порно 4214 +7

стрелкаОстальное 1483 +2

стрелкаПеревод 10798 +2

стрелкаПикап истории 1260

стрелкаПо принуждению 13041 +5

стрелкаПодчинение 10029 +5

стрелкаПоэзия 1748

стрелкаРассказы с фото 4072 +7

стрелкаРомантика 6975 +7

стрелкаСвингеры 2730 +4

стрелкаСекс туризм 917

стрелкаСексwife & Cuckold 4548 +9

стрелкаСлужебный роман 2896

стрелкаСлучай 12060 +8

стрелкаСтранности 3572 +1

стрелкаСтуденты 4552 +1

стрелкаФантазии 4191 +1

стрелкаФантастика 4503 +3

стрелкаФемдом 2338 +6

стрелкаФетиш 4171 +1

стрелкаФотопост 887

стрелкаЭкзекуция 3943 +3

стрелкаЭксклюзив 553

стрелкаЭротика 2812

стрелкаЭротическая сказка 3055 +2

стрелкаЮмористические 1878 +3

Свет без сирены ч.6

Автор: JonVick

Дата: 21 ноября 2026

Драма, Не порно

  • Шрифт:

Картинка к рассказу

Часто 6. С тобой легко

Стас пришёл через день, в субботу, к обеду.

Он постучал. Мама, видимо, предупредила по телефону, потому что он не стал искать звонок, а постучал сразу, тремя короткими ударами, вежливо, как стучат в кабинет к начальству. Инна открыла сама. Мама пряталась на кухне и гремела кастрюлями слишком громко, а потом вспоминала про Ваню и сразу затихала.

Он стоял на площадке, с пакетом в руке.

Он изменился. Не сильно, но заметно, как меняются люди, которых долго не видишь. Чуть располнел в лице, и щёки стали мягче. На висках появилась седина, раньше времени, ему было тридцать, а седина была как у сорокалетнего. Глаза те же. Карие, с длинными ресницами, которым она завидовала когда-то. Он был в светлой рубашке с короткими рукавами, в джинсах, и от него пахло тем же одеколоном, что два года назад. Она узнала этот запах раньше, чем лицо.

— Привет, Инн, — сказал Стас.

— Привет.

Он разглядывал её лицо без ресниц и без помады, хвост, футболку с пятном от каши на плече.

— Ты похудела, — сказал он. — Совсем девочка стала.

— А ты нет, — сказала Инна. — Совсем дядя стал.

Он засмеялся. Смех был тот же, лёгкий, немного виноватый, будто он заранее извинялся за то, что ему смешно. Инна этот смех когда-то любила и слушала его по телефону перед сном.

— Можно войти?

Она посторонилась.

Он прошёл на кухню, поздоровался с мамой и поцеловал её в щёку. Мама расцвела, как те розы, и сразу засуетилась, поставила чайник, полезла за вареньем. Стас сел на свою старую табуретку у окна. Свою. Инна видела, как он садится, не выбирая, как садятся туда, где сидели сто раз. И мама поставила перед ним его старую чашку, синюю, с отбитым краем, которую Инна давно выбросила бы, если бы мама позволила.

Чашка стояла в шкафу за сервизом все два года. Инна это знала и ни разу не спросила зачем. Сейчас она посмотрела на маму, а мама смотрела на Стаса и не замечала, что прижимает к груди полотенце, как прижимала в ту зиму, когда Инна ушла с коляской в метель.

Он достал из пакета банку мёда, «от матери, с пасеки», коробку конфет и что-то в подарочной бумаге, плоское, мягкое.

— Это малому, — сказал он. — Мама говорила, ему год.

В бумаге был комбинезон. Синий, с медведем на кармане, на вырост. Хороший, дорогой. Инна держала его в руках и не знала, что сказать.

— Спасибо.

— Да ладно. — Стас кивнул в сторону комнаты. — Спит?

— Спит.

— Покажешь потом?

Она не ответила.

