Глава 4. Схождение в Парадиз

Дорогой дневник! Нет слов, чтобы описать все те унижения, которые мне пришлось пережить в эти новогодние каникулы! Всё началось с того, что солнечная блондинка Ольга, проигравшая мне в первом туре «каменных лиц», решила отомстить. И с утра тридцатого декабря, практически в канун Нового года, объявила, что неправильно это, когда общего раба (то есть меня) использует лишь одна барышня и её ближайшая подруга. Это она весьма прозрачно намекнула на Полуночницу и душнилу Софи.

Эта Ольга, как оказалось, вообще конченная стерва. В то утро она, прямо как была в ночнушке, забралась в альков к темнейшей Людмиле, пошушукалась там с ней о чём-то, и объявила, что отныне я должен всем в пансионе по утрам подавать кофе в постель. И при этом, стоя на коленях, целовать ножки, пока они будут наслаждаться утренним бодрящим напитком. Разумеется, случилась короткая, но жаркая перепалка между Полуночницей и Софи с одной стороны, не желавших делиться рабскими услугами (моими то есть) с кем-то ещё и этой противной интриганкой Ольгой, на стороне которой неожиданно выступили сестрички Бантик и Коробок. Эти-то какого хрена влезли – непонятно, одна ведь из них всегда на светлой стороне, а тут на тебе – захотелось приятного массажа стоп по утрам что ли? Те ещё змеюки подколодные...

А я в тот момент не знал, куда себя деть от стыда и позора. Похоже, моей относительно спокойной жизни здесь приходит конец. Темнейшая постановила, что всем двадцати четырем барышням я, разумеется, никак не смогу по утрам разносить кофе, просто чисто физически не успею, но кто пожелает – может мне приказывать что угодно и когда угодно. И теперь это мои проблемы – как успеть угодить всем. Так я стал слугой всех госпож пансиона! Знакомьтесь – Труффальдино из Москвы! К вашим услугам!

Пришлось тащить кофе этой сучке (зачёркнуто) доброй девушке Ольге и, глядя ей в глаза – обязательно глядя в глаза – она именно так приказала, долго и с причмокиванием целовать ей пятки, пока она изволила этот самый кофий пить, смакуя каждый глоток!

Чмокал, а куда деваться? Громко чмокал, а все подленько хихикали вокруг. Особенно сестрички куражились не по-детски. Но Ольга осталась довольна. Сказала, что теперь каждое утро так должен буду делать, ей, мол, понравилось. Должен... бляха-муха.

Но это ерунда. Весь трэш начался потом, когда после завтрака меня позвала к себе Фатима и велела идти на болота и нарезать там большой пучок самых длинных прутов ивы. Самых-самых длинных, не менее полутора метров в длину. Зачем такие огромные, она не сказала, но педантично уточнила, что этих прутов должно быть не менее сотни! Прутов, ага, как же! Розги это, неужели непонятно? Но в таком количестве и таких длиннющих? Это для кого? На меня и десятка хватит, чтобы шкурку с меня спустить и абажур из неё сделать с пикантными татушками. А остальные-то зачем?

Но пошёл, радуясь возможности хоть пару часов побродить в одиночестве, вдыхая свежий болотный утренний туман. Туманы здесь, я вам скажу, фантастические, даже зимой. Колючие, морозные, мелкими иголками продирающие бронхи аж до самых печёнок. А какие миазмы иной раз нет-нет, да и «выдохнет» Маркистан в ответ на неосторожный шаг в сторону от ведьминской тропинки. Недаром здешние барышни на болота ходят лишь в резиновых сапожках, а всё остальное – угги, унты, валенки – что угодно пропитывает, растворяет и сжирает эта многовековая субстанция, и не приведи господь занести её следы в общагу. Это тоже теперь моя обязанность – мыть всем сапожки после посещения болот. Но это будет потом, весной. Зимой дамы редко суются на болота, видимо под снегом, не многие из них способны различать свои тайные тропки.

И вот пока я бродил там, нарезая самые здоровенные прутья, появилась она. Полина, чокнутая Офелия здешних мест, как я её мысленно успел назвать ещё в нашу прошлую встречу. Внезапно появилась, тихо подкравшись сзади. Так, что даже снег не скрипнул, и болотце не охнуло. А у меня аж сердце затрепетало. Ещё бы, вот так внезапно встретить самого себя в женском обличье, в тишине, пробираясь сквозь утренний серый туман в направлении восходящего мутно-розового светила! Вам такое когда-нибудь приходилось испытывать? Вот и мне нет.

Но встретил, поздоровались. Стоит такая на кочке, запорошенной снегом, кокетливо мне глазки строит. В этот раз хоть получилось её, как следует рассмотреть. Ничего так, смазливая из меня вышла девчонка. Недаром мама говорила, что мне следовало девкой родиться. Вот и сделали из меня девку, только это уже не я... Но даже просто находиться с ней рядом мне тяжело и... честно говоря, страшновато. Чувствую я в этом создании какую-то злую и откровенно жестокую чупакабру. Понимаю разумом, что это милфа из неё делает исчадие ада мне назло, но ведь в последний раз я ясно видел, с каким нескрываемым наслаждением она меня порола! Это же не скрыть и нарочно не сыграть. Она ведь упивалась своей палаческой ролью, и никакого раскаяния даже сейчас, со мной наедине, не испытывала, вот что страшно! В любой момент милфа ей снова прикажет (а ведь прикажет же!) и эта тварь будет меня пытать с особым кайфом, ей ведь это нравится!

