В главном логове гоблинов кишело жизнью. Семнадцать гоблинят копошились в углу, на груде соломы и обглоданных шкур. Маленькие и хищные: красные глаза блестели в полумраке, крошечные клыки пробовали на вкус всё, что попадалось под лапы. Один из них, самый крупный, с лёгким золотистым отливом на зелёной коже — наследие матери-амазонки, — уже пытался встать на задние лапы, шипя на братьев, которые толкались слишком близко. Они не плакали, как человеческие младенцы. Они урчали и царапались, инстинктивно зная, что слабость — это смерть.

Старший гоблин стоял в проходе и смотрел. Жёлтые глаза блестели удовлетворённо. Скоро гоблины вырастут, станут настоящими чемпионами, не каждый день получается оплодотворить такую первоклассную самку золотого ранга. Сейчас он не сильно боялся, видя столь жалкое человеческое создание.

Десма лежала в центре, на той же окровавленной подстилке. Её тело, которым гордилась каждая амазонка, растоптано: живот опал, кожа висела складками, покрытая синяками и засохшей кровью, ноги разведены с висящими половыми губами и зияющей дырой вместо влагалища. Обычные гоблины уже потеряли интерес к ней на время: старший запретил подходить, пока она не окрепнет для следующего "зачатия". Амазонка не шевелилась, только дышала.

Грудь, прежде твёрдая и маленькая, теперь набухла и соски потемнели. Лактация началась — молоко выходило из желез густыми, тяжёлыми струями, которые сами вытекали и стекали по рёбрам.

Старший детёныш — тот, с золотистым отливом, которого уже мысленно звали Клыкастым, — первым не выдержал. Он оттолкнул двоих помельче, зашипел так, что те отпрянули, и на четвереньках подобрался к матери. Нос задёргался, улавливая сладковато-металлический запах. Маленькие когти впились в солому по бокам от её груди, он прижался мордой к левому соску — и сразу заурчал, низко от удовольствия.

Первый рывок и укус соска. Молоко брызнуло ему в глотку, часть вытекла из уголков рта, стекая по подбородку на грудь матери. Он глотал, давясь, чавкая, маленькие уши прижаты, глаза зажмурены от удовольствия.

Остальные гоблинята, до того тихо рычавшие и толкавшиеся, разом замерли. Запах молока ударил им в ноздри, и инстинкт взял верх над страхом перед старшим. Через несколько секунд уже трое висели на Десме. Один присосался к правому соску, второй пытался оттолкнуть, но только глубже вдавливал морду в мягкую плоть. Третий, самый мелкий, не доставал до груди — он вцепился зубами в складку живота, где молоко стекало ручейком, и принялся жадно лакать прямо с кожи, давясь и кашляя. Ещё двое полезли снизу, толкаясь головами, пытаясь пролезть между раздвинутых ног — там тоже пахло притягательно, смешанным с кровью и послевкусием родов.

Десма не сопротивлялась.

Её глаза полуприкрыты, взгляд расфокусирован. Иногда слабо вздрагивала, когда кто-то слишком сильно тянул сосок или вонзал когти в уже израненную кожу. Один раз она издала короткий, сиплый стон — не от боли, а от странного, почти болезненного облегчения, когда переполненная грудь наконец начала пустеть.

Клыкастый оторвался первым. Живот гоблина округлился, кожа натянулась, соски матери покрылись слюной и следами мелких зубов. Он облизнулся длинным серым языком, посмотрел на остальных братьев с презрением и ударил ближайшего лапой по морде — мол, место занято, отвали.

Но молоко всё текло и текло. С таким питанием детёныши гоблинов быстро наберутся сил. Тем более молоко Десмы, пропитанное её воинственной кровью — кровью амазонок, что веками оттачивали тела в битвах и ритуалах плодородия, — несло в себе нечто большее. Божественная сила Афины. Гоблины не рождались сильными — они крали силу. И теперь сила Афины передалась и этим мерзким созданиям.

Вместо жалких пищащих гоблинят теперь лежала стая молодых хищников. Сильнее. Быстрее. Плодовитее. Уже через день-два они будут способны покрыть любую самку в округе, а через неделю — рвать глотки взрослым воинам.

