Котик и киски 2 Альфа-Самец

Эпиграф:

Для лучшего понимания героя и полноты картины, советую сначала прочитать первую часть рассказа «Котик и Киски».

Глава 6. Парилка для Славы

Мы шли домой после школы, по утоптанному снегу тротуара. Слава, закутанный в тяжёлую дублёнку, бросал снежки в одинокую ржавую бочку у гаража. Попадал, к моему раздражению, почти каждый раз.

— Слав, - начал я, когда он наклонился за новой порцией снега: - Слушай, есть тема. В эту субботу потусоваться. Ты и я. Ну, и... кое-кто ещё...

Он выпрямился, сжимая в руке бесформенный ком. Пар от его дыхания стелился в морозном воздухе.

— В субботу? И кто эти «кое-кто»? Не тяни!

Я сделал паузу для драматизма.

— Едем... на дачу. К Ане на дачу, её родаки уехали, и дом свободен!

Слава моргнул.

— Что за Аня? На дачу? Зимой?

— Да та Аня, с параллельного, от который у тебя стояк, когда она мимо проходит... - я копнул снег носком ботинка: – И её подруги Светка и Ирка из её класса.

Наступила тишина. Тактическая пауза. Снежок в его руке размяк и начал капать на варежку. Я видел, как по его лицу проехала целая гамма чувств: непонимание, осознание, а потом - чистейший, немой ужас.

— Ты чего, совсем охренел?! - выдохнул он, наконец, не повышая голоса, но с такой силой, что его парное облачко вырвалось огромным клубом: - На дачу? С НИМИ?! *С НОЧЁВКОЙ?! Да мы же... мы же с ними даже нормально не разговаривали никогда! Ирка - она же вон какая! Со всеми своими взглядами! А Светка... - Он замялся, не зная, как выразить тот сложный коктейль из робости и насмешливости, которым была Света.

— Это ты не разговаривал, а я даже очень... с ними общаюс! И я их уговорил тебя позвать, как моего лучшего друга... - парировал я: - Разговоримся. Ещё как разговоримся! Потусим по-взрослому! Сюрприз тебе!

— Сюрприз?! - он фыркнул, и в этом звуке было отчаяние: - Это не сюрприз, это самоубийство! Что я там с ними буду делать? В карты играть? Про Гарри Поттера обсуждать? Они же... они вон какие!!!

Последнее слово он произнёс так, будто это был биологический вид с другой планеты, с непредсказуемым поведением.

— Будем, что все делают на дачах... Отдыхать. Греться. Общаться. - И, видя его панические глаза, добавил ту самую козырную карту: - Я уже всё обдумал. Им тоже интересно. И... чтобы не было неловко, я сказал, что у нас есть... ну, усилитель настроения. От твоего деда.

Слава замер, словно его подменили. Паника в его глазах стала приобретать оттенок трагикомичного осознания.

— Ты... ты им про наливку сказал?! Дедову?! Да ты понимаешь, что теперь... - он провёл рукой по лицу, смазав наморозь: - Теперь они ждут какого-нибудь крутого напитка, а у нас... у нас ягодный компот с градусом! Нас же засмеют! Или, что хуже, они реально напьются, и мы отвечать будем!

— Никого не засмеют - попытался я его успокоить: - У тебя же не компот, а легендарная штука. И это... это как для беседы.

Он долго смотрел куда-то в сторону гаража, его мозг, видимо, лихорадочно просчитывал риски и выходы.

— Ладно... - прошептал он так тихо, что я почти не расслышал. Потом повторил громче, с видом обречённого на расстрел: - Ладно. Иду на твоё безумие. Только я даже не знаю, что брать. Что берут в таких случаях?

Последнее он выдал таким потерянным голосом, что я едва не прыснул. В его тоне было столько абсурда и чистоты перед лицом надвигающегося кошмара социализации, что стало даже жалко.

— Одежду на смену после бани и полотенца. Аня говорила, что там всё есть... - сказал я, возвращая разговор в практическое русло: - И, собственно... ну, тот самый булькающий набор... Клюквенный. И, может, ещё чего. На всю ночь-то, на пятерых.

Он кивнул, уже автоматически. Мысли его были далеко, в страшном и неизведанном мире субботней дачи с тремя девушками.

Когда в субботу он пришёл ко мне, экипированный как для полярной экспедиции, его армейский вещмешок откровенно и жалобно звенел. Он открыл молнию, не дожидаясь вопросов. Внутри, в старых свитерах, лежали семь бутылок. Шесть наливок и одна мутная, с целым перчиком внутри.

— Семь? - ахнул я.

— Мало ли что - буркнул он мрачно: - Может, твоим подругам понравится. Или... или чтобы забыться побыстрее, если всё пойдёт через жопу!