И, кстати, она честно сразу призналась, что её в этот раз послали за мной следить. Простенькая такая девушка, что думает, то и говорит. Дура дурой, в общем. Идиотка (зачёркнуто).

— Мамочка много о тебе рассказывала... - говорит Полинка, смотря куда-то вдаль, поверх моей головы, куда-то сквозь чернеющие заросли карликовых сосен и елей, образующих игрушечные рощицы на зыбких островах бескрайнего болота.

— Мамочка? – осторожно, не скрывая своего удивления, переспрашиваю я.

— Да, мамочка... Она тебя любит...

Полина как-то умеет по-особому обрывать фразы, подчёркивая интонацией именно незавершённость своей мысли, многоточие на конце предложения. Будто хочет сказать нечто бОльшее, чем сказано, но на самом деле просто плохо умеет формулировать свои мысли.

— Почему ты не хочешь снова быть её рабом?

Ну и что на такое можно ответить? Я вздыхаю, ежась от внезапно налетевшего холодного ветра. Мне очень неуютно здесь, наедине с собственной тёмной сущностью и я, честно говоря, рад, что её исторгли из меня обстоятельства. А ещё я понимаю, что милфа от меня ни за что не отстанет, пока снова не поймает в свои хитро расставленные сети. Будет мучить и изводить, пока сам не приползу с мольбой об ошейнике. Возможно, они с Пульхерией уже договорились об обратном обмене телами нас с Полиной. Точнее о моёй пересадке в это роскошное девичье тело. Я снова должен буду стать Полинкой, на этот раз уже окончательно. Вот только что им мешает осуществить этот коварный замысел? Только ли моё категорическое несогласие? Или ещё мнение Элиз?

Вот бы узнать наверняка.

— Почему ты называешь её мамочкой? – спрашиваю я, складывая и увязывая все нарезанные прутья.

Этот простой вопрос надолго озадачивает Полину. Она никак не может сформулировать, злится, и снова смотрит пустующим взглядом вдаль.

— Она обещала научить меня магии... - наконец выдавливает из себя дева.

— Разве магии можно научить? – пытаюсь я её запутать.

— Можно, - уверенно отвечает сущность. Видимо опыт обучения у неё уже есть. Как-то ведь она научилась подкрадываться ко мне незаметно. – Я буду ведьмой!

Уверенность в её голосе снова проявляется, она свернула на ту мысль, которую давно обдумала и которая ей комфортна.

— Тогда тебе придётся отказаться от всего человеческого в тебе, - говорю я тихо.

— Мне и не нужно ничего человеческого, - пожимает она плечами.

Странно, но я замечаю, что это явно НЕ МОЙ ЖЕСТ! Я так никогда плечиком жеманно не поводил, и кокетливо голову не наклонял вправо. Хотя, что тут странного? Сущность овладевает телом, накапливая свою, только ей присущую моторику. Наверняка и интонации в голосе появятся особенные, не свойственные мне. Она же девочка теперь. Во всяком случае, на девяносто восемь процентов, если верить милфе.

Невольно улыбаюсь.

— Что ты смеёшься? – тут же строго спрашивает Полина. – Не смей смеяться над моими словами!

Она пытается грозно топнуть ножкой, но на болотной кочке это выглядит довольно комично.

— Молчу-молчу, - я молитвенно складываю руки и вежливо ей кланяюсь. Деве это нравится, карикатурность этого жеста она не считывает. – А зачем тебе быть ведьмой?

— Мамочка сказала, что тогда весь мир будет у моих ног! – гордо заявляет она и это первая фраза, на конце которой она не оставила двусмысленного многоточия. Только уверенный восклицательный знак. Видимо в ней эта уверенность уже давно укоренилась и ей особенно приятно говорить такое.

— Тебе придётся стать её рабом... - говорит она, снова погружаясь в какие-то свои мысли.

— Это Екатерина тебе так сказала? – вкрадчиво переспрашиваю я и снова вижу этот отсутствующий взгляд, только теперь он обращён на меня, а не в заснеженные болотные топи.

— А ты рабыня?

— Я госпожа! – взгляд этих совершенно безумных глаз снова вспыхивает знакомым синим огоньком. И как бы в доказательство этих слов она спрыгивает с кочки, подходит ко мне, сидящему на корачках, и демонстративно ставит колено мне на загривок, словно собираясь оседлать меня. От неё пахнет хвоей и яблоками. Видимо они с милфой всё утро наряжали новогоднюю ёлку. И ещё чувствую в этом букете отчётливый след лимонной цедры. Не мандариновой, а именно лимонной.

Ясно. Это значит милфа пекла лимонник. Она мастерица по изготовлению этого пирога, который, кстати, очень любит Элиз. А это в свою очередь означает, что директриса вот-вот прибудет в пансион! Эх, не зря милфа назвала меня Натом Пинкертоном! Я он и есть!