Он рассказывал. Мама подливала чай, подкладывала варенье и кивала. Он рассказывал про Анапу, про то, как переехал туда к жене, к её матери, как работал там менеджером на складе логистической компании. Про то, как родилась Варя. Про то, как они с женой «не сошлись характерами», как она «нашла себе другого, местного, с катером». Как он полгода жил в съёмной комнате, видел Варю по выходным, а потом вообще перестал видеть, потому что жена сказала: «Тебе тут нечего делать, уезжай». И он уехал. Вернулся сюда, к матери, в июне. Устроился на старое место, в автосалон на Московском, менеджером по продажам.

Он говорил спокойно, без жалобы. Немного устало, немного иронично, как рассказывают о том, что давно пережили. Только когда он произносил «Варя», голос у него на мгновение становился другим, тоньше, и он тут же откашливался и продолжал.

Потом он достал телефон и показал фотографию. Девочка лет двух, рыжая, кудрявая, в розовом платье, на фоне моря. Смеётся и щурится от солнца, в руке ракушка.

— Вот, — сказал Стас. — Варька.

Инна вглядывалась в фотографию. В рыжие кудри. В море за спиной. Где-то она уже видела это море, этот фон. Два года назад. В соцсетях. Рыжая девушка с животом на фоне моря.

— Красивая, — сказала Инна.

— На мать похожа, — сказал Стас и убрал телефон.

Ваня проснулся через полчаса и сообщил об этом на всю квартиру. Инна пошла к нему. Стас пошёл следом, не спрашивая, и встал в дверях её комнаты, той самой, с розовыми обоями, где он когда-то сидел на краю кровати в куртке.

Он задержал взгляд на кровати. Инна это видела. Потом перевёл его на кроватку.

Ваня стоял, держась за бортик, красный со сна, сердитый и мокрый. Увидел чужого и замолчал, уставившись.

— Ну привет, — сказал Стас. — Ну, мужик. Чего орём?

Он подошёл, взял Ваню из кроватки, не дожидаясь разрешения, подхватил под мышки и поднял над головой. Ваня замер от неожиданности, вытаращил глаза. Потом Стас опустил его, прижал к плечу и покачал, привычно, умело, как качают тех, кого качали много раз. И Ваня, который у чужих ревел, вдруг затих, положил голову ему на плечо и засунул в рот кулак.

Инна стояла у шкафа.

Она помнила эти руки. Помнила, как они держали её, давно, когда она засыпала у него на плече в маршрутке, возвращаясь с его дня рождения. Теперь они держали её сына. Ловко, тепло, правильно.

— Сколько ему? — спросил Стас.

— Год. Полтора месяца назад, в июле исполнилось.

— Варька в год такая же была. Только орала громче. — Он улыбнулся Ване. — А ты чего не орёшь? Ты мужик серьёзный, да?

Ваня вынул кулак изо рта и потрогал его мокрыми пальцами за нос.

Из кухни, из дверного проёма, выглядывала мама. Она прижимала к груди полотенце и плакала. Тихо, счастливо, одними глазами.

Потом на кухне капал кран.

Он капал уже месяц, и мама каждый вечер говорила, что надо вызвать сантехника, а сантехника вызывать было дорого, а Инне было некогда. Стас услышал, как он капает, посреди чая, повернул голову и спросил: «Прокладка?» Мама всплеснула руками. Через десять минут он стоял на коленях под раковиной, с маминым фонариком в зубах, с отцовскими пассатижами без одной ручки, которые Инна достала ему из той же жестяной коробки, и откручивал гайку. Через двадцать минут кран не капал.

Стас вытер руки о мамино полотенце. Висевшее на крючке, то, которым вытирали только посуду.

— Вот, — сказал он. — А то зальёте соседей.

Мама глядела на него как на икону.

А Инна видела только полотенце. То, как он вытирает руки, неторопливо, палец за пальцем, как вытирал их два года назад, когда чинил у них на даче насос. И чувствовала, как прошлое тихо щёлкает и встаёт на место. Как батарейка, которую вынули из машинки, а потом вставили обратно. Будто его и не было, этого прошлого. Будто не было края кровати, куртки, «тебя самой нету». Будто он просто уезжал в командировку и вот вернулся.