Меня улыбнула эта аналогия... «Возможно и через это место»!

В его тоне звучала готовая к худшему решимость солдата, идущего в безнадёжную атаку. Вес вещмешка теперь казался весом ответственности уже не только перед дедом, но и перед всем женским населением параллельного класса.

— Пошли! - вздохнул я, и мы вышли в холодные зимние сумерки, навстречу самому страшному и волнующему Славкиному приключению.

До станции мы шли в гробовом молчании. Только снег хрустел под ногами, да звеняще поскрипывал мороз. Каждый звон бутылок в вещмешке Славы казался ему, наверное, похожим на погремушку приговорённого. На перроне было пустынно и ветрено. Когда вдали показались огни электрички, Слава вдруг схватил меня за рукав.

— Слушай, а может, передумаем? Скажем, что я заболел. Или ты.

— Не прокатит - буркнул я: - Они уже, наверное, там. Поехали!

Мы втиснулись в тамбур старой «ласточки». Воздух был густым от запаха махры, металла и талого снега с ботинок. Народу немного, мы нашли скамейку в углу. Слава поставил вещмешок между ног, обхватив его, как террорист чемоданчик с деньгами.

Поезд тронулся. За окном поплыли заснеженные поля, тёмные островки леса, редкие огоньки посёлков. Всё это выглядело бесконечно далёким и спокойным по сравнению с бурей в нашей теплушке.

Слава не выдержал первым:

— Ладно, допустим, приехали... - он говорил тихо, но очень интенсивно, жестикулируя руками, закованными в вязаные варежки с оттопыренным большим пальцем: - И что? Стоим на платформе втроём? Нет, впятером! Мороз, дубак. И все молчат. Кто первый заговорит? Ты? Аня? Я не могу первым, я же... я с ними не умею!

— Аня заговорит... - попытался я его успокоить: - Она же хозяйка ситуации.

— Ага, хозяйка! - фыркнул Слава: - Она только улыбаться будет этой своей улыбкой, пока мы все не умрём от неловкости. А потом мы пойдём на дачу. Пешком. Через лес! В темноте! У тебя хоть фонарь есть?

Фонаря не было. Я мысленно выругался.

— По дороге... пойдём... - неуверенно сказал я: - Снег светит.

— Снег светит! - с горькой иронией передразнил он меня: - Отлично! Идём молча. Потом дача. Холодная, наверное. Надо печь топить. А ты умеешь печь топить? И вот, допустим, растопили. Сели. Сидим. Пять человек в тишине. И что? Достаём мои бутылки? И говорим что? «Девчонки, хотите клюковки? Дед делал». Да они...

— Они что? - спросил я, не понимая его ужас.

— Они или прыснут, или... - он понизил голос до шёпота, или согласятся. И всё. Это же... это же как признание. Как знак. Что мы пригласили их не просто погулять, а... ну, ты понял. Для всего этого. А если они не для этого? Если они просто погулять хотели? Мы же будем выглядеть как... как козлы!

— Мы не будем давить - сказал я твёрже, чувствуя, что друг начал уже утомлять своими сомнениями и страхами: - А если будет шанс, то...

— Шанс на что? На ха-ха-ха? На слезы? На то, чтобы потом всю школу обсуждали, как Славка с его дедовой бражкой клеился к Ирке? - он закрыл глаза и откинулся на спинку сиденья. Вещмешок жалобно звякнул.

— Я вообще не знаю, о чём с ними говорить. О музыке? Я «Короля и Шута» слушаю, а они, наверное, «Руки вверх!». О фильмах? Я «Бегущего по лезвию» люблю, а они... «Унесённые ветром»! Это же разные вселенные!

Он был похож на разведчика, который выучил язык, обычаи и карты вражеской территории, но, оказавшись на ней, понял, что всё не так, и язык он знает с ошибками.

Я смотрел в окно. Темнота за стеклом была густой, уютной и безразличной. Там не было этих сложных социальных кодов, девичьих взглядов и дедовой наливки как символа мужественности. Там был просто холод и тишина.

— Всё будет нормально - сказал я уже скорее себе, чем ему: - Просто будем собой!

— Себя я и так знаю! - мрачно процедил Слава - Вот в этом-то и главная проблема!

Он замолчал, уставившись на свои валенки. Напряжение висело в воздухе электрички плотнее, чем запах пота и металла. И вдруг, на одной из забытых богом станций, в наш вагон вошли они.

Сначала я увидел Аню - в огромной белой дублёнке, похожей на снеговика, и с двумя пакетами в руках. За ней, осторожно ступая по мокрому полу, - Света и Ира. Света в ярко-синей пуховке и с шапкой-ушанкой, из-под которой выбивались светлые пряди. Ира - вся в чёрном: длинное чёрное пальто, чёрная шапка, чёрный шарф. Выглядела как юная вдова или диссидентка на нелегальной встрече.