Гордый своим дедуктивно-обонятельным методом, я связываю все прутья в охапку и ловко освобождаюсь от её колена. Встаю, ясно демонстрируя готовность следовать к месту постоянной дислокации. Полинка гордо приподнимая носик и делая губы писей, молча указывает мне взглядом чтобы я следовал впереди неё. Это в её понимании означает, что я не охраняемое лицо, а конвоируемое. А себя она мнит в этот момент надзирательницей. Самое время задать главный вопрос:

— Ты меня держишь на привязи, чтобы я не сбежал?

— Нет, - усмехается она. – Тебя могут похитить!

И сразу за воротами мы встречаем... Нет, не похитительницу, как можно было ожидать, а подругу моей теперешней хозяйки душнилу Софи. Она явно искала меня, и ей наверняка подсказали, где искать. Направилась на болота, но мы появились немного раньше.

— Вот ты где! – строго прищурив глазки и сжав губки, остановила меня долговязая девица. – Шляешься, значит! Вместо того, чтобы...

Она не сказала что я, по её мнению, должен был делать вместо того, чтобы нарезать прутья ивы. Она обратила на них внимание позже, когда уже почти закончила фразу. Но прутья ей понравились сами по себе и, видимо, особенно своей длинной. И потому она заткнулась, с интересом их разглядывая.

А ещё Софи очень не понравилось то обстоятельство, что со мной на болотах была Полинка. Софи презрительно оглядела деву с головы до ног, и состроила презрительную гримасу, словно увидела мастурбирующего самца какого-нибудь примата.

— Это для кого? – кивнув на свежесрезанные розги, спросила меня Софи.

— Это велела принести госпожа Фатима, - ответил я, обречённо вздохнув. Стало понятно, что если душниле нужен был повод ко мне прицепиться, то вот он и был найден.

Кстати, мои опасения оказались напрасными. Связка длинных и гибких прутов оказалась вовсе не розгами. Из них Фатима весь день мастерила большие и красивые санки, украшенные всякими плетёными завитушками и вплетенными в них живыми цветами. Я её помогал по мере сил, а взамен Фатима рассказала мне, что эти санки будут залиты водой и, застыв на морозе, превратятся в поминальные саночки, на которых она отправит любимую куклу своей подруги Тарьи к ней на родину. Это такой трогательный обряд поминовения погибшей волшебницы, который они придумали вместе с остальными светлыми соратницами Фатимы.

— Почему именно сегодня? – решился я задать вопрос Фатиме.

— Потому что сегодня в ночь состоится символическое прощание с Тарьей. Приедет начальство, её прах отправят на родину, в Ивдель, родственникам помогут с похоронами и вообще... Помогут пережить эту трагедию.

«Понятно» - подумал я. «Лилит и Ибн Даджаль сумеют успокоить родных и близких. Эти монстры (зачёркнуто) кого хочешь заморочат в правильном направлении. Но если подумать, а кто ещё им поможет в наше время? Семья наверняка не богатая, Ивдель – самый северный город на Урале, там глухая нищета и беспросветность. Каково сейчас родителям Тарьи – даже представить себе невозможно. Потерять такую красавицу дочь, и не где-нибудь на войне, а в мирной школе волшебниц... Жуть!».

Я помогал Фатиме делать сани, а самого душили слёзы. Несколько солёных капель всё же упали на прутья и я рад, что и они замёрзли и отправились в далёкий северный город, где всю зиму будет зелёно-жёлто-сине-радужными всполохами переливаться в ночи северное сияние. В память о нашей дорогой подруге Тарье.

— Я всё ещё в деле и веду собственное расследование, - еле слышно шепнул я Фатиме, улучив момент, когда рядом никого не было.

Грешным делом подумал, что она станет ругать меня, или выразит пренебрежение моим наивным попыткам помочь. Но Фатима взглянула на меня очень серьёзно, молча кивнула и украдкой пожала мою руку. А потом показала ведьминский знак молчания – скрещенные пальцы на губах.

Я кивнул.

Хорошо, что в последний путь проводят молодую шаманку высшие московские демоны. И материальные проблемы её семьи они решат, и морально людей поддержат. По крайней мере, обойдётся всё без самоубийств и инфарктов. Зачем им это надо? А чтобы мы все здесь знали и чувствовали их заботу. Вот государству наплевать на простого человека, а демоны тут как тут – помогают, причём искренне. Такое вот подлое время.

Возвращался я в общагу барышень в сумеречном расположении духа. И предположить не мог, какую особо изощрённую пакость мне приготовила Софи, которая меня специально дожидалась в нашем укромном проходняке.

— Нагулялся? – спросила она меня тоном ревнивой жены, встречающей пьяного мужа в половине четвёртого ночи.

Не успел я не то что начать оправдываться (хотя в чём?) но даже сделать подобающее ситуации раскаянное лицо, как получил злую и болезненную затрещину, которую, уверен, она смаковала и готовила всё время, пока меня не было. Уже стоя на коленях, получил ещё и ещё – по сусалам и так, чтобы все в комнате слышали звонкие шлепки пощечин. Выволочка была демонстративной. Просить прощения не имело смысла (потому как вины никакой не было – я выполнял приказ Фатимы!), но душниле Софи были необходимы мои мольбы и желательно слёзы. Я это знал, но было противно до тошноты. И потому терпел одну за другой размеренные и тяжёлые оплеухи.

