В одном из галактических рукавов Млечного пути, на земной планете, на той её затемнённой стороне, которая отворачивалась сейчас от солнца, на русской кровати два тела разжигались друг на друга, нимало не впечатляя этим вселенную. И тела-то были крохотные, и притяжение их друг к другу отнюдь не сгущало материю и не умело возжечь нормальную термоядерную реакцию, и не способно было запустить ровное и красивое вращение по орбите одного вокруг другого. Жар обоих тел не мог вырваться наружу, пролиться великолепной лавой, засверкать излучающим огнём. Их неловкие сжатия и разжатия, микроскопические проникновения и смешные облизывания не создавали ничего нового для вселенной, которая начинала уж стареть и подумывала об энтропии.

Все эти крупицы, недолговечные и неприспособленные к излучению, упрямо и хаотично ползали по застывшей поверхности планеты, медленно изменяя её. Их существование, и без того мгновенное, было дополнительно раздроблено на участки земной поверхности и на вздорные «вчера», «сегодня» и «завтра», как будто смена освещённых и затемнённых сторон планеты могла бы что-то означать за пределами солнечной системы.

Но зато они изобрели воскресение, сбежав тем самым от вселенского будущего, обеспечив себе гарантированную вечность, и это была убедительная и внушительная победа, и потому вселенная уважительно терпела их.

На горячих простынях старший обнимал младшего. Большой город затих, из открытого окна лениво лился душный и влажный воздух, иногда пробегал сквозняк, и тогда в квартиру из-за реки проникал пряный запах с хлебозавода, туманя голову и сбивая мысли.

— Саша, Сашенька, - шептал дюжий Владимир Всеволодович, умеряя свои бицепсы, чтобы не закружить Сашу, как пушинку, и всё гладил и гладил сашино гладкое смуглое тело с двумя маленькими незагоревшими треугольниками — один над ягодицами, один в паху.

Саша стонал, зажмурив подведённые глаза. По его коже волнами пробегали мурашки, томление нарастало, он потягивался, выгибался, непроизвольно разводил бёдра перед Владимиром, теряя стыд и управление своими чувствами.

Владимир по-военному ловко перевернулся, навис над Сашей, отвёл длинную иссиня-чёрную прядь и поцеловал его. Саша тотчас прижался к нему, вздрогнув от щекотания волосатой груди, приоткрыл вишнёвые губы, засосал поцелуй вместе с языком, а потом тонкими пальцами своими скользнул вниз, отыскал мощный твёрдый хуй Владимира и тронул его, обхватил и сжал.

Огненная залупа неистово вырывалась из пальцев мальчика, но он сдерживал её, словно быка за кольцо в носу. Владимир ухнул, упёрся боком о постель и притянул Сашу к себе спиной, обнял его груди, не переставая целоваться.

Прямо над его сердцем порхала лопатка мальчика, перебиравшего своими дерзкими дразнящими пальчиками, а сам он всё нырял и нырял языком в вишнёвый рот, наполняя обе горсти нежным цветением и нежным отвердением.

У Саши свело шею от поцелуев вполоборота, соски его и писька встали. Очередная сладостная волна накатила на него, и он сильно выгнулся, простонав, не в силах управлять своим телом, убегая губами, скользнув щекой по щеке Владимира, рассыпая пудру.

Владимиров хуй, освободившись, упёрся меж ягодиц мальчика, вне себя прогнувшегося и разведшего бёдра.

Никакого другого действия обоим не оставалось, как одному войти в другого.

И Саша был взят, осторожно, медленно, но твёрдо и неуклонно. Несмотря на то, что во время объятий его дырочка успела увлажниться, мальчик сжал зубы от боли. Пронзённый, он мгновения, показавшиеся ему вечностью, прислушивался к своему телу, пока оно не заявило о капитуляции. Новая власть начала движение, рассылая свои строгие указы во все стороны, требуя подчинения и содействия, а грубый командир всё оказывал и оказывал давление, настойчиво пробиваясь и пробиваясь проторенной тропой к пьянящему пенящемуся Лукоморью.

Владимир Всеволодович ебал Сашу, обняв его за груди, и прислушивался к его всхлипываниям, чтобы убедиться в удовлетворении мальчика.

Это было правдой; Саша разом опьянел, голова его затуманилась, он ахал от наслаждения и подмахивал, позабыв про стыд.

Между его ягодиц мало-помалу набух, расцвёл и развернул свои сладостные лепестки алый цветок. Владимир довольно вынырнул из него, блестя его прозрачными соками, и скомандовал:

— На спинку!

Саша стремглав повернулся, лёг на спину и, по-заячьи разведя ноги, держал их за пятки. Он затаил дыхание, длинные ресницы его трепетали.

Владимир, пикируя, как орёл на Ганимеда, навалился на Сашу, вновь заправил и продолжил биение, глядя в голубые глаза мальчика. Оба улыбнулись было друг другу, но вскоре мучительно-сладкая ебля захватила их, их взгляды обратились внутрь.

Саша стонал, на его лоб стекал пот, краски на лице поплыли акварелью, тушь потекла от слёз, а всю помаду съел Владимир уже давно. Пятки мальчика доверчиво подрагивали на плечах Владимира в такт мощным толчкам. Эти удары расстреливали и расстреливали внутри что-то близкое и приятное, и сладкое счастье казалось совсем рядом.

Саша закатил глаза от наслаждения, рот его приоткрылся, с языка капала сверкающая слюна. Дыхание Владимира участилось, он провёл пальцем по разбухшей сашиной письке раз, и другой, и вдруг мальчик, крепко обняв его за шею руками и неистово скрестив щиколотки у него за спиной, вскрикнул, задрожал всем телом и брызнул перламутровой струйкой себе на живот, чувствуя одновременно, как старший хуй заливает его изнутри горячей жидкостью.

Они лежали обнявшись в мареве белой ночи, чёрная голова к русой, остывая, ловя послевкусие, пока Саша с сожалением не оторвал голову от бицепса Владимира и, чмокнув его в щёку, убежал в ванную подмываться.

Уже вытираясь полотенцем, Саша заметил на крючке военную майку зелёного цвета, которую Владимир не бросил в корзину для белья. Саша обнюхал её, втягивая ноздри, как ищейка, и надел. По размеру майка оказалась ему, как платье.

Он повертелся у зеркала, смывая макияж, и пошёл на цыпочках на кухню, где тихо звякал посудой и гудел автоматикой, не зажигая света.

Вернувшись в спальню, Саша тихо позвал:

— Владимир! Мир!

Владимир Всеволодович сонно отозвался. Саша сел на край постели.

— Я тебе коктейль принёс. Молоко и бананы, самое лёгкое, что у нас есть из продуктов.

— Ну давай. — Владимир принял высокий стакан, быстро выпил, перегнулся через Сашу и поставил пустой стакан на пол. — А ты чего оделся?

Он присмотрелся и захохотал.

— Не твой размер, Сашка!

Саша с сожалением стянул майку и подкатился к Владимиру, поёрзал, как кот, устраиваясь поудобней, и вскоре заснул.

Как ни старался Саша, подняться по утрам раньше Владимира ему не удавалось. Закалённый пехотинец, тот был сделан словно из железа, просыпался без будильника и через миг был готов хоть в бой. Саша услышал сквозь сон босые шаги Владимира и, не открывая глаз, нежился ещё пару минут, после чего сполз-таки с кровати на пол и ещё минуту зажмурившись стоял неподвижно на коленях, уткнувшись лицом в подушку. Потом выпрямился, открыл глаза и побрёл в ванную, по пути налетев на напевающего Владимира. Владимир его обнял, нежно приподнял и внёс в ванную, поставил под лейку прохладного душа и пошёл одеваться.

Выскочив из душа, мальчик быстро вытерся, надел футболку, а потом узкие трусы, оставляющие ягодицы открытыми, и помчался на кухню варить овсянку.

Они сидели чинно за столом и завтракали. Саша, как всегда, не отрываясь разглядывал молодцеватую форму Владимира Всеволодовича и бесконечно пересчитывал звёзды у него на погонах, пока тот вопросительно не посмотрел на Сашу.

— Мир, ты сегодня в штаб или в поле? — сказал мальчик краснея.

— В поле. Но обед мне всё-таки собери.

— Да сегодня ж тридцать градусов жары обещали! Не донесёшь.

Владимир подумал и ответил, взбив ладонью Саше волосы:

— Хорошо, давай тогда только курицу и гарнир. Я их в переносной холодильник, должны уцелеть.

Стоя с сумкой в прихожей, Владимир делал вид, что проверяет чистоту бритья у зеркала, а сам исподволь следил за Сашей, который надушился, затянул волосы на макушке в хвост, надел свои широченные парусиновые штаны, завязал шнурки на кроссовках и схватил рюкзак, двигаясь к двери.

Тогда Владимир деланно хлопнул себя по карману, проверяя, на месте ли телефон. Саша тотчас хлопнул себя по карману тоже и победно улыбнулся. Они вышли на лестницу.

— Саша, подвезти тебя? — сказал Владимир на ступеньках подъезда, засыпанных тополиным пухом.

— Нет, спасибо, - солидно отвечал Саша, - Мне транспортные расходы фирма оплачивает.

— Ладно, - прищурился Владимир Всеволодович и добавил, - Воду пить захватил?

— Нет, я газировку куплю где-нибудь в городе.

— Боец, кто же утоляет жажду газировкой? В ней сахара немеряно, а при жажде, наоборот, соль нужна. Прими всеоружие, - Владимир вытащил из сумки бутылку с кавказской минеральной водой.

— А у тебя-то самого есть, Мир? — спросил Саша, с сомнением вертя бутылку.

— Так точно.

Владимир заметил загоревшиеся глаза Саши и почувствовал, что мальчишка борется с желанием прыгнуть ему на шею и поцеловать. Он грубовато распрощался с Сашей, но, сев за руль и уже выехав за кольцевую дорогу, всё ещё улыбался своим мыслям.

Саша добежал до станции метро, вскочил в заполненный служащими людьми вагон и, прислонившись спиной к переборке раёшного места у дверей, дремал, воображая невероятные сцены будущей жизни с Владимиром Всеволодовичем, пока не объявили нужную станцию. С сожалением покидая фантастические декорации войны с роботами, на фоне которых Саша, самоотверженно гоняя на луноходе, врывался на космическую базу роботов и освобождал взятого в плен Владимира, но их финальный поцелуй обрывался выстрелом из лазера главного робота-злодея, который целился во Владимира, а попадал в Сашу, героически прикрывшего его собой, - Саша порхнул ресницами и повернулся к двери.