Мы с Славкой замерли. Он побледнел так, что веснушки на его носу стали похожи на рассыпанный перец.

Аня нас заметила, широко улыбнулась и помахала рукой в толстой варежке.

Поезд тронулся. Наше «тет-а-тет» началось. На пять человек. В прокуренном вагоне. Под аккомпанемент звенящего в такт колёсам вещмешка с роковыми пятью бутылками. Следующая остановка - наша.

Платформа была крошечной, всего один фонарь, от которого на снегу расходилось гигантское желтое пятно. Мы высыпали из вагона, и мир сжался до нашего пятерного облачка пара на морозе.

Аня взяла командование на себя, и это было спасением.

— Пошли! Тут недалеко, минут пятнадцать!

Дорога через заснеженный лес была не такой страшной, как рисовало воображение Славы. Лунный свет, отраженный в снегу, создавал призрачное, волшебное сияние. Шли гуськом, проваливаясь по колено в пухляке. Аня впереди, я за ней, потом Света и Ира, а Слава замыкал, оберегая свой звенящий груз. Молчание нарушали только наш тяжелый вдох, хруст снега и иногда сдуваемый ветром с ели сугроб.

Дача оказалась не старой избушкой, а аккуратным бревенчатым домом под большой, занесенной снегом крышей. Внутри пахло деревом, воском и тишиной. Холодно, но не промозгло. Первым делом - растопить. Я взялся за печь в гостиной, Аня - за маленькую, но аутентичную русскую баньку в пристройке. Работа заставила согреться и отвлекла от первоначальной неловкости.

Пока печи набирали жар, мы осмотрелись. Дом был уютным и жилым: книги на полках, вязаный плед на диване, старинная лампа на столе. Света и Ира, скинув громоздкие куртки, оказались обычными девочками - в толстых свитерах и колготках. Она сразу заметила висящие на стене лыжи и стала расспрашивать о трассах. Ира же молча помогала Ане по хозяйству, двигаясь тихо и эффективно.

Слава, скинув свою дублёнку, предстал в простом свитере. Он был крепким, широкоплечим парнем - сказывались годы в бассейне. Но вся эта атлетическая мощь сейчас сжималась в комок нервов. Он пытался помочь, но только путался под ногами, пока я не поручил ему самое безопасное: протереть пыль.

Накрывали сообща, и это стало первым общим делом. Я выложил припасенные апельсины и пачку «Юбилейного» печенья. Слава, с торжественно-мрачным видом, начал выставлять из вещмешка бутылки. Они стояли в центре стола, как священные тотемы: рубиновая клюква, темная вишня и та самая мутная с перцем.

Девчонки оценивающе молчали.

— Ого! - наконец сказала Аня: - Это и есть от твоего знаменитого деда, про которого нам Андрей рассказывал?

Слава только кивнул, не в силах вымолвить слово.

Но тут Ира, молча копошившаяся у печки, подошла и поставила на стол свою долю: завернутый в полотенце душистый пирог с капустой и яйцом.

— Перед дорогой испекла! - сказала она тихо, и в уголке ее губ дрогнуло что-то, почти невидимое: - Пирог мой. Фирменный.

Это был жест такого неожиданного мира и участия, что атмосфера в комнате сразу смягчилась. Даже Слава выдохнул.

Печь затопилась, баня начала наполняться жарким паром, а на столе собрался настоящий пир: апельсины, печенье, пирог Иры, другие вкусняшки, принесённые девчонками, чайник и бутылки, которые уже не казались таким уж пугающим артефактом, а скорее — частью приключения.

Мы расселись вокруг стола. Жар от печи начинал разгонять последнюю зимнюю стужу из углов. Света, сидевшая напротив Славы, вдруг спросила:

— Слушай, а ты спортом занимаешься? Видно же.

Слава замер с кружкой в руке:

— Э... да. Плаванием. С детства...

— Серьезно? - в глазах Светы вспыхнул искренний интерес: - Я сама на лыжах бегаю, на соревнованиях. Пловцы - это круто. У вас же дыхание и выносливость... - И она погрузилась в профессиональные детали.

Слава сначала отвечал односложно, но, видя, что его понимают и слушают, стал разговаривать все смелее. Его плечи понемногу распрямлялись.

Я наблюдал. Ира отламывала кусок пирога, ее темные, внимательные глаза скользили по лицам. Аня разливала чай, создавая ощущение дома. И вот в этой теплой комнате, под потрескивание дров, среди запахов хвои, пирога и размороженных апельсинов, началось наше застолье. Неловкость отступила, уступив место настороженному любопытству.