Она отвернулась к окну.

Он приходил всю неделю.

Каждый вечер, после работы, в половине седьмого, с тремя короткими вежливыми ударами в дверь. Приносил то фрукты, то молоко, то пачку подгузников, правильного размера, «я глянул, какие у тебя». Они гуляли по набережной, и он катил коляску. Не спрашивая «можно», просто брал и катил, и Инна отдавала, потому что спорить было глупо. Он рассказывал про автосалон, про покупателей, про одного деда, который приходил выбирать машину каждый день уже третий месяц, сидел во всех подряд и уходил, и Стас поил его кофе, потому что жалко. Инна смеялась. С ним было легко смеяться. Всегда было легко.

Мама в эти дни пекла каждый вечер. Пирог с капустой, пирог с яблоками, ватрушки. Стас ел и хвалил. Мама розовела от каждого слова и подкладывала ещё, а Инна вспоминала, что два года назад всё было точно так же: пирог, табуретка у окна, мамино лицо.

Егор в эти дни был на сутках. Сутки через двое, или двое через сутки, она так и не поняла его график. Он писал раз в день, коротко, как пишут рапорт.

«Как Ваня?»

«Нормально».

«Лекарство есть?»

«Есть. Римма заказала».

«Хорошо».

И всё. Ни «как вы», ни «давайте погуляем», ни «я соскучился», ничего лишнего. Инна перечитывала эти короткие строчки и злилась. Злилась, что он не давит. Не зовёт, не спрашивает, не настаивает. Как будто ему всё равно. Как будто он написал «можно я с вами погуляю», погулял и успокоился. Потом злилась на себя. За то, что злится. За то, что ждёт этих строчек. За то, что проверяет телефон каждые полчаса, а потом, увидев «Как Ваня?», чувствует одновременно облегчение и разочарование. Так бывает, когда на день рождения дарят открытку без подписи.

Стас писал много. Длинно, со смайликами, с фотографиями заката с работы, с голосовыми, которые она не слушала, а читала расшифровку.

Она не знала, что с этим делать.

В пятницу у Стаса был созвон с Варей.

Он сказал об этом заранее, ещё в среду, сказал между делом: «В пятницу в шесть у меня Варька, по видео. Посидишь со мной? Мне одному… ну, неважно». Они сидели на скамейке у парапета, наискосок от той самой веранды, где неделю назад Инна пила какао с Егором. Ваня спал в коляске. Стас держал телефон обеими руками и не сводил глаз с экрана, как с двери кабинета, откуда вот-вот вызовут.

В шесть ровно экран засветился. На экране возникла молодая женщина, рыжая, загорелая, в купальнике и в наброшенной сверху рубашке. За спиной было море, то самое, и чей-то катер.

— Привет, — сказала она без улыбки. — Пять минут, Стас. Мы на причале, нам ехать.

— Привет, Кристин. Пять так пять. Дай её.

Женщина повернула телефон. На экране, близко, слишком близко, возникло детское лицо. Рыжие кудри, веснушки, облупленный нос. Варя уставилась в телефон без всякого выражения, как на рекламу.

— Варюша, — сказал Стас. Голос у него стал таким, какого Инна никогда не слышала. Тонким, высоким, детским. — Варюш, привет. Это папа. Видишь папу?

Варя скользнула по нему глазами. Потом повернулась куда-то в сторону, за кадр, и закричала звонко, радостно:

— Папа Артур! Смотри! Дядя!

За кадром мужской голос что-то ответил и засмеялся. Варя спрыгнула откуда-то, экран качнулся, и вместо девочки там оказались доски причала и чья-то нога в шлёпанце.

— Варя, — сказал Стас. — Варюша. Я не дядя. Это папа. Варя…

Экран снова качнулся. Появилось лицо Кристины, раздражённое.

— Стас, она не хочет. Ну что я сделаю? Она маленькая. Давай в следующую пятницу.

— Кристин, дай её на секунду, я ей…

— Пока, Стас.

Экран погас.