Старший гоблин почуял беду ещё до того, как она обрела форму. Его нос, сморщенный и покрытый шрамами от множества драк, дёрнулся в воздухе пещеры — сладковатый запах новорождённых смешивался с едкой вонью пота и крови, но под ними скрывался другой, чужой: свежий ветер с примесью соли и пота сильных человеческих самок. Они ещё далеко, но уже рыскали по лесу, отсекая патрули и часовых на подходах. Чувствовал это — знакомые визги сородичей на периметре обрывались резко. Они близко. Рыскали по лесу, хотели найти главное логово.

Старший дождался, когда выводок насытится. Одним резким рыком заставил семнадцать молодых хищников разом вскочить, шипя и скаля клыки. Если взять всех — стая будет шуметь, оставит следы, замедлится. А ему нужны были только лучшие.

Он резко повернулся к остальным гоблинам — взрослым, тощим, покрытым шрамами, что толпились в проходах. Их было около сотни. Слабое звено.

— Остаётесь, — прорычал старший тихо, но так, что каждый услышал. — напасть, есть людей.

Они зашипели в ответ — смесь страха и покорности. Никто не посмел возразить. Старший уже повернулся к своим детёнышам.

— Вы — со мной. — прорычал старший, и они послушались мгновенно.

Выводок вышел из главного логова бесшумно, как тени и направилась в другое тайное убежище.

Амазонки

Лидия заметила первая — мелкого, сгорбленного, с луком из кривой ветки, который прятался за стволом старого дуба. Он даже не успел натянуть тетиву. Стрела Лидии вошла ему точно в глазницу, пробив череп насквозь. Тело осело без звука, как тряпичная кукла.

— Первый, — тихо сказала она, уже перезаряжая лук.

— Опять эта вонь, — пробормотала Лидия, морщась. — От него так несёт, будто он неделю в нечистотах плавал.

Эвриала, уже добивавшая второго гоблина, который выскочил из кустов с ржавым кинжалом, коротко кивнула:

— От всех них так несёт. Последние три дня лес воняет. Я думала, это просто ветер с болота тянет… но нет. Это мелкие твари.

Ипполита, шедшая чуть позади, тоже чувствовала это. Запах висел в воздухе уже несколько дней — сначала слабый, едва уловимый, потом всё сильнее, особенно по утрам и вечерам, когда ветер менял направление. Он пропитывал лес, цеплялся к волосам, к доспехам, к горлу. Сладковато-гнилостный с ноткой железа и мочи. От него першило в носу, подкатывала тошнота, и даже самые стойкие воительницы иногда отворачивались, чтобы перевести дыхание.

Они двигались цепью, бесшумно, как тени. Три разведчицы впереди, за ними — основной отряд под командой Ипполиты и Артемиды. Филиппида замыкала, с копьём наперевес. Все в лёгких доспехах, без лишнего металла, чтобы не звенеть. Только бронзовые браслеты на запястьях тихо позвякивали при движении.

Второй гоблин появился через сотню шагов — он бежал к ним, размахивая ржавым кинжалом и визжа что-то на своём языке. Эвриала шагнула вперёд, одним плавным движением воткнула копьё ему в грудь и тут же выдернула, не останавливаясь. Кровь брызнула чёрной дугой на листья. Третий и четвёртый выскочили из кустов одновременно — Артемида встретила их двумя быстрыми взмахами меча: одному перерубила шею, второму вспорола живот от паха до грудины. Оба рухнули, хрипя и пытаясь зажать внутренности.

— Они бегут к логову, — сказала Филиппида, прислушиваясь. — Слышите? Визжат, зовут.

Ипполита подняла руку — знак «ускориться».

Теперь уже не скрываясь. Они перешли на быстрый бег — не марш-бросок, а именно тот ритм, когда каждая воительница знает: сейчас будет резня, и она будет короткой.

Гоблины выскакивали из-за деревьев, из ям, из зарослей — мелкие, злобные, вооружённые чем попало: дубинами, обломками костей, ржавыми ножами. Они дрались яростно, но без строя, без плана. Амазонки резали их, как траву.