— Давай, умоляй! Валяйся в ногах! Проси прощения! – прошептала она мне в лицо, присев на корточки и больно сжимая мою раскрасневшуюся от ударов физиономию ведьминскими когтями – излюбленная истеричками «шмась» - не столько наказание, сколько унижение. – А не то забью ногами!

Её когти легко, словно туалетную бумагу прорвали мою кожу сразу в трёх местах – под левым и правым глазами и на правой скуле. И не просто прорвали, а ещё и шевелились там, в ранках, доставляя дополнительную боль. Это уже было невозможно терпеть, и я заскулил, моля и унижаясь перед этой сучкой, как только мог придумать.

Это всё, что от меня требовалось.

Софи тут же успокоилась, уселась на кровать, и приступила к бессмысленному допросу. Зачем ходил на болота? О чем там так долго разговаривал с Полиной? Что ей от меня было надо? Почему пошёл помогать Фатиме? О чём с ней перешёптывался и так далее... Что я мог ответить? Только врать. Я и врал. Безудержно и бессмысленно.

А душниле нравился сам процесс. Вот она восседает в удобном своём алькове, чистит новогодний мандарин, оттопырив манерно мизинчик на правой руке, и, глядя мне в глаза, медленно командует:

— Лечь!

Я падаю пред ней ниц, отлично понимая смысл этой пытки. Она будет повторять без конца одни и те же вопросы, а я должен буду на них отвечать, и при этом ложиться и вставать. И темп этих упражнений будет всё убыстряться и убыстряться. А отвечать при этом я должен чётко и ясно. По возможности без запинки. Потому что если я запнусь, или собьюсь с ритма, или запутаюсь в ответах, всё начнётся сначала.

— Лечь, - встать! Лечь, - встать! Лечь, - встать!

— Почему Полина следит за тобой?

— Не знаю...

— Сколько прутьев ты нарезал?

— Не помню, не считал...

— Не помнишь? Или не считал?

— Не помню...

— Кого ты подозреваешь в убийстве Тарьи?

— Никого...

— Фатима тебе доверяет?

— Нет...

— Почему?

— Не знаю...

— Лечь - встать! Лечь - встать! Лечь - встать!

Через пять минут у меня уже сердце выскакивает из груди через горло. Очень трудно вскакивать и ложиться на пол, одновременно отвечая на тупые вопросы, и тщательно запоминать ответы. В голове шумит, рот пересох, в горле застрял комок из нервов и хрипоты. Вопросы, вопросы, вопросы. Лечь – встать, лечь – встать, лечь – встать...

Внезапно всё прекращается. Это появляется моя непосредственная госпожа – Полуночница. Она мила и приветлива. И при ней душнила Софи уже не решается истязать меня безо всякого повода. Как там было «вассал моего вассала – не мой вассал»? Раб моей подруги всё ж таки не мой раб... Если на следующем уроке философии меня выиграет душнила, я повешусь на ближайшей сухой кривой берёзке посреди Маркистана. Или утоплюсь в том самом омуте, из которого меня спасла кружица Елизаветы Александровны.

Нет, вру, не утоплюсь, конечно. Кружица – это святое. Это мой талисман. Мой оберег в этом царстве перевёртышей и обманщиц. Оборотней и демонов.

— Иди искупайся! – говорит мне Полуночница. – От тебя воняет, как от скунса.

Как же я ей благодарен за любовь к чистоте и благородным ароматам!

Этой ночью все двадцать четыре воспитанницы пансиона вышли на символическую панихиду по безвременно погибшей сестре Тарьи из Ивделя. Все стояли в едином круге, тёмные и светлые, без различия цветов и оттенков. Закрыли свои лица непроницаемыми черными вуалями и капюшонами мантий. Преподавательницы во главе с Элиз и самой Матерью демонов Лилит, стояли отдельно, держа в руках свечи. Свечи горели неестественно белым огнём, который не мог задуть ледяной зимний ветер. По низкому тёмному небу летели рваные клубящиеся облака. Они швыряли в собравшихся волны колючих злых снежинок. Временами появлялся растущий месяц рогами обращённый к востоку, и тогда с горящих свечей срывался сноп золотистых искр, улетавших в махровую снежную круговерть...

Фатима вышла в центр круга, закружилась против часовой стрелки в горестном прощальном танце, одновременно раскручивая привязанные на тонкой нити ажурные ледяные санки, украшенные цветами и разноцветными лентами, а после отпустила их в небо, в самый центр вьюги. По всему периметру пансиона прогремел двадцать один залп прощального салюта – по числу прожитых Тарьей лет. И только тогда свечи в руках старших ведьм погасли, а все ученицы разом опустились на колени, шепча кто молитвы, кто прощальные заклинания.

А я вдруг отчётливо вспомнил прощальный разговор со Стешей ещё там, у неё дома, в Торжке. Я тогда ещё спросил у неё, что происходит, отчего она так грустна и задумчива. Меня ещё удивило, почему она так охотно согласилась мне помочь сюда вернуться. Ведь никто не возвращается по собственной воле на Маркистан. Это противоестественно, это дико, это как добровольно вернуться в самую худшую из тюрем.