Тот первый тост был неловким - мы чокнулись кружками с чаем, в который Слава, по моему кивку, плеснул немного Клюковки. Напиток оказался обманчивым: сладкий, ягодный, почти компот, но с тёплым, ползущим следом. Он не бил в голову, а разливал по жилам уверенность и лёгкость.

Аня включила старый кассетный магнитофон «Электроника». Ира, к всеобщему удивлению, достала из своей сумки несколько аккуратно подписанных кассет.

— Только без смеха! - предупредила она, но глаза её блестели.

Из динамиков полилось не ожидаемое «Руки вверх!», а что-то гитарное, меланхоличное и безумно красивое - «Кино», «Наутилус», «Аквариум». Мир перевернулся. Слава вытаращился на Иру, как на пришельца. Его вселенная «Короля и Шута» внезапно нашла точки соприкосновения с этой.

Разговор оживился. Пошли анекдоты - сначала скромные, потом всё более рискованные. Смех становился громче, естественнее. Второй круг наливки был уже смелее. Вишнёвка оказался крепче. Языки развязались окончательно.

И вот, под одну из ритмичных, почти танцевальных вещей «Наутилуса», Аня не выдержала. Она встала и, покачивая бедрами в такт музыке, потянула за руку Свету.

— Давайте же, сидим как столбы!

Света, уже раскрасневшаяся, с блестящими глазами, легко поднялась и присоединилась. Они танцевали посреди комнаты, сдвинув стулья. Сначала смущённо, потом всё свободнее. Их тела, скрытые под свитерами и колготками, в движении обрели гибкость, грацию, соблазнительную пластику. Теплый свет лампы выхватывал из полумрака линии шеи, изгибы талии, покачивание бёдер.

Ира сидела, поджав ноги, и тихо улыбалась, наблюдая за подругами, но потом и её понесло. Её танец был другим - сдержанным, почти небрежным, но в каждом движении была такая скрытая мощь и уверенность, что завораживало ещё больше.

Я смотрел, зачарованный, но потом взгляд мой переметнулся на Славу.

Он сидел, будто вкопанный. Его кружка давно опустела. Он не просто смотрел - он пожирал их глазами. Его взгляд, тяжелый и тёмный, скользил по взметнувшимся при повороте свитерам Светы, по плавному изгибу спины Иры, по открытой в смехе шее Ани. В его глазах было дикое, животное восхищение, смешанное с почти паническим желанием. Он забыл о неловкости, о страхах, о разговорах. Он просто жаждал.

И тогда я заметил «это». На его тёмных тренировочных штанах, в области паха, образовалась непроизвольная, твёрдая, отчётливая выпуклость. Он сам, видимо, осознал это не сразу. Но когда осознал – его, будто током ударило. Краска медленно, от ушей, залила всё его лицо. Он резко сгреб со стола свою куртку и накинул её на колени, пытаясь прикрыться.

Девчонки, увлечённые танцем и музыкой, вроде бы не заметили. Или сделали вид, что не заметили. Но напряжение в комнате изменилось. Смех звучал уже чуть истеричнее, взгляды - чуть скользящие, прикосновения, когда они, запыхавшись, садились за стол, - чуть дольше и осознаннее.

Мы все выпили ещё. Теперь Перцовки. Жгучий след прошёлся по горлу и разлился по телу жаркой волной. Вечеринка достигла своей кульминации. Все были возбуждены - музыкой, танцем, алкоголем, близостью тел в тёплой комнате, тайной этой ночи. Воздух был наэлектризован всеобщим, невысказанным вопросом: «Что будет дальше?»

Слава сидел, закусив губу, его глаза метались от одной девушки к другой, полные стыда, желания и полной потери контроля над ситуацией. Он был как мина замедленного действия, и фитиль уже догорал.

«Это тебе не в метро за девчонками подглядывать!» - пришла мне хмельная мысль.

Аня, разгорячённая танцами и наливкой, вдруг хлопнула в ладоши, прерывая очередной смех.

— Так! План был - баня! Все в парилку, давайте отогреваться!

Славу этот призыв вырвал из тяжёлого транса. Он вскинул голову, в глазах мелькнула паника, но и странная надежда. Все поднялись, движение помогло скрыть остатки его смущения.

Предбанник был тесным и тёплым, пахло берёзовыми вениками и влажным деревом. Наступила та самая, давно ожидаемая и пугающая неловкость. Девчонки, хихикая и отворачиваясь друг от друга, начали раздеваться. Свитера, колготки, майки - всё полетело на лавки. Мелькали оголённые спины, изгибы рёбер, контуры бёдер под тонким бельём. Потом они, как по команде, ловко обернулись в свои банные полотенца, завязав их под грудью, и, болтая, скрылись за дверью в густой, согревающий пар.