— Девушка, выходите сейчас? — услышал он над ухом тон учительницы и недовольно поморщился, поняв, что обращаются к нему.

— Да, - ответил он, привычно перебирая доступные грамматические конструкции пола в русском языке, - Не даром же я здесь стоял.

— Нечего умничать, молодой человек. Приезжают тут...

Двери открылись, и Саша не оборачиваясь поспешил к текущей вверх лестнице. Неожиданно на одну ступеньку с ним встал Макс, которого на сашиной работе все звали Маркс, и весело провозгласил:

— Скажи-ка дядя, ведь не даром

Москва, спалённая пожаром!

Саша рассмеялся и поздоровался, а Макс сказал, что случайно оказался рядом и что необязательно обращать внимание на каждую реплику в метро, тем более тётя, скорее всего, и сама в Питере приезжая.

Макс был выше ростом и старше на год; видимо, поэтому он следил за модой не так ревниво, как Саша, и не так строго соблюдал молодёжную униформу.

Саша чувствовал себя неловко оттого, что Макс стал свидетелем его унижения, но тот вёл себя хотя и резковато, но с теплом, как если бы был старшим братом. Кроме того, Макс удивительно быстро и естественно перевёл разговор на отличия между материализмом и идеализмом, спрашивая серьёзно:

— Вот для тебя что первично: бытие или сознание?

— Я, Макс, не знаю, - отвечал Саша. — Я, наверное, не философ.

— А романтик-мечтатель, - подхватил Макс, подмигивая.

Саша покраснел и сказал:

— Ты наверняка материалист. Материалисты утверждаются за счёт опровержения идеалистов, соответственно и идеалисты определяют себя через отрицание материалистов. Но когда вы сделаете свою революцию и разгоните идеалистов, как вы тогда докажете, что вы материалисты, если вам не с кем будет сравнивать себя?

Макс засмеялся и тронул плечо Саши:

— Да зачем в коммунизме идеалисты! Но насчёт революции мне понравилось. Как ты думаешь, если у нас на буржуазном предприятии будет создан пролетарский профсоюз?

— Профсоюз курьеров? — переспросил Саша, - А мы точно — пролетариат?

Макс пустился в объяснения, и Саша почувствовал свою слабость в политэкономии. Вместе с тем Саше казалось логичным, что люди с общими занятиями объединяются, и он сказал об этом Максу, а потом, волнуясь, спросил:

— Слушай, а у военных может быть профсоюз?

По объяснениям Макса выходило, что нет, и Саша успокоил себя, что, вступив в профсоюз курьеров, он не окажется отделённым от Владимира Всеволодовича.

«Но если бы Маркс это допускал, то я бы, конечно, лучше вступил в профсоюз солдат», думал Саша, выходя из метро вслед за Максом, который рассказывал о своих организационных планах.

Они пошли по узкому тротуару между тополей. Обочины белели от пуха. Всюду тянулись пустыри, заросшие высоким разнотравьем. Солнце начинало припекать. Появились первые столетние здания из красного кирпича, за ними длинные корпуса, а за забором в глубине двора - пристройки 20 века, и, наконец, высокая красная кирпичная труба — это был известный некогда завод. Вместе с исчезновением советской власти здесь исчезли и рабочие. Помещения в верхних этажах теперь переименовали в офисы, и там роилась нарядная и заносчивая молодёжь, а в цоколе устроили разные склады, там по преимуществу сновали усталые юноши, не так вычурно одетые и более похожие на прежний пролетариат.

— Только уговор, о профсоюзе пока капиталистам ни слова, - сказал Макс, прямо глядя своими серыми глазами, а потом его окликнули у подвала, и он, извинившись, смахнул со лба сбившуюся чёлку и поспешил общаться с массами, и это общение давалось ему по виду гораздо легче, чем Саше.

Саша направился к капиталистам. Собственно, это была девушка с короткой стрижкой, на несколько лет старше, которая именовалась менеджером, сидела за большим столом в просторном зале и раздавала по утрам всем мальчикам-курьерам маршрутные листки с заданием на день. Звали её Марина.

— Марин, меня по вчерашнему маршруту поставь, пожалуйста!

— Марин, из офисов звонили, хотят меня в их распоряжение на весь день!

— Марин, можно мне сегодня на Московский?

Так галдели мальчики, плотно обступив стол менеджера.

Саша сел в углу на стул и ждал, пока последний разгорячённый и разрумяненный счастливчик, размахивая белым листком, не выбежал из зала.

— Синеок, а ты чего не подходишь? — подняла глаза Марина на подошедшего Сашу.

Саша не нашёлся, что ответить на столь парадоксальный вопрос и только удивлённо смотрел Марине в лицо, отмечая, что она совершенно не пользуется косметикой. «Тени бы ей точно подошли, скажем, сиреневые, совсем чуть-чуть, а в помещении на непрямом свету хорошо бы смотрелось.»

— Может, тебе надо поработать над мотивацией? — задумчиво протянула Марина. — А? Что скажешь, Александр, а? Неужели тебе не хочется работать по офисам, а? А, Александр? Александр, а?

Она засмеялась. Её «а» сливалось с сашиным именем, придавая ему совсем другой род. Заметив, что мальчик это осознал, Марина начала напевать не сводя с него глаз:

— Александра, Александра, этот город наш с тобою...

Устав от её взгляда, Саша опустил глаза. Марина была одета в футболку и парусиновые штаны. Она быстро клацала по другую сторону от экрана, потом зажужжала аппаратура, и Марина протянула тёплый лист бумаги с маршрутами. Саша взялся за него, сказав «спасибо», но Марина лист не выпустила, произнеся:

— Поедешь сегодня на Глухоозёрское шоссе. Всю промзону пешком обойдёшь мне. Всё понял?

— Хорошо, - сказал Саша, не совсем представляя, как ему реагировать на такое странное поведение менеджера.

— Я спрашиваю, не хорошо или плохо; я спрашиваю, понял ли ты.

Саша смотрел в её глаза и не понимал ничего кроме страха и трепета. Он вновь устало отвёл взгляд, отчего к нему вернулась способность размышлять, и он подумал, что, вероятно, Марина именно это и имеет в виду: понял ли он её страх.

— Понял, - сказал тогда Саша, и Марина выпустила лист.

Он растерянно повернулся и чуть не налетел на мальчика с красиво выбритым затылком и висками, неслышно подобравшегося к столу начальницы и мелодичным голосом уже начинавшего провозглашать «формулу Марин».

Саша спустился на склад и усталые юноши выложили ему на стойку гору маленьких коробок и стопку документов, рассованных по прозрачным обложкам. Саша быстро перерыл гору, сверяя числа на каждом пакете с числами в маршрутном листе, и, педантично уложив все вещи в свой рюкзак, выбежал на улицу.

Он шагал мимо пустыря с кустами шиповника, пронзёнными насквозь высокими стеблями мятлика, и утирал набежавшую слезинку, когда услышал сзади топот:

— Синеок! Саша, подожди!

Это был мальчик с выбритыми висками.

— Ты на метро? На «Елизаровскую»? Мне на синюю ветку, нам по пути, поехали! А на Маринку внимания не обращай, она в целом нормальная, просто система такая, - тараторил он.

— Да я не обращаю, - сказал Саша.

— Не обращаешь внимания на Марину? Может, ты голубой?

Саша наконец вспомнил, что мальчика зовут Никита Арсеньев, и он ему ровесник. Он взглянул на Никиту: тот дружелюбно улыбался. Саша перевёл взгляд выше и внезапно увидел в никитиных глазах не столько утешение, сколько понимание. «Что это у меня нынче чтение глаз какое-то нескончаемое, постижение человеческих душ; всё это просто мiстично-космiчно-фантастично», подумал Саша.

— С мужиками-то всяко легче, - весело сказал Никита и сразу сменил тему, начав рассказывать анекдоты, и рассказывал их всю дорогу смеясь, пока Саша не вышел на своей станции.

Стало совсем жарко. Саша повернулся к солнцу спиной и рассмотрел разноцветную карту в своём телефонном аппарате. Нашёл ближайший нужный адрес и двинулся по раскалённой пустынной улице, с удовлетворением наблюдая, как красная стрелка на карте двинулась в том же направлении.

Вдоль домов, окрашенных в обычные петербургские цвета: красный, жёлтый, зелёный, синий, - ёжился шиповник и не только цвёл фиолетовыми цветками, но и алел плодами. Аромат его стелился по узким камерным проспектам, усиливаясь во влажном нагретом воздухе, и сладко дурманил чувства.

Прохожие встречались редко, автомобили от светофора к светофору сменяли тишину шорохом, прямые улицы просматривались в знойном мареве до горизонта, и каждая напоминала взлётную полосу, взмывая в синее небо.

Оставшись один, Саша оказался в оковах грусти, сердце сдавила тяжесть, он чувствовал себя, будто отравленный ядом. Он не пытался исследовать только что произошедшее нападение, он судорожно искал способы избавиться от яда, забыть унижение и делать вверенное ему дело.

Самое сложное было не думать о Марине и не ругать её, не придумывать для неё ответные слова на её оскорбления. В голове у Саши сами собою сочинялись целые выступления наподобие речей против Катилины. Он изнемогал, хотел перестать думать об этом, и не мог. Он шагал со стеснённым дыханием в груди и ненавидел себя.

Саша за свою жизнь уже успел узнать о себе, что есть некоторые девушки, которые по какой-то причине умеют и любят мучить его. По каким-то таинственным признакам они мгновенно распознавали Сашу и жалили его в совершенно разных обстоятельствах.

Саша не мог допустить, что во всех таких ситуациях его поведение было идеальным, и потому предпочитал считать виноватым себя. Но он никогда не находил в себе причины, по которой он должен бы быть виноват перед такими девушками; ведь с другими девушками общение складывалось в целом нормально. «Возможно, воспитание в моей семье, строгая мать, несложившиеся отношения с отцом», перечислял он пункты, вычитанные в книгах по психологии, и сам не заметил, как начал прислушиваться к своим чувствам в ущерб мыслям.

Шаг за шагом в теле Саши распространялось некое томление, как если бы противоядие от девушек всё же существовало, и оно каким-то таинственным образом вдруг снизошло на Сашу, излилось ему внутрь и теперь плескалось в нём, расходясь волнами по телу.

Саша слушал своё тело, пытаясь угадать, то ли это самое нисхождение, которое ему уже было знакомо по прежней жизни, когда долгие прогулки приводили его в состояние удивительного удовлетворения и были сравнимы только с оргазмом, который Саша познал позднее.