Стас сидел над чёрным экраном. Сидел неподвижно, держа телефон обеими руками. Мимо, по аллее, прошла женщина с собакой, собака гавкнула на коляску, Инна дёрнулась к Ване, но Ваня только поморщился во сне. Стас ничего не заметил.

— Дядя, — сказал он.

Голос был ровным. Совсем ровным, каким читают вслух объявление на остановке.

— Год назад я ей был папа, — сказал Стас. — Я её купал. Каждый вечер. Она в ванне визжала, когда я ей на голову лил из ковшика. Ковшик был жёлтый, в виде утки. Я ей сказки читал. Про Колобка. Она на «я от бабушки ушёл» всегда смеялась. — Он замолчал. — А теперь «дядя».

Инна глядела на него сбоку. На его профиль, на седину на виске, на подбородок. Подбородок дрогнул.

Он не плакал. Он просто сидел. По щеке у него катилась слеза, одна, медленно, и он её не вытирал. Не замечал. А потом заметил, провёл ладонью по лицу, грубо, как стирают грязь, и отвернулся к реке.

— Извини, — сказал он хрипло. — Это я… Извини.

Инна не знала, что сказать. Два года она думала о нём как о человеке, который ушёл. Который сидел на краю кровати в куртке и не снял её. Который сказал «ты удобная, тебя самой нету». Она носила в себе этот образ, как носят камень, привыкла к его тяжести и даже научилась на нём стоять. А теперь рядом сидел другой человек. Не тот, в куртке. Другой. Которого бросили так же, как когда-то бросил он. Которому было так же больно.

Она положила руку ему на плечо. Сама не поняла как.

Он накрыл её руку своей. Не повернулся. Просто накрыл. Они сидели так, глядя на реку, а по реке шёл катер, и никто с него не махал.

Предложение он сделал в воскресенье, на той же скамейке.

Без кольца, без колена, без цветов. Сидел рядом, катал коляску взад-вперёд одной рукой, потому что Ваня капризничал, и глядел на воду.

— Инн, — сказал он. — Я тебе одну вещь скажу. Ты не перебивай, ладно? Я долго думал.

Она молчала.

— Я тогда дурак был, — сказал Стас. — Два года назад. Испугался. Свадьбы, ресторана, твоей мамы с её Сызранью. Всего. Мне двадцать восемь было, а я как пацан. Я думал, что ещё не нагулялся, что всё впереди. — Он усмехнулся. — Нагулялся. Хватит.

Ваня в коляске перестал капризничать и затих, тоже слушая.

— Давай распишемся, — сказал Стас. — Тихо. Без ресторана, без родни. Просто в загсе. Я его усыновлю. — Он кивнул на коляску. — Фамилию дам свою. Гаврилов. Иван Станиславович. Нормально звучит. И никто никогда не спросит, а кто отец. Ни в садике, ни в школе. Ни мама твоя, ни соседи. Никто. Будет папа. Обычный. Как у всех.

Инна молчала, глядя на реку.

— Я не тороплю, — сказал Стас. — Ты подумай. Я подожду. Я теперь умею ждать.

Он сказал это спокойно, по-взрослому, без нажима, и Инна видела, что он говорит правду. Что он действительно думал. Что он действительно хочет. Она только не понимала, чего именно он хочет. Её. Или Ваню. Или того, чтобы кто-то маленький снова назвал его папой, а не дядей. Ковшик в виде утки. «Я от бабушки ушёл».

— Я подумаю, — сказала она.

Он кивнул и больше ни о чём не говорил до самого подъезда.

Мама узнала в тот же вечер. Инна ей не говорила, но мама узнала, как узнают мамы: по тому, как Инна вошла, как поставила коляску, как не ответила на «ну как погуляли». Мама не спросила ничего. Она просто ушла в свою комнату и закрыла дверь.

Через пять минут Инна услышала из-за двери мамин голос. Мама говорила по телефону. Тихо, но в их квартире все стены были тонкими.

