Сердце странно покалывало. Сотни мелких иголок жалили при каждом стуке.

Она тяжело набрала полные лёгкие воздуха, задержала дыхание. Она узнала то, что не хотела знать. Что хотела бы забыть. А ещё она злилась. Злилась на себя, злилась на сына. Как такое вообще возможно? В нормальных семьях такого не происходит. Нет.

Она вздохнула.

Когда она вернулась домой, сына не было. В комнате как и всегда бардак. Она устала, но всё равно принялась за уборку. Собрала носки, убрала со стола оставленный стакан и тарелку с одним единственным, нетронутым, засохшим бутербродом с паштетом. Отсортировала учебники и тетради, уложила их на полки. Он готовился к поступлению. Первую попытку он провалил, понадеявшись на удачу, но теперь взялся за дело серьёзнее, хотя по её мнению, можно было и ещё серьёзнее. На часах уже близилось к 22:00, а его всё ещё нет.

После уборки на столе осталась ещё одна тетрадь, больше прочих, не подписанная. Она была будто спрятана, вложена в одну из книг, но её глаз заметил торчащий угол.

Ей стало интересно. А какой матери не стало бы? Каждый родитель думал о том, чтобы порыться в личных вещах своего ребёнка, найти какую-нибудь тайну. И она нашла... Тетрадь была наполовину пуста. Внутри разные мелкие заметки, и она уже думала её закрыть, как на глаза попалась красиво озаглавленная страница — «Новогодняя ночь», а следом... Следом описывалась их последняя новогодняя ночь, вот только конец сильно разнился. Если в оригинале они разошлись спать сразу после одного стакана шампанского, в тетради на этом не закончили. Боже... Какой стыд она испытывала, читая все те извращения, что придумал и излил на бумагу её сын. Её родной сын. Она давно говорила, что ему уже пора найти девушку, а он только отмахивался, что, по правде, её устраивало, она не хотела конкуренции.

Конечно, она замечала, как он на неё смотрит, замечала, как натягивалась ткань его брюк. Она всё ждала, что это пройдёт, что он переключится на кого-то или что-то ещё, а пока позволяла. А он всё не переключался и не переключился, застыв в своих желаниях.

Она ещё раз взглянула на страницы тетради, пробежала по строчкам. Он болен. Как он вообще может думать... представлять... описывать.

В горле застрял ком горячего воздуха. Казалось, она сейчас закричит, но она не могла. Ей не хватало воздуха.

Подойдя к окну, она открыла его, впустив в комнату холодный, освежающий порыв.

Из головы никак не уходило прочитанное. Поза, ситуация, её слёзы и его утешение. Он довольно подробно описал то, как он её хочет. У неё было мало мужчин, и никто не делал того, что хотел сделать её сын.

Она мотнула головой. Волосы взлетели переливающейся волной. Что он в ней вообще нашёл? Ей уже сорок, формами не вышла. Тощая, болезненная, ноги опутала паутина вен. Ну вот что в ней мог увидеть молодой, здоровый парень? Неужели его только заботит то, что она его мать?

Думала ли она о нём? Да. Иногда, втайне даже от самой себя, в минуты, когда хотелось расслабиться. В череде из разных мужчин, поз и фантазий мог быть и её сын. Она быстро гнала его образ, но признавала, что он был одним из самых волнительных. Она оправдывала себя тем, что все матери хоть раз думали о чём-то подобном, как и сыновья хоть раз оценивали своих матерей как женщин.

Она закрыла тетрадь и вернула её на место.

Выйдя из комнаты сына, она опустилась на диван в гостиной, положила ногу на ногу, крепко переплела руки.

А что здесь плохого? Разве кто-то пострадал? Всё в ней кричало, что она должна осудить, что ей должно стать мерзко... Но вместо этого в ней пробивались другие чувства.

Лучше бы она ничего не видела. Сын мог бы прятать свои секреты получше.

Ладонь легла на живот. Она уже знала, чего хочет и к чему придёт. Она уже давно не испытывала настоящего возбуждения. Она часто мастурбировала в душе, но это стало механическим, физиологическим расслаблением мышц, но не психики.

Щелчок замка, поворот. Рука будто обожглась об утюг и спряталась у подмышки.

— Мааам, — тянул он из коридора, — прости, что поздно. Там подвернулась одна подработка, попросили остаться.

Какое-то время он работал курьером, а потом как-то прибился к небольшому магазину техники, служа там и курьером, и продавцом, и кладовщиком с уборщиком. Платили относительно, но времени это съедало много.