Да, это было оно. Коленные суставы Саши, до которых докатилась сладкая волна, заныли, набухая и расцветая, за ними расцвели в сладкой неге тазобедренные суставы, а после них и плечи. Всё остальное тело словно растаяло, Саша чувствовал свою прозрачность и своё единство с окружающим миром — он вдруг стал одновременно всем.

Ещё через несколько шагов перестали существовать и кости, и Саша ощутил весь восторг невесомости. Он, несмотря на то, что исправно делал шаг за шагом, в чувствах своих летел сквозь город.

Наступило опьянение. Каждый шаг был как глоток вина. Дома вдоль улиц качались и были очень милыми, деревья сверкали своей невероятной красотой, любовь наполнила сердце Саши до краёв и стала выливаться наружу. «Господи, какие красивые и милые все эти прохожие», думал Саша на ходу, «как хочется их любить и помочь им в чём-нибудь! Какие славные жители проживают на всех этажах, какие замечательные горожане едут в машинах!» Так, обретя вновь дар мыслить, но мыслить в любви, он дошёл в размышлениях и до Марины. Он поразился, как мог он ругаться на неё. Да ведь она хороший человек, в сущности. Возможно, её гнетёт что-нибудь, и оттого она так задевает. Её можно только пожалеть.

Саша испытывал радость оттого, что пришёл в себя, что вновь находится в мире со всеми. Нисхождение не кончалось. Сладостные волны расходились и расходились по телу.

Пьяный Саша отыскивал загадочные нужные дома, вплывал в заводские здания, звонил людям, передавал им коробки или документы, невпопад отвечал на их вопросы и вновь спешил улететь на улицу, засыпанную тополиным пухом.

Пошёл, вперемешку с солнцем, приморский дождь; Саша нехотя вытащил из рюкзака зонт, раскрыл его и дошагал до кафе. В кафе он заказал себе чай и сел у окна, достал свои бутерброды, которые состояли из кусков варёной курицы, обложенных хлебом, и пообедал. Страшно захотелось пить, Саша вспомнил про минеральную воду и выпил всю бутылку Владимира. Дождь перестал, зонт просох, Саша вышел из кафе и разнёс оставшиеся коробки по адресам.

Рюкзак его опустел, он поехал к Марине сдавать листок. Изучив его пристально, Марина отчеканила:

— Колешься или нюхаешь?

Вновь Саша не знал, что ответить, и молчал. Вошёл вдруг Маркс, будто стоял за дверью и ждал удобного момента.

— Интересная у вас беседа, - сказал он.

— Тебя забыла спросить, - ответила Марина и продолжила, обращаясь к Саше, - Ты мне казанской сиротой не прикидывайся! Если употребляешь наркотики, то давай увольняйся, пока я полицию не вызвала.

— А в чём проблема вызвать полицию сейчас? — сказал спокойно Макс. — По трудовому закону работодатель обязан указать причину при расторжении трудового договора с работником. Если у тебя, Марина, есть вопросы по наркотикам, то необходимо взять анализы и доказать свои предположения. А пока ты анализы не взяла, твои предположения остаются твоими личными фантазиями. Никакого отношения к рабочему процессу не имеющими.

Марина скривилась, её правое веко задёргалось, она произнесла угрожающе:

— Смотри, как бы руководство не узнало о твоём подпольном профсоюзе!

— Подпольный профсоюз? — удивился Макс, - Разве такие бывают? Впрочем, давай с тобой прямо сейчас поднимемся к руководству и обсудим как твои вопросы по профсоюзу, так и твои вопросы по наркотикам. Уверен, Аркадию Павловичу будет интересно побеседовать также и о списанных компьютерах ООО «Либерия».

Марина вздрогнула и с ненавистью посмотрела на Макса.

— Пошли вон отсюда оба из моего кабинета!

Макс обнял Сашу за плечи, и они вышли из зала. Во дворе Макс повернул Сашу к свету и рассмотрел его.

— Да уж, выражение лица у тебя, мой юный друг, словно экстаз святой Терезы. Не буду спрашивать, с кем ты там встречался, но лучше тебе после свиданий вначале входить в умывальник и умываться холодной водой, прежде чем идти к Марине. — он улыбался.

— Да я не после свидания, - сказал Саша, - Это у меня природное. Спасибо тебе.

— Ладно. Я за классовую солидарность. Ты домой, поди? Мне ещё на складе нужно пообщаться с парнями.

Саша приехал в квартиру Владимира Всеволодовича усталый, но довольный. Он вытащил из холодильника мясо и засунул его в микроволновку размораживаться, а сам пошёл в душ. Пока мальчик поворачивался под прохладными струями, он обдумал и одежду себе на вечер, и гарнир; так что картошку чистить он сел, облачённый в пёстрый цветастый сарафан, повязанный поверх кухонным фартуком.

Саша грустил у окна в белых сумерках, соблазняясь ароматом из давно выключенной духовки, а Владимир всё не появлялся, не звонил и на звонки не отвечал.

Он провёл весь день в лесном гарнизоне, куда уехал ещё утром, простившись с Сашей.

Стройненький молоденький дежурный по контрольно-пропускному пункту, сашиного возраста, только не такой патлатый, звонко расспрашивал Владимира о целях, списал себе номер владимирова предписания, которое тот сам и оформил себе в соседнем отделе пару дней назад. Командующего подвёл к идее этой поездки сам Владимир путём несложных, но убедительных речей. Командующий выслушал, кивнул и приказал ему оформляться.

Дежурный переговорил по связи и показал Владимиру место на автостоянке.

— Товарищ сержант, а связь у Вас есть здесь по гарнизону?

— Так точно, товарищ подполковник.

И Владимир Всеволодович, связавшись с частью, назвался и ответил командиру, с которым прошёл некогда боевыми дорогами:

— Да зачем тебя проверять, Алексей Григорьевич! В прошлом месяце ведь уже была проверка, показатели уже все учтены. Нет, я в медчасти здесь пока побуду. Нет, несрочно. Нет, во второй половине дня.

Он вышел из здания КПП и пошёл по дорожке, вдыхая запах сосен, окружавших гарнизонные строения, и жмурясь от яркого солнца. Дело как будто было улажено: и цель поездки заявлена вслух, и людям лишних неудобств не прибавлено, и можно теперь сосредоточиться на том, для чего, собственно, Владимир и задумал это лихое, но одновременно и бравое предприятие.

Медчасть располагалась совсем неподалёку в одноэтажном домике, сильно вытянутом и заворачивающем за угол. На крыльце стоял военврач с обветренным лицом и майорскими погонами.

— В наш пионерлагерь, Владимир? — улыбнулся он, пожимая крепко руку и проводя того внутрь. — В штабе не сидится?

— Глеб, да какой там штаб! Наш с тобой штаб сам знаешь, где остался, на кавказских маршрутах, а всё нынешнее не особо и важно уже.

— Развеяться тебе надо, а то днюешь и ночуешь со своим командующим, - приговаривал ворчливо-дерзко майор по праву медслужбы заботиться о состоянии здоровья военнослужащих, открывая дверь в уютный кабинетик. — Тогда и важность в жизни появится.

Он сел за стол и, окружённый несколькими аппаратами, гляделся очень уместно и непробиваемо у окна с покачивающимися тёмно-зелёными хвойными ветками. Владимир тоже сел и достал из сумки разграфленный и заполненный разнообразным текстом лист:

— Вот этот трофейный документ я и хотел тебе показать.

Майор пробежал лист глазами и, по врачебной привычке давая себе паузу поразмыслить, как бы между прочим говорил Владимиру, а сам смотрел в текст:

— А к Алексею что ж, не пойдёшь?

— Нет. Зачем отвлекать человека от дела? Он, в отличие от нас, с полигона не вылезает со своей артиллерией.

— Отличие... отличие, - повторил Глеб, всё ещё размышляя, потом посмотрел Владимиру в лицо, - А что же ты хочешь от меня?

— Да вот, может, скажешь мне пару слов по здоровью этого человека, что в листке тут.

— Да тут же по-украински всё, - медлил врач.

— Ну не всё, - опираясь локтем о стол, сказал Владимир, - Только бланк, а сам текст по-русски же. Только я ни черта понять не могу в этом русском языке с вашими медицинскими понятиями! Помоги, Глеб, разобраться.

— В сущности, вполне здоровый человек, как я вижу из описания, - сцепил военврач руки перед собой.

— Здоровый-то да... - Владимир чувствовал, что теряет хладнокровие, - Но ведь там написано про перенесённую операцию из-за отслоения сетчатки!

— Так это офтальмология, мой друг. Я в ней не особо силён. — Глеб внимательно смотрел на Владимира, и было непонятно, обычный ли это взгляд участливого врача на посетителя или взгляд изучающий, анализирующий и добавляющий в классификацию. — Впрочем, что ж. Каков возраст?

— Что? Ах, возраст! Возраст призывной, восемнадцать, - сказал Владимир и тотчас разволновался, зачем он упомянул про призыв.

— Ну вот что. Я сейчас поконсультируюсь, а ты подожди пока. Наберись терпения.

И Глеб заложил листок в один из аппаратов, под тихий гул нажимал кнопки у себя на столе, ладя что-то на своём экране, потом вышел ненадолго из кабинета, потом вернулся и снова печатал некие речи, что-то нашёптывая еле слышно. Потом достал с полки справочник. Полистал, почитал. Потом снова долго перепечатывался с кем-то. Сказал, наконец:

— Конечно, этого парня ни один добросовестный военком в армию не возьмёт с такой историей. Ни один добросовестный. А недобросовестный возьмёт. И тут вновь ситуация такова: операция, судя по записям, прошла успешно, наблюдался он достаточно. Пусть изредка наблюдается ещё. Организм молодой, ничего особенного я не вижу. Однако сильных и резких нагрузок избегать однозначно. Иначе во второй раз можно и зрение потерять.

От глебовых слов весь жар, всё волнение Владимира как рукой сняло, и он вытянул ноги, прислоняясь к стене затылком. Он вспомнил, как Саша рассказывал ему о своём желании стать мужественным и добиться службы в армии, после того как он не прошёл медкомиссию в своём далёком приморском родном городе.

— Так слушай, а нагрузки-то эти... - протянул Владимир, - Это что ж, и ебаться нельзя? И с армией я не понял. Так можно ему или нельзя в армию?

— Ебаться можно, - серьёзно ответил Глеб. — А в армию он хочет, что ли? Я думал, ты откосить его собрался.

— Нет, наоборот. Хочет как раз.

— Сложный случай, - задумался Глеб; потом сказал, - Опасно, Володя. Прыгнет он неудачно с брони на землю, сетчатка опять отскочит у него — кто его там будет оперировать посреди манёвров? А это надо быстро делать, в течение суток, иначе слепота. Но если это наш человек, знаешь, и ему по-другому нельзя, - пусть идёт. Родственник?