— Галь. Галя, это я. Да. Да, всё хорошо. Галь, ты не поверишь. Стасик вернулся. Да! Да, тот самый. Развёлся. К Инночке пришёл. С розами. Нет, ещё не ответила. Но он такой, Галь, он кран нам починил. Он Ванечку на руках держит, как родного. Галь, я тебе говорю, это судьба…

Инна стояла в коридоре.

Она слышала всё это уже однажды. Два года назад. Тот же голос, те же слова, та же Галя в Сызрани. «Галь, ты не поверишь. Стасик сделал предложение». И потом тридцать один звонок, по списку, по тетрадке в клетку. И потом открытки с голубями. И потом пакет из-под картошки.

У неё потемнело в глазах. Не от злости. От того, что всё повторялось, как на заезженной пластинке, игла соскакивает, её снова ставят на то же место, снова та же музыка, снова тот же треск.

Она прошла в свою комнату и закрыла дверь.

Ваня спал. Розы на кухне в банке из-под огурцов начали опадать, мама каждое утро собирала лепестки со стола в ладонь, выбрасывала, а потом стояла над банкой и вздыхала.

Инна легла на кровать, не раздеваясь, и уставилась в потолок.

Как у людей, подумала она. Это называется как у людей. Фамилия у Вани. Папа на утреннике. Мама, которая перестанет вздыхать. Тётя Галя, которая перестанет спрашивать. Никаких «а кто». Никаких прочерков. Никаких Максов на лестнице, никаких кардиоцентров, никакого Вадика Лыкова, которого надо искать по складам. Просто вот так взять и закрыть дверь. На ключ. На два оборота.

Это было почти впору. Как старое платье, которое два года провисело в шкафу. Примеряешь, а оно садится, и ты удивляешься: надо же. Только где-то жмёт. Где-то под мышкой. Не понять где.

Телефон на тумбочке завибрировал. Она протянула руку.

«Как Ваня?»

Егор. Двенадцатый час ночи. Наверное, с вызова, между вызовами.

Она перечитала эти два слова и почувствовала, как в ней поднимается злость. Как Ваня. Как Ваня. Всегда как Ваня. Как будто её самой нет. Как будто она приложение к Ване, справочное окошко. «Нормально», написала она и выключила телефон совсем.

Во вторник она пошла к Стасу.

Он снимал однушку на Набережной, в новом доме, на девятом этаже. Он пригласил её «просто посмотреть, как я устроился». Она понимала, что значит «просто посмотреть», и пошла. Ваня остался с мамой. Мама, когда Инна сказала, что идёт к Стасу, только кивнула и отвернулась к плите, но Инна видела, как у неё задрожали руки.

Квартира была почти пустой. Диван, телевизор, стол, два стула, на подоконнике алоэ в горшке. На стене одна фотография, Варя с ракушкой на фоне моря, в рамке. Балконная дверь была открыта, и с улицы тянуло тёплым сентябрьским воздухом и чем то жареным, видно кто-то что-то готовил.

Стас открыл вино. Красное, полусладкое, какое она пила когда-то, когда ей было двадцать четыре и она думала, что это вкусно. Налил ей и себе. Они сидели на диване, и между ними было расстояние в одну ладонь.

Он говорил что-то про соседей. Она не слушала. Она смотрела только на его руки на бокале. На светлые волоски на запястье. На часы, те самые, которые она подарила ему на двадцать пятый день рождения, с синим циферблатом. Он их не выбросил. Он их носил.

Потом он поставил бокал.

Потом поцеловал её в висок.

Он всегда целовал её сначала в висок. Она забыла об этом, а тело не забыло. Тело вспомнило раньше, чем голова, мгновенно, как вспоминает мелодию, которую слушала сто раз. Висок, потом скула, угол губ. Потом губы. Медленно, неторопливо, словно у них впереди вся ночь и вся жизнь. От него пахло вином и тем же одеколоном.

Инна закрыла глаза.

Его рука легла ей на спину и нашла застёжку лифчика через футболку. Одним движением, двумя пальцами, как раньше. Он всегда гордился этим и смеялся: «Видишь, я профессионал». Застёжка расстегнулась. Его ладонь скользнула под футболку, по голой спине, тёплая, знакомая, и Инна почувствовала, как по коже бегут мурашки. От поясницы вверх, к лопаткам.