Мы со Славой остались одни. Он стоял, будто парализованный, глядя на груду их одежды, его дыхание сбилось. На его штанах снова начала вырисовываться та самая предательская выпуклость, теперь уже почти не скрываемая. Его «ломило» по-настоящему, всё его тело было напряжено как струна, а лицо выражало мучительную смесь восторга и агонии.

— Слав, - тихо сказал я, кладя руку ему на плечо: - Ты сейчас лопнешь, как перезрелый арбуз. Не иди туда в таком виде! Распугаешь девушек!

Он обречённо посмотрел на меня, признавая правду.

— Что делать-то? - прошептал он хрипло.

— Сходи в душ. Тёпленький. И... расслабься. Выпусти пар, в прямом смысле. Я многозначительно поколебал рукой перед своим пахом.

Он понял. Краска залила его уши, но кивок был решительным. Это был единственный логичный выход.

Пока он, сгорбившись, исчезал за пластиковой дверью, я вошёл в парилку. Воздух был густой, тёпло-нежный. Девчонки сидели на полке, похожие на трёх русалок, закутанных в туман и полотенца. Их волосы уже начали намокать от пара.

— Ну а где наш богатырь? - с ухмылкой спросила Света.

— Он... осваивается под душем. Голый... - Я сделал паузу, собираясь с духом, и бросил в наэлектризованный воздух предложение, от которого у самого закружилась голова: - Слушайте, если кому интересно... сейчас очень удачный момент его, э-э-э... окончательно раскрепостить. Он там один и очень... впечатлительный.

В парилке повисло молчание, нарушаемое лишь шипением камней. Света и Ира переглянулись. Потом Света, с тем самым азартным огоньком, который я видел у неё, когда она говорила о спорте, медленно сползла с полка.

— А что, идея... - сказала она, и в её голосе не было ни стеснения, ни злобы. Было чистое, спортивное любопытство и вызов: - Пойду, посмотрю, как наши пловцы расслабляются...

Она выскользнула из парилки, оставив за собой лёгкий вихрь пара. Мы с Аней и Ирой сидели, не двигаясь, прислушиваясь. Сначала - только шум воды из душа. Потом -короткий, удивлённый возглас - Славкин, без сомнения, тут же резкий, громкий, нечленораздельный его крик, больше похожий на стон облегчения. Потом - приглушённый женский смех.

И почти сразу же Света ворвалась обратно в предбанник, а оттуда - в парилку. Она была вся мокрая, её полотенце сползло, обнажив мокрое плечо и часть груди. Она заливалась беззвучным, давящимся от смеха хохотом, держась за живот.

— Ну? – почти хором спросили мы.

— Ох... - выдохнула она, вытирая слёзы: - Вы не представляете... Я открываю дверку, а он стоит там, ко мне спиной и... и дело своём делает, извините. Он совсем не ожидал меня. Отпрыгнул, чуть не поскользнулся. Я говорю: «Не стесняйся, продолжай, я помогу». Разделась и подошла. Только... - она снова закатилась смехом - только я протянула руку, совсем чуть-чуть дотронулась... и он... он как выстрелит! Боже, я думала, из водопровода рвануло! Прямо до потолка! Это было феноменально! Он сейчас там, бедолага, отходит, как после марафона.

Мы все, несмотря на всю щекотливость ситуации, не сдержались и разразились смехом. Это был не злой смех, а скорее смех облегчения, снятия того самого невыносимого напряжения. Казалось, со звёзд на потолке смыло всю скованность и неловкость.

Через пять минут в предбаннике появился Слава. Он был закутан в полотенце на талии. Он шёл, не поднимая глаз, и сел на лавку в самом углу, будто пытаясь раствориться в стене.

Мы вышли из парилки. Аня первая подошла к нему, налила ему кружку прохладной воды.

— Ну что, поплавал? - спросила она с абсолютно невозмутимым лицом.

Слава лишь мотнул головой, глотая воду.

Ира подсела рядом, протянула кружку с наливкой и протянула ему.

— Восстанавливай силы, - сказала она с той же невозмутимостью: - Алкоголь, как раз для этого!

Никто не смотрел на него прямо. Никто не улыбался слишком широко. Мы все, как по молчаливому сговору, сделали вид, что ничего экстраординарного не произошло. Что наш друг просто вышел из душа, и всё. Это была высшая форма милосердия и такта.

И в этом притворном неведении, в этом общем заговоре молчания, произошло чудо. Стыд Славы начал понемногу таять, как иней на тёплом стекле. Его плечи распрямились. Он украдкой взглянул на Свету. Та ловила его взгляд и, поймав, подмигнула ему без тени насмешки, а с каким-то весёлым, товарищеским пониманием.

Пар из парилки медленно рассеивался.

— Пошли греться! - поднялась с лавки Аня: - Пока печка не остыла!