— Что? Ах, да... Родная душа. Хорошо, спасибо тебе. Можно как-то понять, что этот, как его, рецидив наступил? — промолвил Владимир, отмечая с неудовольствием и удовольствием, что набрался у Саши его звонких словечек и повторяет их. «Этот, как его».

— Яркие вспышки в глазах. Мерцание, помехи, сужение зрения, вообще всё необычное. Ноги в руки и на операцию сразу. Давай, что ли, водки выпьем, утомил ты меня. — улыбнулся Глеб.

Владимир вытащил из сумки бутылку, которая сразу же запотела.

— Ого! — дотронулся до холодного стекла военврач. — Но не здесь; пошли, покажу тебе нашу автоматику и приборы. А! За закуской надо мне послать.

Они пошли в самый конец коридора, где за поворотом Глеб открыл ключом дверь, за которой и правда стояли упакованные приборы, загораживая просторное помещение.

Они сидели на ящиках, и врач разливал по гранёным стаканам водку, когда в дверь постучали. Владимир вопросительно уставился на Глеба, готовый к самым безбашенным деяниям от мгновенного проглатывания водки и упрятывания стаканов и бутылки с выпрыгиванием в окно до молодцеватого доклада министру обороны. Но Глеб, укоризненно посмотрев, открыл дверь и впустил лейтенанта медицинской службы с судками в руках.

Тот как ни в чём не бывало поставил кастрюльки на самый высокий ящик, безучастно произнёс «здравия желаю, товарищ подполковник, разрешите присутствовать?» и ответил на несколько вопросов майора, после чего предупредительно повернулся к Владимиру.

— Спасибо Вам, товарищ лейтенант, можете идти, - сказал тогда Владимир Всеволодович.

— Ух, Володя, что за уху тут готовят, ты себе представить не можешь в своём штабе! — восклицал Глеб, шаркая ложкой по судку и с наслаждением проглатывая ослепительно-белую рыбью плоть.

Владимир тоже подвинул себе кастрюлю и, отведав навар, понял, что съест её всю. Потом вспомнил, что Глеб всегда отличался прирождённой крестьянской деликатностью, и потому распитие следовало брать в свои руки. Владимир поднял стакан. Глеб ждал и смотрел на него. Владимир сказал:

— За себя и за того парня!

Они выпили, стали нюхать хлеб. Ополовинили уху. Владимир думал, что если пообедать, да погулять по лесу, с одним стаканом водки внутри вполне можно потом и за руль сесть, но Глеб уверенно разлил по второй. Владимир поколебавшись согласился, потому что внешний мир не имел для него такого значения, какой имел мир, прожитый некогда в далёких горах вместе с Глебом и Алексеем, а также с теми, кто навечно выбыл из списков канцелярий земных штабов.

Военврач, привыкший потчевать компанию удивительными фактами из жизни человеческого организма, рассказывал про гормоны радости.

— Вот такая болезнь, скажем, как подагра. Избыток, я извиняюсь, мочевой кислоты в организме. Сбой такой. И вот в теле накапливаются соли этой кислоты, и эти места, обычно суставы либо на самом краю конечностей, пальцы ног, скажем, - болят. Регулярно происходит приступ, несколько дней продолжается очень сильная боль в пальце, потом исчезает до следующего приступа. Обезболивающего до сих пор не изобрели, лекарства без побочного эффекта - тоже. Диета только, но мало помогает, откровенно говоря. Так вот, словно некой компенсацией этих жестоких неудобств природа даровала подагрикам постоянное наслаждение. Мочевая кислота в крови чрезвычайно похожа по структуре на опиум. И действует на человека соответственно.

Он опрокинул себе в рот стакан и не пьянея продолжил:

— Или вот вбрасывается у нас в кровь дофамин, когда мы испытываем боль. Природный механизм, природное обезболивающее. Однако у некоторых это вбрасывание претерпевает сбой, и дофамин попадает в кровь, во-первых, чрезвычайно легко, а во-вторых, в гораздо больших количествах. На этом эффекте основан БДСМ, кстати. Ну, садо-мазохизм. Мы их за извращенцев держим, а они по-другому и жить не умеют, не могут отказаться от того, чтобы испытывать боль, потому что это им и доставляет полнейшее удовлетворение. Зачем им алкоголь или там наркотики, если у них в организме и так постоянная естественная пьянка?

Владимир двинул по полу ногой, задел сумку и вспомнил про курицу, вынул прозрачную коробку и поставил её на ящик, положил себе пару кусочков, а затем и гарнира, в опустевший судок. Глеб тоже полюбопытствовал, зачерпнул себе в судок ложкой, откусил курятины, заел рисом и блаженно зажмурился:

— Ого! Какая это красавица тебе так по-царски готовит? Холодная закуска получилась, а всё равно недурна, недурна.

— Рис по-индийски, - повторил Владимир сашино утреннее объявление.

Глеб погрозил ему пальцем:

— После таких обедов, мой дорогой, ты, как честный человек, обязан будешь жениться.

Владимир покраснел, но Глеб, ничего не замечая, уже болтал о политике.

— Россия — крестьянская страна, вот что у нас никак не поймут. Все революционеры служили в первую очередь крестьянству. Народовольцы, эсеры, все. Потом пришёл Ленин и ни с того ни с сего организовал большевиков вокруг пролетариата. Сколько того пролетариата в России! Песчинка! А вся советская власть пошла по пути ублажения рабочих. А крестьян обидели, крепко обидели. Только после Великой отечественной рабочих, наконец, стали задвигать, слава Богу. А крестьян — выдвигать. Деревенская проза, Шукшин. Но не это главное. Главное — это форма власти. Вот Ильин. У нас многие боятся фашизма. Как нам, дескать, строить фашизм, если мы с фашистами и воевали? Верно, воевали. И победили. Именно потому, что победили, мы можем и вводить у себя фашизм. Потому что фашизм — это для крестьян самое то. Для рабочих, конечно, большевистский социализм их выгоден, а для крестьян, для купцов фашизм — это как воздух. Либералов вон, само собой. Демократию эту всю империалистическую вон. Только социализм не для рабочих, а социализм для крестьян.

— Да фашизм ведь вроде - диктатура крупной буржуазии, - напрягая память, сказал Владимир.

— Да! — подхватил Глеб, вдохновенно сверкая глазами, - Зачем в России опять диктатура пролетариата? Хватит, покуражились. А так крупная буржуазия поделится с нами властью, а нам много и не надо. Придёт так вот украинский мальчик да возглавит русское народное движение. Фамилию себе справит истинно русскую, и заживём соседям-врагам на зависть, повоюем ещё, но с толком повоюем.

Владимир ошарашенно смотрел на Глеба. В это мгновение в дверь постучали, это пришёл Алексей Григорьевич, командир артбатальона.

Сдвинули ящики, достали ещё водки, и уже белой ночью Владимир затуманенным взглядом проплыл мимо таблички на двери «майор Пятериков Г.Ю.», мимо дежурного по КПП и ощутил себя на заднем сиденье своего движущегося автомобиля, за рулём которого непринуждённо сидел давешний лейтенант медицинской службы. Он заглушил двигатель у дома Владимира Всеволодовича, передал ему ключи, постоял на углу, с удивлением следя, как нетвёрдой, не целеустремлённой походкой подполковник пересекает двор и входит в подъезд, потом вызвал такси и поехал на свою петербургскую квартиру.

Владимир видел, причём отчётливо, что у него развязался шнурок на ботинке, но понимал, что ни в коем случае нельзя нагибаться и разбираться с узлом. Он так и шёл, уверенно, как Гагарин на доклад по красной дорожке.

Дома Владимир застыл как вкопанный, увидев, что на диване спит девушка в цветастом платье, протянув тонкие ноги. «Эт чё за девка!.. Ах да, это же Сашка! Сашка мой героический, маскарад мне устроил.»

Владимир рухнул на стул рядом и при неярком свете белой ночи уставился на сашино лицо, обрамлённое копной смоляных волос. Так он сидел довольно долго, пока его блуждающие и крутящиеся мысли не сосредоточились на том, что полагается что-то ведь сделать, что-то с непокрытыми ногами. «Что сделать? Ебать? Да нет вроде. Что-то другое, типа заботы, тепла, вот. Как мамка в детстве. А! Покрывало!» Владимир тяжело поднялся со стула и, качнувшись, схватил покрывало со спинки другого стула. Он стоял пошатываясь, расправив покрывало, и не мог вспомнить, как называется это действие. «Покрыть? Нет. Прикрыть? Тоже нет. Закрыть? Да ёб твою мать, как же говорится-то в таких случаях по-русски!»

Он вновь грузно упал на стул, достал телефон и начал искать, введя подрагивавшим пальцем слово «аудияло». Однако в ответ ему раскрылись сотни предложений купить разнообразные постельные принадлежности. Все эти простыни и одеяла будто закружились вокруг него, и он плюнул на этот танец семи покрывал, махнул рукой на свою неграмотность, отложил телефон, встал и укрыл Сашу. Разделся, взбил несколько подушек и лёг в постель, прислонившись к ним спиной. Как только он закрыл глаза, он вновь очутился посреди гор и всю ночь штурмовал вращающиеся чеченские селения, пробираясь по узким кривым улочкам то в пешем порядке, то на боевой машине пехоты.

Проснулся Владимир Всеволодович как обычно. С неудовольствием осознал себя в чужом солнечном мире, наполненном щёлканьем соловьёв из ближнего сада. Он морщась побрёл на кухню, открывал наугад шкафчики и вдруг обнаружил банку с солёными огурцами.

— Саша, спаситель, - простонал он, открутив крышку и жадно выпив весь рассол.

Потом включил над собой холодную воду в душе и вышел из ванной с ужасными кругами под глазами, но твёрдым шагом. Увидел в коридоре Сашу в одних трусах, услышал его голос:

— Владимир, чур я следующий после тебя в ванную!

И в душе у него затеплилось, разгорелось, а сердце начало таять.

— Конечно, боец!

И день сразу построился, подровнялся и отправился своим привычным маршем в колонне таких же подтянутых и пригожих дней.

Однажды вечером, когда так приятно помечтать и отдаться задушевной беседе, посумерничать, хотя бы и посреди белых ночей, Владимир Всеволодович и Саша лежали обнявшись на софе. Они поужинали и выпили чаю, переделали все дела и теперь разговаривали в какой-то сладкой дремоте.

— Смотри, Мир, если прищуриться, то все предметы становятся зыбкими, особенно по краям, - говорил нараспев Саша, - Как будто они из сахара и их бросили в чай, и они начинают по краям растворяться, мерцают. И тогда можно вообразить себе на этих краях какие-нибудь загадочные фигурки.