Он раздевал её не спеша. Футболку через голову. Лифчик, соскользнувший с плеч. Он не отрывал от неё глаз, и в них было то, что она видела когда-то давно, в первый год, тогда, когда ещё всё было хорошо. Нежность. Желание. Узнавание.

— Ты красивая, — сказал он. — Ты знаешь?

Она не ответила. Она потянулась к его рубашке и стала расстёгивать пуговицы, одну за другой, и пальцы у неё не дрожали. Его грудь, широкая, мягкая, с тёмной дорожкой волос вниз. Его плечи. Она помнила их. Помнила, как засыпала на этом плече.

Он уложил её на диван. Медленно, бережно, как кладут что-то хрупкое. Целовал шею и ключицы, потом грудь. Его губы были тёплыми, влажными от вина. Она выгнулась навстречу, сама не заметив. Тело отвечало. Тело хотело. После двух лет, после всего, после «Подвала» и чужой кухни, после роддома и бессонных ночей, тело вдруг вспомнило, что оно не только для того, чтобы кормить, носить, качать, вставать в четыре утра. Что оно может просто чувствовать. Что ему может быть хорошо.

Ей было хорошо.

Она не стала врать себе. Ей было по-настоящему хорошо. Его руки знали, где её трогать. Он помнил. Помнил, что ей нравится, когда медленно ведут пальцами по внутренней стороне бедра. Помнил, что она вздрагивает, когда целуют за ухом. Помнил всё. Словно два года назад просто отложил её в сторону, а теперь взял снова, и она лежала там же, где он её оставил.

Его ладонь легла ей на живот. Внизу, у самой резинки джинсов, где после Вани осталась тонкая серебристая полоска растяжки, почти незаметная, похожая на след от ногтя. Инна замерла. Она ждала, что он почувствует её пальцами. Что остановится и спросит. Это была её полоска, её год. Её Ваня, её роддом, её четыре десять утра.

Он не заметил. Ладонь скользнула дальше, к пуговице джинсов, расстегнула её.

Инна лежала с закрытыми глазами. Свет фонаря с улицы падал на потолок жёлтым пятном, и в этом пятне качались тени от листьев. Она чувствовала его тяжесть, знакомую, тёплую и уютную. Его дыхание у своего уха. Его руки. Она почти растворялась. Как растворялась всегда. Как растворялась с ним два года, три года, тогда, когда ещё была его невестой. Становилась мягкой, послушной, удобной. Ничьей. Его.

Он стягивал с неё джинсы и целовал колени.

Потом поднялся над ней, лёг сверху, тяжело, горячо, поцеловал её в шею, под ухом, и прошептал туда, в шею, с нежностью, с любовью, без всякой злости, тем самым шёпотом, которым шептал когда-то в маршрутке:

— С тобой легко, Инн. Как раньше.

Инна открыла глаза.

Пятно света на потолке. Тени листьев. Варя с ракушкой на стене.

С тобой легко. Ты удобная, Инн. С тобой легко. Только тебя самой нету.

Она положила ладонь ему на грудь. Не оттолкнула. Просто положила, раскрытую, и надавила. Совсем чуть-чуть.

Он замер.

— Нет, — сказала Инна.

Он поднял голову. Растерянно, не понимая.

— Инн?

— Нет, — сказала она. — Не как раньше.

Её голос был спокойным. Ровным. Она сама удивилась, какой он спокойный. Ни слёз, ни дрожи, ни крика. Просто «нет». Короткое, тихое, как щелчок выключателя.

Первое «нет», которое она сказала в постели. За двадцать семь лет. Ни Стасу тогда. Ни Кириллу Андреевичу на столе. Ни Максу, ни Гоше, ни Тимуру, ни тому мальчику с кастрюлей. Ни разу. Ни одному. Она всегда говорила «да». Или молчала, что было тем же «да». Она приходила, раздевалась, ложилась и растворялась, и это называлось у неё «быть нужной». А теперь она сказала «нет».