Артемида шла впереди, как жнец. Её меч мелькал короткими, точными дугами: голова, шея, рука, торс. Кровь летела фонтанами, но она не позволяла ни капле попасть на лицо — двигалась слишком быстро и чисто. Лидия работала с лука на дистанции: каждая стрела находила цель в глаз, в горло, в сердце. Ни одного промаха. Эвриала и Филиппида работали парой: одно копьё колет, второе добивает. Остальные амазонки двигались за ними, как единый организм — шаг, удар, шаг, удар.

За десять минут лес превратился в бойню. Тела гоблинов лежали через каждые пять-десять шагов — некоторые ещё дёргались, некоторые уже остывали. Ни один не успел добежать до логова и предупредить остальных. Никто не ушел живым!

Когда они вышли к обрыву из леса, перед их взором возник вход в пещеру. Гоблины внутри пытались забаррикадировать проход поваленными деревьями и камнями — глупые омерзительные создания.

Ипполита махнула рукой — и отряд рванул вперёд.

Артемида прыгнула первой, проломив хрупкую баррикаду одним движением. За ней — остальные. Внутри началась последняя резня.

Гоблины визжали, метались, бросались с голыми руками. Амазонки работали холодно и быстро. Мечи рубили, копья кололи, щиты отбрасывали мелких тварей в стену. Кровь текла ручьями по каменному полу, смешиваясь с грязью и соломой. Один из гоблинов попытался прыгнуть на Ипполиту сверху — королева даже не посмотрела: просто подняла меч над головой и поймала его на острие, как рыбу на острог. Тварь повисла, дёрнулась и затихла.

Через пять минут всё закончилось.

Тишина упала тяжёлая, звенящая. Только треск факелов и тяжёлое дыхание воительниц.

Артемида вытерла меч о бедро, огляделась.

— Чисто.

Ипполита шагнула вперёд, в центр главной камеры. Ее сапоги с хрустом вдавливали в грязь обломки костей и высохшие экскременты. Она смотрела на Десму, и мир сузился до этой одной точки. До этого тела, которое она помнила сильным, гибким, гордым. Теперь это был разбитый сосуд, из которого вытекло все чем гордились гордые амазонки — достоинство, сила, воля. Живот, недавно тугой и округлый от вынашивания, обвис жалкими складками. Грудь, еще недавно высокая и упругая, теперь отвисла, и из потемневших сосков сочились тонкие струйки молока

— Десма, — голос королевы амазонок прозвучал непривычно тихо. — Дочь моя. Мы здесь.

Никакой реакции. Только равномерный, слабый подъем груди. Зрачки не сфокусировались. Видимо Десма сейчас где-то далеко, в глубинах собственного сломанного разума, куда не доходили ни крики битвы, ни голос королевы. Ипполита медленно опустилась на одно колено рядом с Десмой. Её бронзовые наручи тихо звякнули о каменный пол. Она не касалась тела — сначала просто смотрела, словно пыталась взглядом понять, что разорвано и осквернено.

— Постелите плащ! Прости, дочь моя, — прошептала она, и впервые голос Ипполиты дрогнул. — Мне придется причинить тебе боль.

Она подняла Десму. Тело, некогда сильное и упругое, обвисло в ее руках, безвольно, как тряпичная кукла. Из разорванного влагалища сочилась темная, густая кровь, смешанная с послеродовыми выделениями. Голова запрокинулась назад, длинные спутанные волосы повисли, касаясь окровавленного пола. Десма не издала ни звука.

Ипполита осторожно уложила ее на плащ. Создала некое подобие носилок и приказала унести Десму домой.

Затем громко приказала:

— Добить всю мерзость и выследить тех, кто мог уйти или спрятаться.

Амазонки обыскали окрестности, спустились в несколько туннелей, нашли тело старшего, нашли следы крови и разорванной плоти, нашли даже несколько обглоданных костей, но дальше — ничего. Запах гоблинов растворялся в сырости и железной пыли. Следы обрывались у обвалов. Артемида стояла над чёрной пропастью, в которую уходил один из главных штреков, и долго смотрела вниз. Факел в руке трещал. Потом она молча повернулась и увела отряд.

Они решили, что стая разбежалась и погибла в обвалах. А если кто и выжил, то не должны представлять угрозы, остались жалкие единицы.

Прошло семь дней.