Владимир Всеволодович похолодел.

— Вспышки в глазах видишь? Зрение суживается?

— Нет, - удивлённо отозвался Саша, - Почему ты спрашиваешь? Из-за моих глаз? Из-за операции? Нет, я здоров. Я и в детстве такой сахар воображал себе, задолго до аварии ещё.

— Точно? — переспросил Владимир и пощупал Саше лоб, нет ли температуры.

Саша стал смеяться, сгибаясь и колотя Владимира кулаками.

— Ты как не был маленьким никогда! У детей всегда такие фантазии, ты не знал?

Он смолк и продолжил таким голосом и тоном, каким в пионерлагерях рассказывают ночью страшные истории:

— Ну вот, и в детстве я видел на этих границах бытия разные фигурки. Например, в сумерках я был уверен, что по периметру нашего шкафа бегают крохотные человечки. Я даже нарочно щурился, чтобы эти человечки стали ещё более настоящими и подвижными. Мне удавалось разглядеть их в мельчайших подробностях, как если бы они были одеты по средневековой европейской моде и носили колготки и камзолы. Впрочем, так выглядели иллюстрации в моих детских книжках, теперь-то я это понимаю. Волшебство детства улетучилось.

«А у меня и подавно», думал Владимир, силясь вспомнить тоже какое-нибудь чудо из детства, и не мог. «Ну, ничего не поделаешь, я уж старик. Зато я несу ответственность за него.»

— А сейчас нравится тебе твоя работа? — спросил он Сашу.

— Да, - сразу сказал Саша.

— Нравится в понятийном смысле или в физиологическом? — сказал Владимир почему-то, вспомнив байки военврача Пятерикова про гормоны счастья.

— Мне нравится ходить, - ответил Саша. — И всегда нравилось.

— Ребята не обижают?

— Нет, наоборот, - промолвил Саша и подумал, «если Мир спросит, не обижают ли меня там девушки, я не признаюсь. Это мои неприятности, нечего ему знать.»

— А не думал образование получить?

— Да не знаю. Так-то я сейчас делаю то, что мне приносит удовольствие. А что я в институте буду ещё испытывать?

— А тебя привлекают какие-нибудь области?

— Какие ещё области? — уставился Саша на Владимира Всеволодовича.

— Ну, области человеческой деятельности. Одни, скажем, гуманитарии, а другие — технари. Рисовать не тянет?

— Рисовать! — Саша задумался. — Да не очень. Знаешь, мне вообще трудно понять свои собственные желания. Видимо, воспитание такое, родительское доминантное. Никак повзрослеть не могу.

— А на сцене ты себя не видишь?

— Да нет, - ответил Саша, поразмыслив. — А почему ты про сцену?

— Ну, Саша, ты так лихо в женское преображаешься, - сказал Владимир Всеволодович, поправляя на сашином загорелом бедре задравшуюся юбку, и тотчас понял, что под нею у мальчика ничего нет.

Его бросило в жар, хуй тяжело налился кровью, и он уже не вполне воспринимал доводы Саши, который азартно доказывал как дважды два, что женской одежды, в сущности, нет, а есть только одежда, которая подчёркивает в человеке те или иные свойства личности, тот или иной характер, и одни люди одеваются более строго, и называют себя мужчинами, а другие люди одеваются так, чтоб показать свою подчинённость, открытость и красоту, и называются при этом женщинами, но что если вдруг есть женщины со строгим характером и мужчины с открытостью и красотой, и тогда одежда...

Владимир сграбастал Сашу и крепко поцеловал. Саша поначалу требовательно мычал и отпихивался, всё ещё надеясь на победу в диспуте, но поневоле движения его стали мягче, уступчивей и грациозней. Владимир ослабил хватку, подцепил тугой бескосточковый лиф мальчика, сдвинул его кверху, обнажив плоские грудки со вставшими сосками, склонился их целовать. Саша выгнулся дугой, его писька набухла и вмиг взметнула лёгкую ткань юбки.

Владимир схватил Сашу за лодыжки, развернул к себе и, сдерживая себя, приспустив свои трусы, неспешно вошёл, задвигался, затем навалился, стирая мальчику слёзы ладонью. Саша с восторгом терпел на себе огромный вес, то пылко обнимая Владимира за шею, то царапая его необъятную спину своими лакированными ноготками, и долго содрогался от сладостных ударов, охрипнув от криков и болтая широко разведёнными ногами в воздухе.

Они кончили, и Саша, чтобы дать Владимиру отдышаться, лежал неподвижно на его плече и не обнимал его, а только целовал в ухо.

Наконец Саша севшим голосом прошептал:

— А ты сам почему в военные пошёл, Мир?

Владимир вспомнил, как в десятом классе военрук подсел к нему в актовом зале и спросил, куда он собирается поступать после школы. В зал заходили и рассаживались старшеклассники на собрание школьного актива. Десятиклассник Володя совсем не думал об офицерской службе, дисциплина казалась ему чем-то скучным и докучливым. Из вежливости он отвечал военруку, отставному майору, общими фразами, и вдруг тот при всех обнял Володю за шею и ласкал его, почёсывая затылок и перебирая ему волосы, как будто это было само собой разумеющееся занятие.

Крепко удерживая его за шею и лаская, он предложил Владимиру поступать в военное училище. Старшеклассник к этому моменту уже совсем поплыл, сильно опьянев от ласк; испугавшись, что он кончит под рукой военрука прямо здесь, при всех, он, подобно девушке, которую уговорили, покраснел и неожиданно для самого себя прошептал «да».

Позже Владимир, придя в себя, не мог понять, как оказалось возможным столь сильное воздействие на него. Но он был и заинтригован: что это за армия такая таинственная, где людей не заставляют, а так приятно соблазняют. Приём военрука словно приоткрыл Владимиру, на чём зиждется воинская дисциплина. Конечно, не всё оказалось в военном училище так просто, но в целом Владимиру понравилось стать частью военного братства.

— Видишь ли, Саша, я сравниваю гражданских людей и людей военных и прихожу к выводу, что общаться мне гораздо проще и приятнее с военными, - сказал он, искоса любуясь голубоглазым свечением у своей щеки. — Я родился в Советском Союзе, у нас не было ни гангстеров, ни миллионеров, ни нищих, как у вас сейчас. Для нас деньги не значили ничего, и мы не соревновались в их зарабатывании, потому что советская власть нас и так всем необходимым обеспечивала бесплатно, почти во всём. Вот я сейчас на военной службе и не ломаю себе голову, каким бизнесом мне бы заняться, чтобы урвать своё место под солнцем. Я служу и получаю ежемесячно денежное довольствие. У гражданских слишком много условностей, как по мне. Они слишком привязаны к своей жизни, к своему быту, и как репка сидят и сидят в своей почве, не вытянуть их никак и никуда. А мы, видишь, вольные птицы, куда прикажут, туда и помчимся. Ещё и страну защитим.

— Мне нравится, что ты военный, - убедительно сказал Саша и сразу же спросил, волнуясь, — Ты не жалеешь, что с гражданским встретился?

— Да какой ты гражданский! — успокоил его Владимир, - В душе ты военный. Ты же сам в военкомат свой пошёл записываться на службу! Это, брат, не каждый так поступит из твоих сверстников. А то, что тебя не взяли, это не считается. Иногда здоровье нас всех подводит и лучше поберечься. И потом, ты тоже вон путешественник, в другую страну, считай, приехал.

Владимир, чувствуя на себе сашин взгляд, собрал в кулак всю свою волю и всё говорил и говорил серьёзно, ободряя мальчика. Под конец он предложил поехать на выходных порыбачить на озёра.

Саша встрепенулся.

— Я, что ж... Я, Мир, готов. Только я на рыбалке не был ещё.

— Там ничего сложного, - заверил Владимир, закрывая глаза.

Саша помолчал, потом вздохнул и повернулся на подушке. Владимир обнял мальчика рукой и прижал его ягодицы к своему животу, засыпая.

Как ни пытался Саша выведать заранее сведения о предстоящей операции, чтобы подготовиться к ней, Владимир то строго отвечал «военная тайна», то приобнимал мальчика, деланно принюхивался и восклицал «опять шанель».

Их выезд казался Саше совершенно внезапным. Оба бегали как угорелые по квартире и собирали в кучу вещи. Причём если для Саши метаться по приказам Владимира было не очень-то приятно, и он совсем запыхался, то сам Владимир чувствовал себя в этой неразберихе, как рыба в воде, и оставался спокойным и уверенным.

На все выходные зарядил дождь. Хотя тучи и уютно обкладывали горизонт наподобие мягко-свинцовой перины, но в воздухе висела мелкая изморось, и от этой влаги было некуда деться. Владимир выдал Саше резиновые сапоги и дождевик, мальчик был в свитере, но холод и сырость пронизывали его до костей.

И вновь Владимир гонял его по берегу озера с красиво-ртутной водой туда и сюда взять что-нибудь, принести, отнести, поставить, расставить, постоянно тормошил и не позволял расслабиться, что-то рассказывая, чему-то уча, и оттого мальчик был убеждён, что не простудится: несмотря на холод, душа его и дух были напряжены.

Когда усталость и холод достигли своего предела, Саша вдруг понял, что стал наконец-то самим собой — у него просто не было бы больше сил притворяться. Он со страхом всматривался в это своё незнакомое состояние. Больше всего он боялся, что Владимир, увидев его сердцевину, вдруг оттолкнёт его или презрительно сплюнет. Но Владимир Всеволодович радостно улыбался и вёл себя так, будто они с Сашей знакомы сто лет и могут друг на друга положиться.

И тогда Саша догадался, что это и есть армия. Все эти тяготы и лишения сбивают всякую спесь с людей, обдирают с них всю шелуху, сближают, сродняют, делают братьями. Владимир вёл себя сейчас с Сашей, как с равным.

Саша, воспитанный счастливыми и несведущими родителями невольно мазохистом, получая сейчас сильнейшее и упоительнейшее садистическое воздействие, впервые не стыдился, а ощущал свою значимость и ценность.

Утвердившись и рдея от счастья, Саша вытягивал из озера серебряных рыб, разжигал костёр, готовил, помешивал и перчил, и объелся ухи.

Вечер не принёс нимало сумерек. Рыбаки залезли в автомобиль, разложили сиденья и долго разговаривали под дробь и шорох дождя.

— Короче, Мир, я пойду промываться, - сказал Саша покраснев, подумав, что теперь ему стала понятной вся сложность ситуации «и на хуй сесть, и рыбку съесть».