Аня, растянувшись на верхнем полке, вздохнула и потянулась. Её полотенце, и так сидевшее небрежно, окончательно развязалось и соскользнуло. Она не стала его поправлять. Просто лежала, прикрыв глаза, позволяя жаркому пару окутывать её обнажённое тело - плавные линии бедер, мягкий изгиб живота, маленькую, упругую грудь. Это было не вызовом, а естественным, почти детским отсутствием стеснения в этом тесном, тёплом мирке.

— Ой, в полотенце жарко как-то... - просто сказала она, словно комментируя погоду.

Я, сидевший напротив, поймал её взгляд. В её глазах читалось приглашение. Времена для церемоний прошли. Я скинул своё полотенце, присоединившись к её простой, животной правде. Жар обжёг кожу задницы приятной волной.

Света, наблюдая за нами, фыркнула, но в её звуке не было осуждения. Было скорее: «А чего я хуже?» Она встала, сбросила с себя влажную ткань и, совершенно не смущаясь, устроилась рядом, подставив своё спортивное тело потокам пара. Оно было другим, чем у подруги, подтянутым, спортивным, с рельефом мышц на животе и ногах, но от этого не менее привлекательным.

Ира, всегда самая сдержанная, наблюдала за нами из своего угла, закутанная в полотенце, как в кокон. Её тёмные глаза были непостижимы. Но когда Аня протянула ей руку, молча, просто открыв ладонь, Ира заколебалась лишь на мгновение. Потом, будто сбросив тяжёлый груз, она развязала узел. Её нагота была другой - хрупкой, почти аскетичной, с острыми ключицами и бледной кожей, на которой пар оставлял розовые следы. Она села, прижав колени к груди, но уже не пряталась.

Слава был единственным, кто всё ещё сидел, закутанный по самую шею. Он впился взглядом в потолок, стараясь не смотреть, но периферическим зрением впитывая картину, от которой у него захватывало дух. Три обнажённых девушки, расслабленные и прекрасные в своём несовершенстве, сидели в полуметре от него. Это была не картинка из журнала, а живая, дышащая, потная плоть. Он сглотнул ком в горле.

Аня потянулась ко мне, не вставая. Её рука скользнула по моему колену, потом выше. Её прикосновение было влажным и горячим. Она придвинулась, и её губы нашли мои в ленивом, долгом поцелуе, который мы с ней откладывали весь вечер. Потом, не говоря ни слова, она медленно сползла с полка и опустилась передо мной на колени на влажные доски.

Моё дыхание перехватило. Слава, сидевший рядом, дёрнулся, будто его ударили током. Он не мог оторвать глаз. Его собственный недавний, постыдный и стремительный опыт никак не готовил его к этому.

Аня действовала без тени театральности или стеснения. Её движения были медленными, исследовательскими, почти ленивыми. Она делала это так, будто это была самая естественная вещь на свете - продолжить то, что началось с танцев, смеха и взглядов.

Слава сидел, окаменев. Его лицо выражало не просто шок, а глубочайшее, почти философское потрясение. В его глазах читалось стремительное осознание. Всё, о чём мы с ним когда-то шептались в подъезде, все его тайные фантазии, которые он считал невозможной, запретной сказкой - всё это оказалось правдой. Это было возможно. Это происходило здесь и сейчас, на его глазах, в жаркой, пропахшей берёзой комнате. И он, с его выстрелом под душем, был не изгнанным зрителем, а частью этого круга.

Я встретился с ним взглядом. В его глазах не было уже ни злобы, ни обиды. Там был немой вопрос: «А разве так можно?»

Я едва заметно кивнул, отводя взгляд к Свете и Ире. Они наблюдали за происходящим не как за чем-то диким, а со спокойным, понимающим интересом. Света даже улыбнулась, поймав мой взгляд, и медленно провела рукой по своему влажному животу.

Слава закрыл глаза. Казалось, в его голове рухнула целая стена. Стена страха, незнания и воображаемых запретов. Она осыпалась, открывая вид на бескрайнюю, пугающую и невероятно манящую территорию взрослой жизни, где тела говорили на языке, которого он не знал, но уже отчаянно хотел выучить.

Он медленно разжал пальцы, сжимавшие полотенце на его груди. Потом, движением, полным нерешительности и нового, зарождающегося мужества, он сбросил его с плеч. Он больше не прятал своё тело - крепкое, широкоплечее, ещё не оправившееся от недавнего потрясения, но готовое к новым открытиям.

Он глубоко вдохнул парный воздух, полный новых запахов и обещаний. Сегодня ему предстояло познать очень многое. И первый, самый главный урок, уже был усвоен: всё, о чём он мечтал, было не фантастикой. Оно было здесь, в этой комнате. И оно только начиналось.