Семнадцать молодых гоблинов уже не были детёнышами. Они вымахали в человеческий рост — кто-то чуть ниже, кто-то уже на полголовы выше старшего, которого теперь уже никто не вспоминал. Кости удлинились, мышцы налились тугой, жилистой силой, кожа потемнела и загрубела, местами покрываясь тонкими костяными наростами там, где молоко Десмы особенно щедро напитало их плоть. Глаза горели жёлтым, почти золотым — особенно у Клыкастого. Его кожа сохранила слабый металлический отлив своей матери, и теперь это уже не выглядело случайностью: это знак. Метка божественной силы, которую бы гоблины никогда не получили — судьба распорядилась по-другому!

Они затаились, спрятались в удачном месте.

Старый заброшенный рудник оказался удачным выбором. Туннели уходили вглубь на многие мили, разветвлялись, обваливались, снова соединялись. В некоторых местах ещё стояли ржавые вагонетки, в других — целые залы с обрушенными потолками, где можно было развести костёр и не бояться, что дым выдаст. Вода капала со сводов, собиралась в тёмные озерца, в которых отражались их оскаленные морды. Еды хватало: крысы, пещерные рыбы, иногда — заблудившиеся олени или кабаны, что проваливались в провалы. А ещё — редкие одиночные путники, которых Клыкастый инстинктивно выслеживал. Дает о себе знать кровь охотниц и гоблинов.

Преследования не было. А под землёй жизнь текла своим чередом.

Клыкастый не тратил время зря. Возглавил стаю. Не просто вожак по праву рождения. Стал сильнейшим в своем зверинце. Двое из выводка попытались бросить ему вызов на вторые сутки — молодые, горячие, уже с налившимися мышцами и мощными настоящими клыками. Он избил обоих за минуту. Первому вспорол живот одним движением когтистой рукой, второму размозжил череп о каменную стену так, что мозги брызнули на потолок, но что удивительно оба остались живы — божественная кровь Афины. Остальные даже не пытались. Они смотрели на него снизу вверх — даже те, кто выше ростом.

Не рычать попусту. Не жрать всё подряд. Не оставлять следов. Расти, питаться. И главное — ждать. Ждать, пока достаточно не окрепнут.

На восьмой день они впервые вышли на поверхность — ночью, почти безлунно.

Они вышли на поверхность бесшумно, как тени, скользнувшие из трещины в скале. Луна висела тонким серпом над верхушками сосен, почти не давая света. Воздух был холодный, влажный, пропитанный запахом хвои и мокрой земли после недавнего дождя. Клыкастый шёл первым — его золотистая кожа слабо мерцала даже в таком скудном освещении, словно внутри него тлел собственный огонь. Остальные шестнадцать следовали за ним цепью, низко пригнувшись, когти едва касались мха.

Сегодня они не охотились за едой. Почувствовали столь чудный запах для любого гоблина. Запах самок.

Он ударил им в ноздри почти сразу — свежий, резкий, женский, с примесью пота, кожи и металла оружия. Две амазонки. Не отряд. Не патруль. Просто две, вышедшие на ночную охоту за оленем или кабаном. Они уверены в себе — двигались легко, переговаривались короткими фразами, смеялись даже. Их костёр горел маленьким, почти невидимым в низине, между тремя огромными валунами. Запах жареного мяса и травяного отвара долетал до стаи метров за триста.

Клыкастый замер. Поднял лапу — все остановились мгновенно.

Он принюхался ещё раз. Две самки. Молодые. Сильные. Одна чуть выше, с длинной косой, заплетённой серебряной нитью. Вторая — коренастее, с коротко остриженными волосами и татуировкой в виде змеи, обвивающей предплечье. Обе в лёгких кожаных доспехах, без шлемов. Копья воткнуты в землю рядом, мечи на поясе. Лук у высокой — на коленях, стрелы в колчане за спиной.

Идеально.

Клыкастый повернул голову к стае. Глаза вспыхнули золотом и волей.

— Берём живыми, — прошипел он тихо, почти беззвучно. — добыча, я первый трахать!

Стая ответила низким, синхронным урчанием — согласием.

Они разошлись полукругом, охватывая низину с трёх сторон. Двигались так, словно лес сам дышал с ними в унисон: ни ветки не хрустнуло, ни лист не шелохнулся лишний раз. Инстинкты амазонок дали им силы и возможности.