Он разделся догола, схватил пластиковую бутылку с питьевой водой и гель для душа, и выскочил, хлопнув дверцей, убежал, сверкая маленьким белым треугольником над ягодицами, за кусты ивняка.

Потом он решил войти в озеро и искупаться. Вода в озере показалась ему теплее воздуха. Дрожащей русалкой Саша прибежал к машине, вытерся полотенцем, поданным Владимиром, и залез в теплый салон, наполнив его парфюмерным благоуханием.

— Надо бы выпить, - озабоченно сказал Владимир и разлил по металлическим стаканчикам водку.

Саша быстро плеснул водку в рот, стукнувшись затылком о стекло, скривился, сразу и опьянел, и согрелся. Он понял, что давно уже хочет близости, полез целоваться с Владимиром, а потом оседлал его и чуть не полночи скакал до одури, согнувшись под потолком, давая себя при этом трогать и подробно рассматривать в тусклом свете белой ночи со склонённой головой, и время от времени приникая для поцелуев, обрушивая сверху свою влажную иссиня-чёрную копну, и оба так долго всё никак не могли кончить.

Дни шли за днями, и порой Владимир не мог понять, движется ли время вперёд или назад. Общаясь с мальчиком, он словно попадал в прошлое, и тогда день растягивался до бесконечности, увлекая его в водоворот детских чувств, отроческих мыслей и юношеских поступков. Порой Владимир не мог ответить самому себе, стар ли он или молод. Так всякий мальчик делает своего педераста молодым, а всякий педераст делает своего мальчика взрослым. И это колесо, сверкая спицами, всё катилось между дождевых луж, вздымая ворохи золотых и багряных листьев, ровно печатая снег и звеня льдинками.

На 23 февраля Саша подарил Владимиру Всеволодовичу складной швейцарский ножик, и они всё разбирали и разбирали вдвоём его возможности, отгибая ладные отвёрточки и пилочки. Саша лежал на животе и болтал ногами, облачёнными в новые парусиновые штаны, которые, допросив его о модных желаниях и преодолев его сопротивление неделю назад, заказал Владимир.

А на следующий день началась война между Россией и Украиной, и вечером оба, вернувшись домой, пробирались по квартире крадучись, избегая соприкосновения друг с другом, сидели притаившись в разных помещениях, прислушиваясь к действиям другого.

Когда Саша вдруг пересёк условную границу и вторгся к Владимиру Всеволодовичу, тот побледнел.

— Владимир Всеволодович, Вы думаете, что я шпион? — выпалил Саша прерывающимся голосом.

Владимир не без труда взял себя в руки.

— Видишь ли, Саша, - храбро начал он, не вполне себе ещё представляя, что он будет говорить далее. — Видишь ли... Вот, например, гомо сапиенс тот же. Человек разумный, если в переводе с латыни на... ну неважно. Почему он разумный? Не потому, что у него мысли и он думает. А потому, что он научился из множества мыслей оставлять только самые существенные, необходимые ему для дальнейшей эволюции.

Владимир перевёл дух. Саша напряжённо смотрел ему в лицо.

— Вот, к примеру, есть такая древне... ммм... древнеславянская мера длины, как пядь. — Владимир растянул большой и указательный пальцы и покрутил ими у своего носа. — Между кончиком большого пальца и кончиком указательного как раз умещается пядь. Есть такая поговорка у... ну неважно. Поговорка такая: семи пядей во лбу. Означает: слишком умный. Давай измерим?

— Шо измерим? — протянул Саша зачарованно, но сразу же перебил себя, - Что измерим?

— Ну, ум мой. Ты же сам сказал - я думаю. Давай сюда свою пядь.

Саша оторопело расставил пальцы.

— Мир, а как же лоб мерять, - сказал он, крутя пальцами, - По высоте? Тут же явно меньше одной пяди выйдет. В ширину, может?

Владимир приклонил свою аккуратно постриженную голову с серебрящимися висками и редеющей макушкой.

— Давай в ширину попробуем.

Саша приложил растянутые пальчики к владимирову лбу и объявил:

— Одна пядь!

— Наверное, предки имели в виду весь объём головы, - предположил Владимир, - Под лбом, скорее всего, подразумевалась вся голова.

Саша деловито сновал вокруг Владимира, прижимая ему к голове пальцы одной руки, а пальцем другой замечая замеры.

— Четыре пяди, если по периметру!

— Ну видишь, четыре всего, а нужно семь, - произнёс Владимир.

— И... и что же это значит? — нерешительно спросил Саша.

— Это значит, что если бы у меня было семь пядей во лбу, я бы думал, что ты шпион. А у меня всего четыре. Могу я так думать о тебе?

— Нет, - машинально сказал Саша, помолчал, потом потребовал, - Теперь ты мне тоже!

— Три с половиной, почти четыре, - сказал Владимир, перебрав локоны Саши. — Тоже можешь изо всего потока сознания отбирать только самое существенное.

Владимир пребывал первое время после объявления войны в ошеломительном и жестоком недоумении. «Разумеется, очень удобно, потеряв Анну Каренину, отправиться на турецкую войну и хладнокровно убивать там непонятно кого.» Так он думал, вспоминая расстрелянных чеченцев. «А если б это кавказский мальчик со мной познакомился, а не украинский?», пришла ему мысль, «да нет, сами чеченцы бы его скорее прирезали.» Он никак не мог, не решался перенести свои воспоминания с кавказских войн на славянские. Ведь тогда выходило бы, что он должен был расстрелять Сашу Синеока. Получалось, что это натурально гражданская война. «Какой он там нахуй ещё украинец!», думал Владимир, «я же с ним постоянно общаюсь. Он типично русский человек. Я же не спятил ещё. Вот в таких русских и нужно теперь, оказывается, стрелять; это что-то запредельное.» Он вызывал в памяти какие-нибудь аналогии в истории, стал усердно читать про усмирение Польши и про войны Богдана Хмельницкого, и про взятие Перекопа, но все эти правильные и логичные объяснения разбивались об образ Саши в военной форме, который целится во Владимира, а Владимир целится в Сашу. Владимир никак не мог обойти это взаимное прицеливание. Каждый день он начинал с какой-нибудь новой мысли, которая оправдывала бы ведущиеся военные действия, а вечером неизбежно возвращалось прицеливание.

У Саши было чувство, что мир перевернулся и все сошли с ума. Все, кроме него, потому что он нечаянно оказался в таком надёжном укрытии у Владимира. А вдруг Владимира выпишут из его штаба и пошлют на войну, и он станет стрелять в родителей Саши? Но эта мысль показалась Саше чересчур фальшивой, и он вспомнил объяснения Владимира про пяди. Уж эту мысль точно можно было бы не включать в число мыслей существенных. Ни при каких условиях Саша не собирался возвращаться под кров родителей. Он был абсолютно недоволен своим воспитанием в семье и подозревал, что его гомосексуальность, сабмиссивность, мазохизм и необщительность ведут своё начало именно оттуда. Столь же фальшивой выглядела и мысль про то, что русские солдаты стреляют в друзей Саши, в его сверстников. Друзей Саша заводить совершенно не умел, и глупо было бы винить теперь в этом войну. Тем не менее, воображение Саши потрясали сцены разрушения украинских городов. В этом было что-то апокалиптическое, непонятны становились какие бы то ни было цели в жизни. Впрочем, и здесь Саша ясно видел, что уж свои цели он никогда не умел ставить и желаний своих никогда осознать не умел.

Оба томились, слонялись друг мимо друга, как сомнамбулы с бледными осунувшимися лицами.

Весной, когда фронт определился, Владимира и Сашу потянуло друг к другу со страшной силой. И тот, и другой внезапно осознали необходимость взаимного существования.

Для Саши Владимир был спасением от всеобщего безумия, а для Владимира Саша являл собой то, ради чего стоит жить. Они словно отвлекались от окружающих, сосредотачиваясь на своём заветном зеркале, смотрели в это зеркало и силились запомнить те черты, которые там увидели, а когда забывали их, блуждая по этому миру, то вновь смотрели в зеркало.

А без зеркала жить посреди других людей неуютно. Каждому нужно своё зеркало.

После первомайских праздников Саша приехал на работу, походил по двору, где изо всех щелей тянулись на свет мать-и-мачеха и первые одуванчики, потом постоял в коридоре, ожидая, когда схлынет основной поток курьеров, осаждавших Марину, здороваясь поочерёдно с каждым, выходившим из дверей, и после всех зашёл сам.

— Здравствуйте, Марина.

— Привет. — она была чем-то озабочена, смотрела на свой экран и что-то читала; распечатала и протянула ему маршрутный лист, и вновь перечитывала что-то на экране.

Саша пошёл на склад, потом вышел вновь во двор и удивился, что все мальчики-курьеры столпились тут и не разъехались по маршрутам. Также во двор спустилась нарядная офисная молодёжь. Они стояли группками и с обычными своими глянцевыми улыбками на лицах уверенным тоном что-то обсуждали.

Саша подошёл к курьерам. Выбежала Марина и тоже быстро подошла к ним, стала серьёзно что-то говорить в том роде, что «ребята, не отвлекайтесь от работы», но её встретил взрыв дружного смеха, потому что мальчики привыкли к шуточному тону, который она ввела в общение. Марина вымученно улыбнулась.

Внезапно сверху раздался голос. Все подняли головы: на площадке пожарной лестницы, опираясь на поржавевшие перила и наклонившись вниз, стоял Макс.

— Товарищи! Это я вас всех пригласил.

— Маркс! — оглушительно закричали курьеры и кладовщики.

Среди офисных служащих началось движение: отдельные сотрудники, видимо, главные менеджеры, отделялись от своих групп и что-то говорили, причём методы убеждения у каждого были свои, и иногда они срабатывали, и тогда один-два человека отделялись от групп и следовали за уходившими руководителями. Но многие остались и всё глядели на Макса, вытащив телефоны и снимая видео.

— Как вы уже и сами поняли, никакой раздачи купонов на праздничные скидки не будет. Я разослал это объявление на всю вашу корпоративную почту с целью обезопасить вас, чтобы вы не разделяли впоследствии ответственность со мной за этот митинг.

— Максим, немедленно спускайся вниз! — вскрикнула Марина.

Курьеры засмеялись, по офисной толпе прошёлся шёпоток. Макс как ни в чём ни бывало продолжал речь. Саша поражался его спокойствию. Если бы Саше самому пришлось оказаться в центре всеобщего внимания, он бы наверняка смешался, потерялся, а то чего доброго и расплакался бы ещё.

— Почему же я назвал вас товарищами? Какая связь между нами, курьерами и складскими рабочими, - и вами, офисными служащими? Как можно совместить склад и офис!