Помню, как спросил её: «там может опять появиться демон?». «Хуже» - ответила мне Стеша. «Что же может быть хуже демона?» - помню, изумился тогда я. «Увидишь» - был её совсем короткий ответ. И вот я всё это вижу. И ничего не понимаю.

Так что же здесь происходит на самом деле?

Каждый Новый год, встреченный на Маркистане, казался Москвичу самым ужасным праздником в его жизни. Две тысячи двадцать третий он встретил в... шкафу! В душном платяном шкафу, сидя там в голом виде, прикованным наручниками к перекладине. Ведьмы тогда устроили скачки на мальчиках, а Павел достался Темнейшей Элле, и проиграл гонку. За что был посажен в шкаф и всю ночь бухая Эллочка над ним изгалялась, стегая ремнём, а под утро накрасила его как портовую шлюху и повела демонстрировать подругам. Тогда он подумал, что ничего хуже с ним случиться уже не может.

Как же он ошибался!

В следующий Новый год он должен был освобождаться условно-досрочно, но его тогдашняя хозяйка милфа честно сказала, что ему «век воли не видать», и с помощью своего пакостного прикроватного зеркала уменьшила его до размеров авторучки. После чего посадила в свой резиновый сапог! Спрятав, таким образом, от всех. И от друзей, и от начальства, и даже от приехавших принимать экзамен, демонов.

И он решился на побег. В процессе этого побега он умер. Точнее пережил клиническую смерть, был возвращён к жизни некроманткой Пульхерией Львовой, и приобрёл способности доппельгенгера – подселенца в чужие мозги и души. Потерял своё тело, но кое-как обрёл свободу.

Худший ли это был новогодний праздник в его жизни – он уже так уверенно сказать не мог. Предполагал, что могут быть и ещё более страшные приключения.

И вот теперь, встречая всё на том же Маркистане новый, две тысячи двадцать шестой год, Павел ничего хорошего от него не ждал. Темнело, наступал праздничный вечер 31 декабря, по всему пансиону зажигались разноцветные фонари, превращая корпуса общежитий и начальственные здания в сказочный, немного игрушечный городок, а ёлка на этот раз была украшена просто фантастически!

И никаких тебе скачек, хлыстов, стеков, погонь и дышащих паром на морозе, раскрасневшихся от бешеного бега пони-боев. Обычный, нормальный, тихий, но в меру весёлый Новый год. С игристыми винами, огненными шутихами и салютами, тазиками салатов и горами пирожков. Лилит улетела в Ивдель к семье погибшей Тарьи, а поздравить с наступающим двадцать шестым от начальства заявился сам Ибн Даджаль – бухой в усмерть и в жутко дорогом костюме европейского дипломата. Он еле стоял на ногах, но был сосредоточен и суров лицом. Свою речь он начал сумбурно, и явно не с начала. Оглядывая всех тяжелым, как всегда прицеливающимся взглядом, он вещал:

— Что щас творится в мире, вы и сами знаете. Могу вас успокоить – в параллельных мирах творится то же самое. А кое-где и похуже... Но мы не допустим, чтобы всякая ржавая хтонь диктовала нам свои условия. Мы будем стоять на страже современности. Будем сдерживать и увещевать. А если надо – то и выкорчёвывать безо всяких сантиментов. И вы это знаете лучше меня... Хотя вряд ли.

Тут ему подали большой хрустальный рог, наполненный чем-то буро-тёмным и тёплым – над рогом поднимался легкий пар.

— Во славу Великого Архитектора Вселенной – провозгласил свой неизменный ежегодный тост демон, и легко перелил содержимое рога в себя, практически ни разу не сглотнув.

— Именем его! – глухо отозвался пансион стройным женским хором.

На закусь Ибн Даджалю поднесли хорошо пропечённую на костре лопатку кабана, от которой он отъел лишь треть, а остальное передал стоящей рядом Екатерине. Затем взгляд его сосредоточился на присевшей неподалёку на крыльце Полине, и неожиданно просветлел до уровня сентиментальной пьяненькой улыбки стареющего развратника. Он показал ей «лайк» большим пальцем левой руки, развернулся, и, отойдя всего на пару шагов, тут же в взорвался огненно-рыжим шаром, трансгрессировав куда-то в сторону созвездия Гончих Псов.

На этом собственно официальная часть была закончена, и праздник стартовал во всей красе.

Столы на этот раз расположили на крытой веранде, пристроенной к столовой. Москвичу, как единственному слуге, поручили жарить как можно больше шашлыков и следить за тем, чтобы в больших хрустальных графинах на столах барышень не иссякало вино и сок маракуйи. А его чудодейственные свойства Павел хорошо знал ещё по прошлым своим кутежам и пирушкам среди ведьмовского сообщества. И помнил, насколько этот сок бывает коварным и непредсказуемым. И потому больше одного глотка за раз не делал.

Чем и привлёк к себе внимание.