Амазонки ничего не заметили.

Высокая — её звали Ксения — как раз переворачивала кусок оленины на импровизированном вертеле. Вторая, Мирра, чистила ножом стрелу, напевая что-то под нос.

Мирра успела только повернуть голову, инстинкт воина вспыхнул в ней — но поздно. Когти вонзились в плечо, разрывая кожу, мышцы и сухожилия с хрустом, словно рвали пергамент. Кровь брызнула алым фонтаном на огонь — пламя взревело, зашипело, взметнувшись вверх. Мирра взвыла, боль пронзила тело молнией, но она не сломалась — рванулась назад, выдернула нож из ножен и всадила его в бок гоблину по рукоять, клинок скользнул между рёбрами, вырывая визг из его глотки. Тот не отпустил — вцепился зубами в её предплечье, разрывая мясо, как волк в ярости, глаза горели золотом от вкуса крови, которая уже питала его, усиливая хватку.

Ксения взметнулась на ноги мгновенно и стремительно, как ураган. Схватила копьё, метнула с такой силой, что воздух загудел — древко пробило грудь второму гоблину насквозь, пригвоздив его к земле, тело дёрнулось в агонии, чёрная кровь хлестнула фонтаном. Выхватила меч, рубанула третьего, прыгнувшего сбоку — клинок рассёк воздух с воем, голова отлетела, кувыркаясь в воздухе, чёрная жижа брызнула на лицо.

Но их слишком много — стая накатывала волной и со всех сторон, не уступая силой легендарным воительницам. Мощь, ловкость, грубая первобытная сила! Откуда в этих тварях столько? Их тела пульсировали энергией, когти сверкали, зубы клацали. Долго ли им хватит сдерживаться?

Сначала у Ксении — один повис на правой руке, другой на левой, ещё трое вцепились в пояс и ноги, прижимая к земле, кусая и царапая девушки, крепкая кожа амазонок сдалась перед первобытной силой!

Затем у Мирры нож выбили ударом по запястью — кости хрустнули, но та в ответ тут же ударила кулаком, ломая нос нападавшему. Её повалили на спину. Лапы гоблинов прижали плечи, грудь, бёдра. Она извивалась, била коленями, головой, но каждый рывок только глубже вдавливал её в землю. Ведь в силе и ловкости враги не уступали.

Клыкастый не торопился. Он вышел из темноты последним, когда уже 3 братьев валялись мёртвыми. Остальные окружили двух амазонок — плотным кольцом, не давая ни шанса вырваться.

Ксения тяжело дышала, кровь текла по руке, по лицу. Мирра лежала на боку, придавленная другими, один из которых уже рвал на ней доспехи.

Он схватил её за волосы, запрокинул голову и осмотрел добычу. Обрадованно облизнулся от предвкушения и похоти.

Клыкастый отстранился, он хотел покрыть первым амазонок, но в отличии от других эволюционно низких сородичей, контролировал свои желания, и понимал здесь не лучшее место, кто знает сколько сильных человеческих самок тут. Посмотрел на стаю.

— Связать. Тащить в рудник. Они наши. Тела забрать!

Оставшиеся гоблины зашипели от восторга.

Двух амазонок — избитых подняли, связали руки за спиной лианами и поволокли в темноту. Ксения ещё пыталась вырываться, Мирра не сопротивлялась, пыталась копить силы.

Гоблины исчезли в лесу так же бесшумно, как появились. Костёр догорал.

Клыкастый сорвал с Ксении доспехи — кожа треснула под когтями, обнажая упругую грудь, плоский живот, крепкие бёдра. Она девственница, как и все амазонки — их клятва богине не позволяла мужчинам приближаться. Но теперь это не имело значения. Гоблин расстегнул свою набедренную повязку из шкур, и член вырвался наружу — огромный, пульсирующий, бугристый, покрытый выростами, как корни старого дерева. Кожа толстая неровная, с шипами у основания, которые обещали рвать и терзать.

Ксения замерла на миг, глаза расширились от ужаса.

— Нет... нет! — вырвалось из горла амазонки.