Пар стоял густой пеленой, превращая фигуры в размытые, золотистые силуэты. Аня, неспешно и с явным удовольствием, продолжала своё дело. Её влажные волосы скользили по моим бёдрам, а тихие, смачные звуки смешивались с шипением камней. Моё внимание, однако, было уже не на этих ощущениях. Оно было приковано к Славе.

Он сидел рядом, обнажённый, неподвижный, как изваяние. Его глаза, широко раскрытые, не отрывались от Ани, но в них уже не было паники. Было глубинное, почти гипнотическое погружение в процесс. Он изучал. Он впитывал. Его собственное тело реагировало с новой силой, но теперь это не было дикой, неконтролируемой вспышкой - это было медленное, уверенное пробуждение, основанное уже не на фантазии, а на шокирующей реальности происходящего.

Я перевёл взгляд на Свету. Она сидела боком к нему, подставив жаркому пару длинную, спортивную спину. Её профиль был сосредоточенным, но уголок губ был тронут лёгкой, понимающей усмешкой. Она видела то же, что и я: огромный, неподдельный интерес, смешанный с робостью. Она ловила тот же немой вопрос в воздухе: «А что дальше?»

Наши взгляды встретились сквозь пар. Я не стал ничего говорить. Просто медленно перевёл глаза на Славу, потом опустил их чуть ниже, к тому месту, где его возбуждение было теперь открыто и очевидно для всех. Мой взгляд был не похабным, а вопросительным и предлагающим: «Вот. Он готов. И он смотрит на тебя!»

Света задержала взгляд на секунду, оценивая. Потом её усмешка стала шире, почти озорной. Она медленно, как будто просто потягиваясь, развернулась к Славе всем телом. Её движения были плавными, лишёнными резкости - как будто она не боялась, что он отпрыгнет. Её глаза, синие и ясные даже в этом полумраке, без стеснения скользнули вниз, изучающе остановившись на нём. Она не прятала свой интерес. Это был взгляд спортсменки, оценивающей новый, сложный снаряд.

Слава замер, почувствовав на себе этот пристальный, изучающий взгляд. Он не отвёл глаз, но дыхание его участилось.

— Ну что, пловец - тихо, чуть хрипловато сказала Света, и её голос прозвучал в парилке удивительно интимно: - Теперь ты знаешь, что бывает, если отвлекаться на старте...

Она не стала ждать ответа. С лёгкостью, которой позавидовал бы любой гимнаст, она соскользнула с полка и встала перед ним на колени, повторив позу Ани, но с совершенно другой энергетикой. Где Аня была ленивой и томной, Света была собранной и нацеленной. Она не спешила.

Сначала она просто положила ладони ему на колени, как бы закрепляя свой плацдарм. Потом её взгляд снова поднялся к его лицу, задерживаясь на губах, на глазах, будто читая по нему каждый сигнал.

— Расслабься! - прошептала она, и это прозвучало не как просьба, а как мягкая, но уверенная инструкция тренера: - Дыши. И смотри.

Она наклонилась. Но не сразу к цели. Сначала её губы, влажные и обжигающе горячие, коснулись внутренней стороны его бедра, чуть ниже паха. Слава вздрогнул всем телом, издав сдавленный звук. Она повторила поцелуй на другом бедре, медленно, чувственно сокращая расстояние. Её дыхание было горячим веером на его коже. Она задерживалась, играла с ожиданием, превращая его в невыносимо сладкую пытку.

И только когда его тело перестало дёргаться от каждого прикосновения, а стало, наоборот, тянуться к ним, она перешла к главному. Её движение не было резким. Сначала она просто прикоснулась к нему губами в самом основании - лёгкий, почти невесомый поцелуй. Потом провела кончиком языка вдоль всей длины, медленно, изучая текстуру, температуру, реакцию. Она делала это с таким сосредоточенным, экспериментальным интересом, будто разбирала сложный механизм.

Слава закинул голову назад, упёршись затылком в горячее бревно стены. Из его горла вырвался долгий, прерывистый стон. Его руки сжались в кулаки, но не от желания оттолкнуть, а от невыносимого наслаждения. Он смотрел теперь не на неё, а в потолок, но его взгляд был остекленевшим, невидящим - все его чувства были сосредоточены там, внизу.

Света, почувствовав его полную капитуляцию, перешла к более уверенным, ритмичным движениям. Её голова двигалась чётко, без суеты. Она контролировала процесс полностью, то ускоряясь, то замедляясь, то на секунду отпуская его, чтобы посмотреть на его искажённое мукой наслаждения лицо.

Я наблюдал, и это было гипнотизирующее зрелище. Контраст между её спортивной, почти аскетичной фигурой и тем, что она делала, был невероятно эротичным. Ира, сидевшая рядом со мной, тоже смотрела, не отрываясь. Её рука бессознательно лежала на моём бедре, и её пальцы слегка сжимали мою кожу в такт движениям Светы.