Но в тот момент, он об этом никак не думал. Ему страстно хотелось пробиться поближе к ней, Елизавете Александровне, сидящей теперь за начальственным столом в окружении старших преподавательниц и подлиз, типа Людмилы и Софи. Впрочем, он заметил, что и Полуночница тоже там вертелась, что-то нашёптывая той же Екатерине, а следовательно, и он мог бы, на правах личного её невольника, прошмыгнуть к Элиз. Нужно было лишь дождаться удобного случая. А уж он-то своего не упустит! Ему нужно-то всего на пару минут завладеть её вниманием! Всё уже сформулировано и продумано. В нескольких словах он сумеет изложить самую суть своих подозрений, а там пусть Непревзойдённая сама решает, прав он или нет. И если сочтёт его доводы не убедительными, что ж, он продолжит своё собственное расследование и доведёт его до конца, чего бы это ему лично ни стоило.

Но в любом случае память погибшей девушки он не предаст. Теперь это его личное дело, даже если все вокруг готовы всё забыть и отдаться беспечному праздничному веселью.

Преисполнившись столь пафосными мыслями, Павел и не заметил, как позади него появилась таинственная тихая фигура, закутанная в тёмно-лиловую шаль, расписанную золотыми и серебряными драконами. И чей-то до боли знакомый голос тихо прошептал ему прямо в ухо:

— За тобой должок! Надеюсь, ты не забыл?

Ещё бы он забыл! Этот милый вкрадчивый голос, эти смертельно-ласковые интонации он впервые услышал после пресловутой Вальпургиевой ночи, когда у Екатерины впервые повстречал эту белокурую красавицу, обладательницу почти кукольной внешности и одновременно представительницу самой страшной ведьминской профессии – некромантку Пульхерию. Тогда же, солнечным майским днём, он чуть не угодил в Долину смерти, когда новенькая ученица пожелала продемонстрировать Екатерине и подругам своё некроманское искусство – высасывать из человека все жизненные силы и удерживать его на самой тонкой грани бытия, между жизнью и смертью.

После этого опыта Павел стал бояться её как огня, да что там огня! – хуже! Как саму смерть! Она это видела и с удовольствием пугала его перспективами попадания к ней в плен. Хотя оба понимали, что и это неизбежно случится. Рано или поздно. И оно случилось.

И, тем не менее, именно Пульхерия подарила ему свободу. И даже вернула к жизни, когда он внезапно скончался от переутомления после последних скачек. Чудны дела твои, Господи! Никогда не знаешь, кого ты пошлёшь во благо, а кто окажется смертельным попутчиком. Иногда это может быть один и тот же человек.

Или ведьма.

Но в любом случае Павел знал, что за ним должок и постоянно ждал этого напоминания. И вот оно случилось. И, как всегда, в самый неподходящий момент!

— Должок!

Москвич обернулся и склонился перед некроманткой в самом почтительном поклоне, готовый, если понадобиться, и пасть ниц, облобызав её сапог. Она удержала этот его порыв, молча взяла за локоть и повела к дверям на кухню. Здесь было темно и тихо, поварихи, по всей видимости, тоже присоединились к всеобщему веселью. Не останавливаясь они прошли через кочегарку, никем не замеченные выбрались на задний двор столовой, и уже отсюда Пульхерия уверенно повела его тихими переулками между зданий к своему Старому флигелю. На первом этаже которого располагался Бездонный колодец.

Праздник, фейерверки, ночные салюты, весёлые песни и ведьмовские хороводы – всё это осталось там, за сверкающими разноцветными огнями окнами столовой. А здесь, на улице, в ночной темноте, среди синеющих сугробов и жёлтых ночных фонарей, было тихо, и лишь поскрипывал под ногами утоптанный на дорожках снег. То ломались тончайшие лучики волшебных снежинок, и звук этот напоминал о том, как хрупка и беззащитна гармония природы и красоты под напором механических воздействий и бездушных сил Хаоса.

Почему-то именно Хаос представился сейчас Москвичу как самое паршивое проявление вселенского бардака и кошмара, о котором говорил приехавший поздравить всех с Новым годом демон Ибн Даджаль.

«Почему именно Хаос, и почему он мне привиделся с большой буквы?» - тут же задал себе вопрос Павел, привыкший от нечего делать копаться в своих мыслях и ощущениях. – «Странно. Надо будет потом подумать об этом на трезвую голову... Стоп, а разве я сегодня пил хоть что-то, крепче сока? - Он помнил, что сделал несколько глотков, запивая жареное мясо с хрустящей корочкой, но чтобы с такой скромной дозы вот так неожиданно вдруг преобразился окружающий мир?».

Павел огляделся вокруг. Они уже подошли к арочным дверям Старого флигеля, и Пульхерия деловито отпирала замок. А над нею в неожиданно прояснившемся ночном небе горели, словно ёлочная новогодняя гирлянда, разноцветные звёзды. Свет от них, то усиливался, то тихонько угасал, но не пропадал совсем, а лишь слегка как будто подмигивал и дрожал.

«Вызвездило, - подумал Москвич. – Как заманчиво звучит это слово – вызвездило!».

Они вошли во флигель и его хозяйка, сняв с головы шаль, стала не спеша зажигать свои домашние светильники, закрывая одновременно ставни, чтобы снаружи не было видно, что происходит в помещении.

«Разумная предосторожность» - подумал Москвич. – Только вот от кого она собирается прятаться? Она же теперь преподавательница, начальство, кого ей стесняться-то?».