Клыкастый уже навис над ней — сама неотвратимость. Гоблин вдавил колено между её бёдер, раздвигая насильно. Она билась, мышцы напряглись до предела, но гоблины держали крепко. Не член, а настоящее гоблинское орудие упёрлось в девственную щель — горячий, твёрдый, готовый порвать сучку. Одним мощным толчком ворвался внутрь, разрывая преграду, как слон протоптав кустарник.

Ксения взвизгнула чисто по-девичьи — именно тот звук, который издают впервые взятые девственные сучки. Разнёсся по туннелям, высокий, пронзительный, полный боли и шока. Тело выгнулось дугой, глаза закатились, слёзы побежали по щекам.

— АААААААААА — продолжала визжать опозоренная амазонка. Выросты на члене цеплялись за стенки, разминали нежную плоть, каждый сантиметр проникновения пытка. Кровь смешалась с соками, смазывая путь, но не уменьшая боли.

Внезапно мышцы, всегда твёрдые, как сталь, обмякли. Сила, которой она славилась — та самая божественная мощь Афины, что позволяла одной разрубать щиты и метать копья сквозь броню, — начала уходить. Ксения почувствовала, как руки, которыми только что пыталась отбиваться, слабеют, пальцы разжимаются сами собой. Она больше не могла напрячь бедра, чтобы вытолкнуть его. Могла только бестолково метаться и сучить своими изящными ножками, от чего вождь гоблинов получал еще больше удовольствия!

— Аааа! Больно! Не так глубоко! Пожалуйстаааа! — слёзы катились по щекам, тело подалось навстречу против воли, бёдра сами дёрнулись, принимая его. Она визжала без остановки, голос стал тоньше, слабее, совсем не тот грозный рык воительницы. Просто жалобный, прерывистый крик взятой сучки, которую долбят впервые в жизни.

Клыкастый рычал от удовольствия, глаза горели золотом. Звериная колотушка, по ошибке называемая членом, врезалась глубже с мокрым чавканьеме, бедра шлёпали об промежность амазонки. Ксению вбивали с такой силой, что тело каждый раз сдвигалось по холодному камню на несколько сантиметров.

Живот девушки — плоский, тренированный, с едва заметными кубиками пресса, которые ещё недавно могли выдерживать удары щита, — теперь выпирал наружу при каждом глубоком проникновении. Когда член входил до упора, головка упиралась куда-то очень глубоко, и тогда кожа на животе натягивалась, образуя чёткий, выпуклый бугор. Клыкастый начинал выходить, опадал, оставляя лишь дрожащую вмятину. И снова — толчок, и снова живот вздувался, словно накачивали изнутри.

Гоблин почувствовал, как накатывает. Яйца поджались, ствол напрягся ещё сильнее, выросты набухли, становясь твёрже и острее. Он вдавился в сучку, прижал всем весом, вошёл до самого конца — так глубоко, как мог.

Ксения издала долгий, надрывный стон — не крик, а именно стон сломанной самки, которая уже не может сопротивляться.

И тогда вождь гоблинов кончил.

Первая струя такая мощная — матка буквально расширяется от напора. Горячее, зловонное, густое семя хлынуло внутрь одним мощным толчком. Вторая струя, третья, четвёртая — они шли одна за другой, без остановки, заполняя каждую складку, каждую полость. Семени становится всё больше, растягивая стенки матки. Живот стал заметно круглее, твёрже на ощупь!

Ксения задрожала всем телом. Глаза закатились, рот открылся в беззвучном крике. В этот момент что-то внутри неё окончательно сломалось — не кости, не мышцы, а последняя нить, которая ещё связывала её с гордостью амазонки, с богиней, с самой собой.

Осталось только пустота, холод, покорность. Больше нет воительницы. Есть только самка, набитая семенем вожака, с раздутым животом, который уже начинал медленно опадать, но всё ещё выпирал, напоминая о том, что она теперь — сосуд гоблинской спермы и будущих омерзительных созданий.

Семя продолжало вытекать из неё, когда Клыкастый медленно вышел — густое, белое, с розовыми прожилками крови, оно стекало по её бёдрам, капало на камень. Живот опустился, но остался чуть округлым.

Клыкастый ликовал! Ноздри раздувались, ловя каждый новый запах — смесь свежей крови, женского мускуса, разорванной плоти и зловонной вонючей спермы. Это лучший аромат в его жизни. Запах полной победы!