И небо не упало. И диван не провалился. И она не исчезла.

Стас отодвинулся. Сел на край дивана, спиной к ней, тяжело дыша. Она полежала ещё секунду и встала.

Она одевалась не спеша. Не так, как одевалась тогда, на чужой лестнице, под голой лампочкой, на мокрое тело, путаясь в застёжках. Спокойно. Лифчик, она застегнула его сама, двумя руками, за спиной. Потом футболку и джинсы, пуговицу. Она не извинялась и не плакала. Она подняла с пола свою сумку и пошла в прихожую.

Стас догнал её у двери. Рубашка расстёгнута, лицо красное, волосы растрёпаны. Он стоял в проёме комнаты, пока она надевала кеды, и она видела, как на его лице одно сменяется другим, быстро, как кадры. Сначала растерянность, потом обида и непонимание, а следом злость. Мальчишеская, жалкая, та самая, которую Инна однажды уже видела на другом лице, у кофемашины в «Линии», когда весь отдел смеялся, а человек с седыми висками не понимал над чем.

— Ты чего? — сказал Стас. — Инн. Ты чего?

Она завязывала шнурок.

— Я ж тебе всё… — Он развёл руками, рубашка распахнулась. — Я ж к тебе по-человечески. С цветами. С предложением. С чужим ребёнком тебя беру, а ты…

Она выпрямилась.

— С чужим, — сказала Инна.

— Ну а с каким? Он мне что, родной? — Стас осёкся, но было поздно. Он и сам услышал. — Я не то хотел…

— Ты то хотел.

Она взялась за ручку двери. Он шагнул к ней, быстро, и она подумала, что он схватит её за руку, как когда-то хватал за руку другой. Он не схватил. Он остановился в шаге. Лицо у него было белым, только на скулах горели два красных пятна.

— Думаешь, ты кому-то нужна такая? — сказал он.

Голос у него стал низким, сдавленным, он говорил сквозь зубы.

— Думаешь, я не знаю? Я видел, Инн. Мне тётка твоя, Галя, ещё зимой прислала. Переслала, чтобы я знал, от чего меня Бог уберёг. Я смотрел. — Он сглотнул. — Полгорода видело. Полгорода, Инн. А я всё равно пришёл. С розами. Думал, ладно, было и было, мало ли, с кем не бывает. Думал, я тебя оттуда… А ты мне «нет». Мне.

Инна стояла у двери. Ручка была холодной под ладонью.

Значит, Галя. Тётя Галя из Сызрани. Которая на поминках отца выпила лишнего и плакала громче всех. Которая два года назад купила билет на свадьбу. Которой мама позвонила в воскресенье: «Галь, ты не поверишь». Значит, тётя Галя видела. И переслала. Значит, это видела вся Сызрань. Значит, мама…

Нет. Мама не видела. Мама бы не смогла молчать. Мама бы…

Она не стала додумывать.

Злость с его лица уже уходила, оставляя что-то другое, усталое, почти жалобное, и от этого было ещё хуже. Он провёл ладонью по лицу, как тогда, на скамейке, когда по щеке катилась слеза.

— Ладно, — сказал он тише. — Ладно. Я не то. Извини. Я не хотел… Просто ты подумай, Инн. Ты подумай.

Он помолчал и добавил совсем тихо, почти заботливо, тем голосом, каким, наверное, говорил с Варей, когда она падала и разбивала коленку:

— Ребёнок больной. А ты одна. Мама у тебя старая уже. Денег нет. Работы толком нет. Мало ли кто чего решит. Мало ли кто чего про тебя подумает. Я ж о вас забочусь.

Инна открыла дверь.

— Спокойной ночи, Стас, — сказала она.

Дверь за ней закрылась тихо. Инна придержала её рукой до самого щелчка.

Лифт не работал. Она пошла пешком, с девятого этажа, по лестнице, которая пахла свежей краской и чужими ужинами. Шла и считала ступени. Как тогда, почти два года назад, на другой лестнице, с шубой, на мокрое тело. Считала, чтобы не думать.

Десять. Двадцать. Пролёт. Ещё пролёт.