Макс говорил так уверенно, будто только что прибыл из какого-то иного мира, где живут совсем по другим правилам, и вот он рассказывает об этих правилах, искренне недоумевая, как можно жить по-другому.

— Посмотрите на этот завод, на котором мы все с вами работаем. Сто лет назад здесь работал питерский пролетариат. Сто лет назад рабочие устроили здесь забастовку, вооружились и восстали. Все мы на работу ездим через площадь Восстания, знаем, что это означает. Рабочие свергли власть буржуазии и установили диктатуру пролетариата. Почему они это сделали? Сейчас, когда над нами вновь сидит буржуазия, этот вопрос не праздный, товарищи! Мы все сейчас живём по законам буржуазии, как будто у нас у всех нет своих собственных желаний! Буржуазия никогда не позволит нам осуществить наши собственные желания. Так было сто лет назад, так и сейчас. Разве это наши желания — работать сверхурочно и по выходным? Разве это наши желания — работать с сокращённым отпуском или вовсе без отпуска? Разве это наши желания — каждый месяц платить ужасную сумму за ипотеку? За жилищно-коммунальные расходы? Посмотрите, сколько строится вокруг новых небоскрёбов, сколько в них квартир — и они почти все простаивают пустые! Буржуазии выгоднее держать квартиры пустыми, чем отдать их нуждающимся молодожёнам безвозмездно. Как многие из вас сейчас усмехнулись - «ишь чего захотел! Безвозмездно! Да где это видано! Сказки! Утопия!» Понимаете теперь, как ловко промывает нам буржуазия мозги? Мы уже не смеем и помыслить о бесплатном жилье! Но ведь это так просто! Это нормально — бесплатное жильё в личную собственность. А вот частная собственность — это как раз ненормально. Мои дедушка с бабушкой получили своё жильё бесплатно от советской власти в городе Ленинграде, вот оно как.

Точно так же нормально — пролетарская солидарность и дружба народов. Вы все слышали про Украинскую Советскую Социалистическую Республику. Зачем русским рабочим воевать с украинскими рабочими? Незачем, товарищи. И мы бы никогда и не воевали. Но власть сейчас находится в руках буржуазии — что в России, что на Украине. Буржуазия желает этой войны, буржуазия развязала эту войну. Но разве это буржуазия ходит в атаки, стреляет, бомбит? Нет, буржуазия катается на яхтах, а посылает на эту войну рабочих. И вновь наших собственных желаний никто не спрашивает. И вновь, как и с ипотекой, нам внушают, что это невозможно, немыслимо, непатриотично — мир народам.

Сверкая мигалками, во двор вдруг въехал новенький грузовик жандармерии, расчерченный малиновыми полосами. Из него выскочили жандармы в пёстрой униформе, побежали, тряся автоматами, к пожарной лестнице, отталкивая курьеров, а другой отряд, громыхая ботинками, устремился внутрь корпуса.

— Но ведь сто лет назад всё было точно так же. И завод был точно таким же, - продолжал спокойно Макс. — А теперь здесь мы вместо тех рабочих. Спросите каждый сам себя, достоен ли он тех людей? Можем ли мы полагаться на офисных работников в нашей борьбе за торжество коммунизма?

Звеня ступеньками, жандармы взбежали по лестнице вверх и схватили Макса, ударили его несколько раз в лицо. Сверху уже спускался второй отряд. Все вместе они навалились на Макса и потащили его вниз.

Оказавшись на земле, Макс крикнул, окрашенный кровью:

— Пролетарии всех стран, соединяйтесь!

И тотчас же исчез в массе униформы. Раздались глухие удары.

— Эй, чё вы делаете! — завопили курьеры, обступая жандармов. — Отпустите Маркса!

— Прекратите избиение! — раздались голоса от офисной молодёжи.

Жандармы заковали Макса и потащили его, закинули в грузовик, поставили охрану и целый день допрашивали присутствовавших на маёвке, не веря, что всё это организовал один человек.

Когда Владимир Всеволодович вернулся домой после нескольких изматывающих совещаний, он встретил совершенно печального Сашу.

— Сашка, ты чего такой пасмурный? — спросил он, еле ворочая языком, борясь с желанием броситься в постель и заснуть.

— У нас на работе сегодня коммуниста полиция забрала. Не полиция, а этот, как его, отряд у них особый такой.

— Забастовку у вас устроил?

— Нет, митинг. Он речь первомайскую произнёс. — Саша заметил усталость Владимира и быстро проговорил, - Да ладно, что уж теперь. Давай поедим что-нибудь, у меня готово уже.

Через час, лёжа с Сашей на софе, Владимир с удивлением узнал, что борцом за освобождение человечества оказался сашин ровесник.

— Понимаешь, в чём проблема, - объяснял Владимир, выслушав Сашу, - Капитализм очень сильно изменился за сто лет. Пролетариат тоже изменился, культура пролетарская изменилась. Раньше рабочие жили в казармах, в рабочих кварталах — это значит, что они всегда держались вместе. Представь себе: ты идёшь по городскому району, и в каждом доме, каждой квартире живут только рабочие! Это же формируется среда, в которой мгновенно распространяется любое событие. Какая-нибудь золотая молодёжь задирает в парке рабочего — один это увидел, другой побежал рассказал, третий обежал все дома, и через пять минут все жители квартала схватив булыжники уже в парке и пиздят золотую молодёжь, выручают своего брата-рабочего.

Или один рабочий работает на одном заводе, вот он приходит после смены в кабак или на лавочку в своём районе и общается с другим рабочим с другого завода, с третьим рабочим с третьего завода и так далее. И происходит обмен опытом у них. Как бороться с штрафами, как бороться с увольнениями, как бороться за повышение зарплаты и за снижение продолжительности рабочего дня. И заметь — никаких коммунистов! Рабочие сами по себе, стихийно организуются, потому что это объективный процесс, он не зависит от желаний ни коммунистов, ни анархистов, ни фашистов. Маркс и Энгельс это поняли и описали. Тем не менее, коммунистическая партия нужна для рабочих, чтобы точнее указывать им путь. Но сама по себе коммунистическая партия, как бы прекрасна она ни была, никакой роли не играет, если рабочие бездействуют. Отсюда и феномен ленинизма. Ленин удивительно тонко чувствовал настроения рабочих и понимал, как и куда их направлять. Соответственно и рабочие Ленина именно за это и любили. Это крайне редко встречающийся в истории союз. Медовый месяц истории. Чрезвычайное совпадение.

Теперь смотрим, что у нас сегодня с пролетариатом. Докладываю: полное разобщение и дезорганизация. Буржуазия тоже ведь не дура: теперь заводы строят в тмутаракани, в деревне. Ездит специальный автобус по всему городу, собирает рабочих, отвозит их в эту деревню, а после смены обратно развозит их по домам. А где дома у них? А везде. Нет теперь такого, чтоб чисто пролетарский район. Рабочий лишён возможности обмениваться опытом, он варится на своём собственном микрозаводе. Офисный планктон тут, кстати, гораздо более мобилен, потому что постоянно зависает в социальных сетях и мгновенно узнаёт новости из других офисов и постоянно учится лавировать между акулами крупной буржуазии. Поэтому я могу понять твоего друга: рабочие ныне не бастуют, не выступают, вообще ничего, - есть от чего коммунисту впасть в отчаяние и обратиться к планктону! Ну какой же это революционный класс, Саша? Это же купчики, спекулянты. И психология у них соответствующая: как бы жопу буржуазии вылизать.

— А нельзя без классовой борьбы?

— Да как же без борьбы? Вся наша жизнь есть борьба, как поётся в одной забытой песне. Все мыслящие люди понимают, что победа коммунизма неизбежна. Потому что не может такого быть, что вот эти омерзительные отношения между людьми, установленные капитализмом, - навсегда и навечно. Этого просто не может быть. Все понимают, но не все борются.

Саша вздохнул и подумал, что Маркс, наверное, презирает его за то, что он не борется с Мариной, а лижет ей жопу.

А Владимир Всеволодович думал, что по результатам допроса полиция, пробив адрес жительства Саши, выйдет теперь и на него и станет выяснять, на каком основании Саша у него живёт. Естественным образом явилась мысль от Саши избавиться, выселить его, чтобы избежать проблем. Владимир холодно усмехнулся этой мысли. «Я ведь старик уже, могу себе позволить и погеройствовать, защитить юношу. Может, все мои военные подвиги — это было совсем не то; а за Сашу отвечать — это как раз то. А ну как в измене родины обвинят и посадят? Ну что же, я старик, могу себе позволить.»

На следующий день Саша, приехав на завод, как обычно слонялся в коридоре, здороваясь с курьерами, и потом уже вошёл в зал к Марине. Она что-то читала на экране. Сбоку на столе у неё стояла полуторалитровая пластиковая бутылка с холодным чаем. Бутылка была почти пуста. Марина подняла глаза на Сашу, потом вылила чай в стакан и сказала:

— А, Синеок! Подожди пока пять минут.

Саша сел на стул. Марина читала и пила медленно чай. Допив, она встала, накинула сумку на плечо, зазвенела ключами:

— Ну пойдём.

Саша хотел было спросить про маршрутный лист, но совершенно растерялся и попятился к дери.

Они вышли из зала, Марина повернула ключ и направилась в подвал, поманив его, не оглядываясь. Они прошли мимо склада и по длинному коридору шли ещё довольно долго, пока Марина, остановившись, не отперла дверь:

— У нас тоже есть здесь подсобка. Заходи.

Саша вошёл, и Марина, включив свет, повернула за ним рукоять замка. Помещение оказалось не очень большим, но с высокими сводчатыми потолками и маленькими окнами в самом верху. Вдоль стен стояли стеллажи с компьютерами.

— Арестовали твоего Маркса, - с сожалением произнесла Марина. — Поедет теперь на войну, скорее всего. Профсоюз хотел основать!

Она засмеялась, но сразу же серьёзно спросила, спуская сумку с плеча и ставя её на столик у двери:

— Что теперь будешь делать без Маркса?

— Работать буду, - сказал Саша. — Разве мне не нужно сейчас по маршруту ехать?

— Не нужно. В том-то и дело, что теперь я решаю, чем ты будешь заниматься. Я теперь для тебя и Маркс, и профсоюз, и господь Бог.

Зазвонил телефон.

— Да, Аркадий Павлович? — сказала Марина в телефон, - Нет, я на месте. Данные за этот год? Хорошо, я Вам перешлю.

Марина положила телефон в сумку и поворошила там внутри наугад рукой, нашла что-то и удовлетворённо улыбнулась. Она вдруг расстегнула ремень на своих светло-синих штанах, расстегнула молнию и приспустила штаны до колен. Широкие штаны не держались, соскальзывали к лодыжкам.