Затем повернулся к Мирре, уже готовый повторить то же самое — и сделать это ещё медленнее, ещё глубже, чтобы и её живот вздувался так же красиво.

Мирра лежала на боку, прижатая к холодному камню двумя гоблинами, которые держали её за плечи и бёдра, не давая даже пошевелиться. Она видела всё — каждое движение Клыкастого над Ксенией, каждый толчок, каждый раз, когда живот высокой амазонки вздувался, словно её накачивали изнутри живым, пульсирующим зверем. Мирра не могла отвести глаз. Это было хуже любой раны, хуже смерти на поле боя.

Она видела, как Ксения, всегда гордая, всегда первая в строю, теперь лежит с широко раздвинутыми ногами, её тренированный пресс превратился в дрожащую, натянутую кожу, под которой чётко проступал контур огромного бугристого члена. Каждый раз, когда Клыкастый входил до упора, живот Ксении поднимался. Мирра слышала влажное чавканье, видела, как кровь и соки смешиваются, стекают по бёдрам сестры по оружию, как Ксения сначала визжит, потом стонет, а потом просто хрипит, слёзы катятся по вискам, губы шевелятся в беззвучной мольбе.

Клыкастый медленно вышел из Ксении — член блестел, покрытый их смешанными соками, семя потекло из неё густыми белыми струями, стекая по промежности на камень. Живот Ксении опал, но остался чуть выпуклым, округлым, как будто уже принял форму будущего плода. Она лежала неподвижно, только грудь вздымалась судорожно, взгляд пустой, губы шевелились без звука.

Теперь Клыкастый повернулся к Мирре.

Её сердце заколотилось так сильно, что казалось, вот-вот разорвётся. Гоблины перевернули на спину, растянули руки и ноги в стороны, прижали к земле. Она попыталась сжать бёдра, но ничего не получилось.

Член вошёл в Мирру медленно, очень медленно, чтобы она прочувствовала каждый вырост, каждый узел. Мирра закричала — пронзительно, высоко, как девчонка, которую впервые берут силой.

Боль ослепительная, но под ней уже проступало что-то другое: ощущение растяжения, заполнения, давления изнутри. Член входил глубже, и её живот начал вздуваться — сначала едва заметно, потом всё сильнее.

Клыкастый рычал от удовольствия, смотрел в глаза, как бы говоря: «Смотри как твоя пизда и матка принимают меня. Ты уже не воительница. Ты — новое хранилище моей спермы».

Мирра всхлипывала, слёзы текли по щекам. Она видела, как тело предаёт: бёдра сами раздвигаются шире, живот вздувается при каждом толчке, кожа розовеет от прилива крови.

Когда Клыкастый кончил — с низким, торжествующим рёвом, — первая струя ударила так сильно, что Мирра ахнула, живот дёрнулся вверх, округлился ещё больше. Горячее семя хлынуло внутрь, заполняя её до краёв, давя на стенки, растягивая матку. Она чувствовала каждую пульсацию: как жидкость поднимается, как давит изнутри, как утроба расширяется, принимая всё больше и больше. Живот стал твёрдым, круглым, переполненным — пупок вывернулся полностью, кожа натянулась до предела. Вторая, третья струя — она задрожала, застонала низко, животично, тело выгнулось в конвульсии.

— Аааа… много… слишком много… — вырвалось у Мирры, и в этот момент что-то окончательно сломалось. Не боль, не гордость — сама она. Богиня ушла. Осталась только еще одна сучка, вытраханная, растворенная в беспамятстве.

Клыкастый медленно выпрямился над телом член, облепленный сгустками семени и сока влагалища, набухший и довольный, выскользнул с мокрым чавкающим звуком. Обернулся к своей стае. Остальные гоблины стояли в плотном полукруге, их груди тяжело вздымались, глаза пылали в темноте алым и жёлтым огнём. Их собственные, более скромные, но не менее жадные члены были напряжены до боли, подрагивая в ожидании. В воздухе висела невыносимая, густая вонь похоти, исходившая от них всех.

— Теперь ваша очередь! Не убивать! Не есть!

Приказ прозвучал как спусковой крючок, сдерживавший бушующую силу похоти. Гоблины закричали обрадованно и кинулись к двум сломленным сучкам.

Всё только начинается...