А потом она также молча взяла его за руку и подвела к алтарю, который теперь окружал со всех сторон сам Бездонный колодец. Начертила какой-то магический сигил на малахитовой панели над скромной, маленькой дверцей, после чего легко надавила на неё, и дверца открылась. Зажгла от ближайшего светильника толстую свечу, и Москвич увидел, что сразу за дверцей вниз уходит узкая винтовая лестница. Пульхерия пошла первой, и минуту спустя они оказались в довольно просторном подвале, в центре которого, как и наверху, по-прежнему зиял провал в приток Стикса. Москвича очень подмывало бросить туда какую-нибудь вещицу, но к счастью у ничего с собой не было, а красть что-либо у некромантки он посчитал неподобающим моменту поведением.

Подвал представлял собой сводчатый шестиугольный бункер каменной кладки, по краям которого стояли низенькие диваны и деревянные резные столики на кривых ножках. В каждом углу стояло по светильнику, в центре, у самого провала в колодец – четыре небольших жаровни, угли в которых давно потухли. По всей видимости здесь проходили какие-то тайные сборища или колдовские обряды. А ещё напротив одной из жаровен стоял грубо сколоченный из толстых, почерневших от времени брусьев, стул с высокой спинкой. То ли трон, то ли пыточный станок для фиксации жертвы. И вот этот трон-станок больше всего пугал Павла.

Пульхерия поочерёдно зажгла все шесть светильников, а угли в жаровнях стали разгораться сами собой. Павел понял, что в этом таинственном подвале его никто никогда не найдёт, а труп, если понадобиться, легко можно сбросить в бездонную глубину.

«Глупо было идти сюда добровольно, - подумал с тоской он. – А с другой стороны, у меня разве был выбор? Должок, и всё такое...».

Он ожидал какого-нибудь жёсткого допроса, или даже пыток, и собирался всё рассказать сразу и в подробностях, но слова некромантки его удивили до глубины души.

— Представь, что ты идёшь по дороге. Справа от тебя поле, слева густой лес. Темнеет, и начинается дождь. Тебе надо спрятаться и переждать непогоду. И желательно немного поспать. Где ты выберешь место для ночлега, если ты желаешь, чтобы никто тебя не заметил спящим?

Павел опешил от такого странного вопроса. Он ожидал чего угодно, только не этого.

— Хорошенько подумай, прежде чем отвечать. Это тест на первичные магическое способности.

— Я бы сел спиной к самому широкому дереву, лицом к полю. Из леса меня бы не было видно, со стороны дороги тоже. К тому же листва или еловые ветки толстого дерева прикрывали бы меня от дождя.

— Молодец, - похвалила его Пульхерия. - А сейчас подумай вот над каким вопросом: - С минуты на минуту сюда придут заговорщицы. Они тебя не смогут увидеть, я тебя прикрою Пеленой Забвения. Но тебе надо куда-то заныкаться, чтобы они случайно на тебя не наткнулись. Куда ты спрячешься?

Москвич огляделся. Диванчики и столики наверняка будут активно использованы дамами. Можно сесть на самый край колодца, но оттуда веет таким даже не могильным, а поистине космическим холодом, что рискуешь замёрзнуть и свалиться вниз. А вот этот жуткий стул... Ведь это наверняка стул для пыток. Станут ли хозяйки этого пыточного салона, добровольно садится на этот трон страданий? Вряд ли. А он бы рискнул...

И Москвич молча указал на одиноко стоящий, явно инквизиторский предмет мебели.

— А если совсем хорошо подумать? – подсказала ему некромантка.

Он перевёл взгляд на непропорционально высокие ножки стула и решил, что спрятаться под его сиденьем вообще будет идеально.

Пульхерия молча кивнула ему и показала «козу» - знак Отрицания Беды – любимый символ Стеши из Торжка.

Павел забрался под стул, не сразу, но всё же сумел там удобно примоститься, и набравшись окаянства, спросил у ведьмы:

— А это правда, что за моё освобождение Стеша отдала вам свою награду – Золотого Единорога?

Пульхерия удивлённо оглянулась на него (она как раз в этот момент раздувала угли в одной из жаровен), и улыбнулась своей непревзойдённой улыбкой кладбищенской принцессы.

— А сам-то как думаешь?

Наверху, в самом флигеле, раздались возбуждённые женские голоса, послышался смех и звонкий топот по железным ступенькам винтовой лестницы. Москвич сжался от страха и подтянул к груди свои колени, стараясь занять как можно меньше места под черным троном.

Разумеется, он даже не попытался выглянуть, чтобы определить, кто из знакомых барышень спускался сюда. Всматривался лишь в их платья и обувь. Но и то, и другое было совершенно неузнаваемо. Все девушки были наряжены в мантии дымчато-серых тонов, накинутые на праздничные платья, а лица их были скрыты под карнавальными масками или иссиня-черными вуалями.

«Имена и голоса» - подумал Москвич. – «Имена и голоса – вот что их выдаст в любом случае. Но мне будет достаточно узнать хотя бы парочку, хотя бы одну...».