Она не плакала. Внутри было пусто и звонко, как в банке из-под огурцов, из которой вынули розы.

Девятый этаж. Восьмой. Седьмой.

«Я видел. Полгорода видело».

Шестой.

«Ребёнок больной. А ты одна».

На третьем этаже она остановилась. Взялась за перила. Перила были холодные, крашенные зелёной масляной краской, и под пальцами чувствовались толстые наплывы, ещё не стёртые ничьими руками.

«Мало ли кто чего решит».

Она повторила это шёпотом, его голосом, мягко, с ласковым нажимом на «мало ли». Шёпот отскочил от крашеной стены и вернулся чужим. Так в больнице говорили «ничего страшного, мамочка», когда уже несли бумаги на подпись.

Этажом ниже щёлкнул замок. Из двери выглянула женщина в халате, с мусорным пакетом, посмотрела на Инну, на её руку на перилах.

— Лифт опять, что ли?

— Опять, — сказала Инна.

— Третий раз за неделю. — Женщина вздохнула, поставила пакет у двери, чтобы завтра вынести, и вдруг пригляделась. — Вам плохо, девушка? Воды дать?

— Нет. Спасибо. Я просто считаю.

Женщина помедлила, кивнула, как кивают пьяным и сумасшедшим, и закрыла дверь. Замок щёлкнул дважды.

Она пошла вниз быстрее, через ступеньку, и до самого первого этажа ни разу не оглянулась.


344   24492  82  Рейтинг +10 [13]
В избранное
  • Пожаловаться на рассказ

    * Поле обязательное к заполнению

Оцените этот рассказ: 130

Медь
130
Последние оценки: домовенок 10 Drmrvyid 10 Maikl_2026 10 Сергей 77 Б 10 Белые чернила 10 Avar 10 ananan 10 Alonso 10 Ветал Фартовый 10 Truten77 10 Samson0ff 10 nik21 10 Darck_fox 10
Комментарии 5
  • Samson0ff
    21.11.2026 08:48

    Стас конкретный долботряс... В благодетеля решил сыграть. Правильно, что ушла. Лучше уж одной, чем с таким, который рано или поздно начнет вот такое регулярно выговаривать. Сильная глава.👍

    Ответить 4

  • Valeru65
    21.11.2026 09:46
    Да. Вы правы. Предавший один раз, передаст ещё... Для Стаса Инна просто,, удобная"...

    Ответить 1

  • Alonso
    МужчинаОнлайн Alonso 573
    21.11.2026 09:36
    Как всегда - много образных сравнений, очень метких и пронзительных,до слёз 👍.

    "...прошлое тихо щёлкает и встаёт на место. Как батарейка, которую вынули из машинки, а потом вставили обратно...".
    "Она носила в себе этот образ, как носят камень, привыкла к его тяжести и даже научилась на нём стоять...",
    "Не от злости. От того, что всё повторялось, как на заезженной пластинке, игла соскакивает, её снова ставят на то же место, снова та же музыка, снова тот же треск...",
    "Это было почти впору. Как старое платье, которое два года провисело в шкафу. Примеряешь, а оно садится, и ты удивляешься: надо же. Только где-то жмёт. Где-то под мышкой. Не понять где...",
    "Внутри было пусто и звонко, как в банке из-под огурцов, из которой вынули розы...".
    Очень сильно цепляют такие вроде бы мелочи
    👍.

    Ответить 3

  • Valeru65
    21.11.2026 09:53
    Автор молодец!!! Умеет держать своих читателей на грани эмоций... 👍👌

    Ответить 4

  • Drmrvyid
    21.11.2026 10:24
    Стас идёт нахуй. Я уже писал.
    К такому назад нельзя никак - мудак редкостный. Наверняка жене изменял, за это и стал "дядей". Или что похуже.

    Егор похоже как Инна ранее? "Удобный что аж бесит"? Пока не понятно.

    Нику "сжечь" бы.

    Ответить 2

Зарегистрируйтесь и оставьте комментарий

Последние рассказы автора JonVick

стрелкаЧАТ +230