Аня прервалась, прислонилась к моему плечу, влажная и довольная, и тоже наблюдала за «уроком», на её лице играла улыбка старшей, более опытной сестры.

Слава был в другом мире. Он бормотал что-то бессвязное, его тело напряглось в преддверии финала. Но на этот раз всё было иначе. Не было паники, не было неконтролируемого взрыва. Было мощное, глубокое, почти болезненное нарастание, которым он, казалось, научился управлять - или позволил управлять ей.

— Сейчас! - хрипло прошептал он, и это было и предупреждением, и просьбой.

Света не отстранилась. Она лишь чуть изменила угол, взяла его глубже, и её рука легла ему на низ живота, мягко прижимая его к лавке, удерживая в последние секунды этого невероятного для него путешествия.

И он кончил. Медленно, с долгим, срывающимся стоном, который эхом разошёлся по маленькой парилке. Это был не выстрел, а долгое, полное извержение. Его тело обмякло, он остался сидеть, тяжело дыша, с закрытыми глазами, весь покрытый испариной и собственным потрясением.

Света отстранилась, облизывая губы. На её лице не было ни брезгливости, ни триумфа. Было спокойное, даже слегка уставшее удовлетворение от хорошо выполненной работы. Она потянулась к ковшику, сполоснула рот прохладной водой и плеснула себе на груди.

Аня снова продолжила колдовать над моим Котиком. Пар, сопения Светы и друга, даже тёплое дыхание Иры у меня за спиной - всё растворилось, уступив место единственному чувству. Её рот. Он был не просто горячим - он был адским, живым пламенем, которое не обжигало, а растворяло. Она не исследовала, как Света. Она владела. Её язык был настойчивым, изобретательным, знающим каждую уязвимую точку. Её ритм был не ровным, а волнообразным - он то нарастал, заставляя забыть о дыхании, то замедлялся до невыносимого, томного почти-бездействия, растягивая время в сладкую пытку.

Я запрокинул голову, упёрся ладонями в шершавые доски полка. Моё тело напряглось в одной долгой, непрерывной судороге наслаждения. Я не стонал, как Слава. Воздух выходил из меня прерывистыми, хриплыми выдохами. Я смотрел сквозь пар на потолок, но видел только вспышки света под веками. Весь мир сузился до этого влажного, жаркого мрака и до невероятного, всепоглощающего ощущения во рту у Ани.

Она чувствовала каждое моё движение, каждое изменение в ритме моего дыхания. И когда напряжение достигло пика, когда стало ясно, что ещё секунда - и я сорвусь с этого края, она сделала нечто, от чего у меня потемнело в глазах. Она взяла Котика глубже, чем когда-либо, прижав к самой глотке, и её рука легла мне на низ живота, твёрдо и не позволяя двигаться, фиксируя меня в этой точке невыносимого экстаза.

И я кончил. Не выстрелом, не извержением. Это был долгий, глубокий, бесконечный поток, который она приняла в себя полностью, без единого звука, без единого лишнего движения. Её горло сглотнуло раз, другой, третий, и всё это время её глаза, полуприкрытые густыми ресницами, смотрели на меня снизу вверх, и в них читалось тихое, безраздельное торжество.

Потом она медленно, с невероятной нежностью, отпустила меня. Она откинулась назад, села на пятки и облизнула губы, не сводя с меня глаз. На её лице не было ни капли усилия, только ленивая, сытая улыбка хищницы, вкусившей долгожданную добычу.

— Вот - тихо сказала она, и её голос был чуть хрипловатым: - А то ты всё на других смотришь.

Воздух в парилке казался выпитым до дна. Тишину нарушало только тяжёлое, выравнивающееся дыхание всех нас. Слава сидел, уже пришедший в себя, и смотрел на меня с немым, почтительным изумлением. Теперь он видел не только свой опыт, но и мой - и понимал, что между ними лежала целая пропасть мастерства, доверия и какой-то дикой, первобытной связи.

Ира первой нарушила молчание.

— Я, пожалуй, выйду - прошептала она, и её голос звучал осипшим от пара и, возможно, от чего-то ещё: - А то тут скоро совсем нечем будет дышать.

Её слова стали сигналом к общему движению. Мы потянулись, как пробудившиеся от долгого сна, начали подниматься, оборачиваться в полотенца. Парная часть вечера, эта странная, жаркая, откровенная исповедь, подошла к концу. Впереди была ночь в доме, остывающая печь, доедаемый пирог и тихие, усталые разговоры в темноте. Но что бы ни случилось потом, мы уже пересекли какую-то невидимую черту. И обратного пути не было.

Мы вышли из парилки в прохладный предбанник, оставляя за спиной густой, насыщенный запах берёзы, пота и исполненных желаний...

Продолжение следует

Александр Пронин

2026