— Помоги мне, Саша, - попросила Марина, - Придержи штаны.

Саша зачарованно протянул руки и взялся за шлёвки. Он боялся посмотреть вниз, на полуоткрытые узкими трусами ягодицы Марины. Марина затылком чувствовала его жаркое дыхание. Она вытащила что-то невидимое из сумки и шуршала кожаными ремешками по своей голой коже, пропуская их меж ног, вдевая в пряжки и затягивая, застёгивая.

Саша уже давно заметил, что от голоса Марины у него возникает и нарастает опьянение. Теперь, когда она в такой близи, фактически в его объятиях нагибалась и разгибалась, двигала руками и, затягивая ремни, по инерции билась упруго попой ему в живот, Саша впал в сладкое оцепенение.

— Ну всё, я готова, - сказала Марина, - Спасибо, можешь отпускать.

Она подхватила штаны и, опираясь о край стола, стащила их с себя полностью, повесила на спинку стула, повернулась к Саше и выжидательно замолчала.

В коридоре за дверью прогромыхала железная тележка, удалилась.

Саша с затуманенным взглядом уставился на Марину, у которой между голых ног теперь грозно нависал хуй. В искусственном свет ламп казалось, что Марина просто отогнула себе трусы и выпустила хуй. В то же время кожаные ремни, стягивавшие её бёдра и талию, придавали ей какой-то властный вид с мучительно-прекрасной эстетикой.

Дав Саше время подробно разглядеть её, Марина сказала:

— Саша, а ты разве не снимешь свои штаны?

— Да ведь работа же, - очнулся Саша, и сразу осознал всю неуместность своей фразы при виде Марины.

Он не понимал, как мог он столь быстро и незаметно очутиться в такой ситуации, где он уже ни на что не влияет, ничего не решает и лишён сил к сопротивлению.

— Вот сейчас и поработаешь для меня. Ты ведь этого хочешь.

Сашу сбивал с толку сам тон Марины. Она почему-то не угрожала ему, как обычно, не приказывала, а будто устанавливала с ним отношения более чем дружеские. И это её обнажение, столь искреннее и сближающее! У Саши помимо его воли и желаний росло доверие к Марине. Ещё он почувствовал в себе стремление непременно ответить на всё то, что Марина сегодня для него сделала. Он уже ощущал себя обязанным ей, хотя и не понимал, как это оказалось возможно. В любом случае совесть Саши начинала уже его угнетать, почему девушка ради него разделась, а он всё ещё одет.

Саша быстро сдёрнул с себя парусиновые штаны, подарок Владимира Всеволодовича, сложил их на полке.

— Вот умница, - сказала Марина; глаза её загорелись на сашины кружевные трусы.

Саша подумал, что Марина не такой уж и плохой человек. Его занимала в настоящий момент дилемма: то ли это Саша настолько женственен, что теперь он как бы заодно, наравне с Мариной, с одинаково изящно-голыми гладкими ногами в кроссовках, - то ли это Марина оказалась вдруг со своим хуем столь мужественна, что Саша просто обязан допустить её в свой маленький мужской круг с Владимиром Всеволодовичем.

Саша, не понимая, что делает, приблизился к Марине и взялся за её хуй. Он тотчас же истолковал свой жест как такой вот допуск в круг, не мысля о большей близости. Марина же думала по-другому.

— Вот блядина, - произнесла она.

Саша вздрогнул. Ему показалось, что он ослышался. Как она может после столь дружелюбного общения так ругаться! Он не отпустил маринин хуй, решив, что перетерпит это унижение ради общего круга, а потом Владимир Всеволодович поправит Марину, научит её вести себя по-мужски, как учил он и Сашу.

— Блядь, говорю, - повторила Марина, глядя Саше в лицо. — Проститутка. Сама на хуй набрасывается.

Саша, и так уже находившийся под магическим воздействием голоса Марины, почувствовал, что при этих словах у него что-то сладко сжалось внизу живота. Конечно, он хорошо знал, что. Мгновенно после этого внутреннего сжатия писька Саши отвердела и, проскользнув по кружевам, упруго оттопырила их, начала биться и темно смачивать.

Саша, поняв, что Марина это заметила, ужасно покраснел от мучительного стыда. Он вновь не мог взять в толк, как это так возможно столь просто и ненавязчиво управлять его чувствами.

Марина расхохоталась.

— Соси давай, шлюшка. Сама напросилась.

Саша был ошеломлён. Никогда Владимир Всеволодович не вёл себя с ним подобным образом. Почему же сейчас Сашу охватывает такое знакомое возбуждение от хуя, и даже гораздо более сильное и яркое? Что за наваждение! И как же тогда отношения с Владимиром Всеволодовичем? Это что же, измена? Вот так и изменяют, что ли? Как просто! Но ведь Саша не хотел изменять! Как это всё произошло?

Саша, не в состоянии размышлять дальше, опустился коленями на холодный кафельный пол и раскрыл губы. Его пронзило острое наслаждение от унизительности происходящего. Его начала потряхивать сладостная нервная дрожь.

— На меня смотри, - скомандовала Марина, тяжело и порывисто дыша.

Саша завёл глаза, высунул язык и насадился ртом на залупу. Мысль о Владимире Всеволодовиче вспыхнула и погасла. Саша смотрел Марине в глаза и делал своё дело губами и языком. Этот неотрывный взгляд всё расставлял по местам, многое объяснял в жизни Саши и дарил удовлетворение на всю глубину сашиного существования.

При движении вперёд у Саши сжималась дырочка меж ягодиц, а при движении назад ужасно напрягалась писька. Марина распустила резинку на сашиных волосах, расправила их, а потом намотала на руку и начала направлять Сашу всё глубже и глубже, заставляя его глотать.

Ещё через минуту Марина, прижав Сашу к стеллажу, уже сама ебала его в рот короткими толчками. Внизу живота её колыхался тяжело заполненный холодным чаем пузырь, настраивая её пизду подобно камертону на сладкие волны. Хуй ярко давил ей внизу, её бёдра покрылись мурашками. Но все эти чувства мощно перекрывало осознание ею её власти, столь органически-просто и естественно воплощённой в жезле, в посохе, в змее, в любом фаллическом символе, - в её резиновом хуе. Она изнемогала, отстранилась от мальчишки назад, приказала ему встать и упереться в стеллаж. Пьяно разглядывала его ягодицы, потом стянула с них кружева и направила мокрый от слюны хуй прямо в темневший центр.

Марина обняла Сашу за талию, почти совсем как он её давеча. Качнула слегка тазом, уловила, поняла, что входит, и остановилась, прислушиваясь к Саше.

Саша привычный к началу ебли, на сей раз чувствовал нечто необыкновенное. Он чувствовал власть над собой. Это не он даёт, это его берут, поставив в такое положение, которое угодно им, а не ему. Саша попытался вырваться, пока не поздно. Однако Марина крепко и цепко держала его за талию, прижимаясь к нему всем своим горячим телом, и только глубже и глубже проникала в него, приучала к себе.

Наконец-то Марина начала двигаться внутри Саши, это было невероятно сладкое осуществление её давнего желания. Она едва верила происходящему, но вскоре её тело уже посылало ей многообразные упоительные подтверждения. Марина была в восторге и ебалась от души. Холодный чай туго накатывал на пизду, которая сверху раздражалась плотно подогнанным хуем, отчего её вставший клитор чётко воспринимал хуй как продолжение самого себя, и каждый толчок усиливал биение приятных волн.

— Ах ты пизда, - приговаривала Марина, держа Сашу в своих руках, и всё ебала его и ебала с наслаждением.

Её ебля, по мнению Саши, отличалась гораздо большей жёсткостью и неистовостью.

В коридоре вновь загромыхала тележка; Марина, вне себя от исступления, с красными щеками, задрожала и, вскрикнув «мамочка», стала кончать.

Почувствовав, как дрожат ноги Марины, Саша, не успев ничего сообразить, уловил лишь яркую сладостную вспышку, долго мигавшую и мерцавшую у него внутри в такт расстреливавшему его хую. Трусы его совсем вымокли, густая капля потянулась к полу.

— Ну ты и пизда, - придя в себя и вынув блестящий хуй, протянула Марина довольно. — И какая привычная! Не обосралась, не зажалась, да ещё и кончила со мной вместе. Ой, блядь, хорошо! Вот это жизнь.

Она взяла с полки рулон бумажного полотенца, оторвала кусок и промокнула на своём хую прозрачные сашины соки. Оторвала ещё и протянула Саше:

— Давай, милая, оботрись. Приведи себя в порядок. Мы всё-таки на работе обе, знаешь ли.

Саша вытерся, скомкал полотенце и, осознав всё только что произошедшее, сполз спиной по стойке стеллажа вниз. Глаза его заполнились слезами, и он никак не мог их удержать.

— Хватит плакать, - уговаривала Марина, промокая ему глаза полотенцем. — Ну шлюшка ты, ну что теперь! Каждый из нас не без своих особенностей. Надо себя понять, осознать и принять. И научиться с этим жить и радоваться. Не у каждого, знаешь, такие способности, как у тебя. Радоваться должна. А ты рыдаешь.

Она уже отстегнула хуй, убрав его в сумку, и оделась.

— Будешь теперь давать мне. — втолковывала Марина деловым голосом, расчесав Сашу своим гребешком и, сняв со своего запястья сашину резинку, затянула ему хвост на макушке. — Сегодня у тебя выходной, расслабься, прочувствуй, поезжай домой или с кем ты там живёшь. А после майских я займусь твоим воспитанием. Надо будет тебе дать возможность заработать первоначальный капитал.

Саша плакал, сидя на кафеле на застывшем базальте планеты посреди воздушной сферы, и планета уменьшалась, сопоставляемая с привычной неорганической химией вселенной. Рукав Млечного пути закручивался вокруг чёрной дыры, приближалась Андромеда, а прочие галактики разбегались далеко по сторонам, оставляя после себя пустоту, и вселенная едва различала уже эту крошку органики, - как не различала она и странное органическое деление на добро и зло, мужчин и женщин, коммунистов и капиталистов, - одну из смешных бабочек-однодневок, одну из крохотных и слабых вспышек на маленькой планете, никак не влияющих на вселенские процессы, не умеющих устроить вселенский взрыв, и внушающих уважение единственно своим изобретением воскресения, чья вечность только и побеждала стремящуюся к энтропии вселенную.

2134   18 79869  13   5  +9.1 [10]

би, отношения ММ, измена, фемдом, странности, трансвеститы, зрелый возраст, восемнадцать лет, страпон