На её лбу проступили крупные бусинки пота. Стоит ли ей говорить, что она знает и читала? Лучше промолчать?

Он появился в дверном проёме.

— Устала. Может, чай?

Он всегда был заботливым. Теперь ей казалось, что даже слишком. Ей всегда нравилось, как он ухаживал за ней, она часто ставила его в пример. Зря?

— Да, — обронила она, не смотря на сына.

И он ушёл, а мысли остались.

Она не посмела сказать. Не смогла.

Естественно, он заметил, что что-то не так, только слепой и глухой не заметил бы, но тоже молчал.

Как же сильно она на него злилась. Разве он не понимает, что она не может проявить инициативу? Так не положено, так нельзя! А сам он слишком труслив. Только и может, что фантазировать, вместо того, чтобы воплотить фантазии в жизнь.

Уже лёжа на своей кровати, она позволила себе отпустить вожжи. Позволила себе представить, как он входит в её комнату, как она пугается, дрожит. Как он старается успокоить и садится на край кровати. Гладит её ногу, бедро, затем целует. Конечно, она не отвечает. Матери нельзя целоваться с сыном. Но она позволяет его губам продолжать. Он целует её шею и выступающую ключицу. Вот он уже положил свои руки на грудь.

Интересно, он вообще до этого момента трогал женскую грудь? Он действует неуклюже, быстро, торопливо, боясь, что она передумает. Слишком возбуждённый для долгих прелюдий.

Вот его руки раздвигают её. Она для виду немного противится, но не сильно, чтобы не спугнуть.

Он целует внутреннюю сторону бёдер, поднимается выше и выше. Целует её нижние губы, впивается в них, будто сейчас съест. Всё как он и писал.

Звуки стали отчётливей, интенсивнее. Её пальцы работали ловко и быстро. Она знала и умела, как причинить себе удовольствие. Большой массирует клитор чёткими круговыми движениями. Указательный и средний, смоченные слюной, сначала массировали внутренние губы, затем вошли внутрь, ища заветную, чуть ребристую стенку, что заставило её до боли перекусить губы.

Пару раз на границе удовольствия появлялась мысль, что не стоит этого делать, что нужно остановиться и срочно, но эта мысль будто становилась свидетелем преступления, что только усиливало азарт. Заставляло руку работать быстрее.

Наконец он достал свой член. Она его уже видела и много, но всё в детстве. В последний раз — семь или восемь лет назад. За это время он подрос и оброс. Пульсирующий, горячий. Она даже облизнулась от мысли, что её наконец заполнят.

Он тыкается, пытается найти место, член скользит и соскальзывает.

Один из пальчиков сначала щекочет, а затем входит в попу. Это добавляло что-то особенное, необычное. Её попа была всё ещё девственна, она хотела бы дать сыну что-то чистое, где ещё никого не было.

Хлюпанье стало частым, системным, кричащим. На атласное одеяло начали падать липкие, полупрозрачные капли. Дыхание сбилось, рвалось клочьями. Сквозь зубы прорывалось что-то протяжное, гортанное, больше похожее на рык, чем на стон.

Если бы кто-то стоял за дверью, он легко бы определил, что происходит. Ей бы хотелось, чтобы он услышал, чтобы увидел. В своих фантазиях он был мужчиной, он доминировал, а на самом деле даже не может провернуть ручку.

Её голодный взгляд не отрывался от двери. Она прожигала проклятое дерево, надеясь, что оно вот-вот исчезнет, откроется, попадёт.

Давление внутри почти невыносимо, как будто её тело превращалось в тугую пружину, готовую вот-вот сорваться. Её вагина сжималась вокруг пальцев, стараясь полностью проглотить их. Всё было липким, мокрым, в нос бил солоноватый, терпкий запах. Дыхание перехватило, она хрипела, чувствуя, как низ живота тяжелеет, наливается, а затем — сброс: тело вытянулось, ноги свело судорогой, пальцы сжались, а те, что были в попе и пизде замерли, сдавленные обжигающими, алыми стенками. Волны прокатывались одна за другой — сначала острая, пронзительная, потом глубже. Клитор стал чувствительным до раздражения. Она чувствовала, как он набухает под пальцем, пульсируя в такт сердцу, как из неё вытекало всё больше влаги.

— Блядь...

Она кончила от скрипа. Она не знает, случайный это был скрип, может, ей вообще показалось, или это всё-таки он, стоящий за дверью, слушающий, и это его нога имела неосторожность выдавить этот короткий, едва слышный скрип.

Сбитое дыхание и сердце медленно приходили в норму. В висках всё ещё била кровь.

Ей хотелось верить, что это был он.