Собравшиеся дамы принесли с собой угощение, какие-то напитки в серебряных и хрустальных кубках, быстро и деловито сервировали низенькие столики, стоявшие перед диванчиками, на которые тут же и расселись безо всякого ритуального порядка, кто, где хотел. Всего Павел насчитал шесть дам, и что его неприятно поразило – Пульхерии среди них явно не было.

Зато была... Полина!

Да, её бы Москвич узнал среди любых барышень пансиона, как бы её ни переодевали и какими бы масками-вуалями ни закрывали ей лицо. Это было когда-то ЕГО тело, и моторику этого тела он знал и чувствовал за версту! Кроме того этот яблочно-лимонный аромат, что тончайшими волнами распространился по полу после того, как она прошла в метре от него, прошелестев каскадом юбок из фатина.

Полина не села, как все, за столик. Она, как будто слегка смутившись, остановилась возле одной из жаровен, повернулась лицом к остальным барышням и грациозно исполнила классический низкий реверанс с приседанием на одно колено. Ей сдержанно похлопали и одна из собравшихся сказала:

— Сегодня мы посвящаем в статс-дамы Ордена нашу скромную сестру Прасковею, вы её все хорошо знаете, она не нуждается в представлении.

«Прасковея!» - улыбнулся про себя Павел. – Ну да, Полина... Прасковея... Павел... В общем-то созвучные имена. Если бы он остался тогда, два года назад в рабстве у милфы и сейчас бы стоял в таком виде перед высоким собранием, он, вероятнее всего и, правда, избрал бы себе такое имя. Что-то в этом есть такое... паскудно-мятежное. Вроде, как и вызов, и одновременно бунт на коленях против своей сущности. Только вот от неё, родимой, никуда не спрячешься, даже под стулом. Даже сбежав предварительно.

Но то, что он услышал дальше, выбило из расстроенных мозгов Павла всю эту лирическую хрень напрочь. Барышня, представившая собранию Полинку-Прасковью, продолжила:

— Наша новая статс-дама пришла к нам сегодня не с пустыми руками! Ещё раз поприветствуем её!

Барышни снова захлопали, а новоявленная Прасковея подняла с пола глубокую плетёную корзинку, открыла крышку и достала оттуда замотанную в целлофан человеческую голову, испачканную кровью и уже побледневшую.

— Оххх...! – сладострастный вздох восхищения замер, отразившись от каменных стен, и слегка поколебав огоньки светильников.

Прасковея торжественно подняла на вытянутую руку пакет с явно мужской головой, показала его всем собравшимся дамам, и театрально растопырив пальцы, уронила его к своим ногам. Пакет шмякнулся на холодный камень пола, издав слегка хлюпающий звук. Голова упала вполоборота к Павлу, и ему показалось, что он узнал черты лица. Это было ЕГО лицо. Он, конечно, мог ошибаться, и кровь в пакете перемазала нос, губы, подбородок, да и волосы спутались и также пропитались кровью, а глаза вообще были зажмурены, но... Но а смысл был себя обманывать-то? Это была его голова. Отрубленная и небрежно брошенная в толстый пластиковый мешок из-под квашеной капусты, какие он видел в столовой...

Чувствуя, как по спине пробежали струйки холодного пота, Павел закрыл глаза, стараясь не потерять сознание и начиная догадываться, куда он попал и что это за представление такое.

Но он ошибался. Ведущая, сердечно поблагодарив Полинку за столь щедрый и изысканный подарок, спросила её, чья это голова.

— Это голова младшего помощника демона Максвелла! – счастливо улыбаясь, словно настал её звёздный час, ответила новая статс-дама.

— Ну, не томи нас, Прасковея! – подбодрила её на более подробный ответ ведущая. – Мы все знаем, что ты последние пару лет вела солидные научные изыскания, и очень просим тебя поделиться с нами первыми твоими достижениями.

Слушая всё это, Москвич окончательно уверился в том, что увидев усекновенную голову, он просто сошёл с ума, и всё происходящее плод его больного воображения. Но больше всего его поразили слова ведущей о том, что Полинка – его Альтер Эго! – ведёт какие-то там «научные изыскания»! Да она пару слов связывает с трудом, а уж закончить осмысленное предложение научилась едва ли не вчера!

И тут он услышал следующее:

— Представьте себе демона, который находится в сосуде с идеальным газом, - при этих словах Полинка манерно поставила свою ножку на отрубленную голову, изображая из себя Юдифь с картины Джорджоне. – Над которым проводит свои бесчеловечные опыты демон Максвелла. Ну, то есть демон Максвелла делает свою привычную работу – перехватывает более горячие молекулы и собирает их в одной половине резервуара. Тогда этот новый демон... - Полинка демонстративно покатала голову в пакете своей ногой, - прячась в одной половине берёт и запихивает оставшиеся более горячие молекулы внутрь горизонта событий, то есть создаёт из этих горячих молекул миниатюрную чёрную дыру, которая во-первых приводит энтропию обоих сосудов в исходное состояние, а во-вторых приводит температуру этих сосудов в исходное состояние, что мешает демону Максвелла получить полезную работу, несмотря на то, что он свою часть работы по разделению уже совершил.

— Вау! – раздался чей-то восхищённый возглас, и Москвич услышал яростные аплодисменты. Полинка смущенно раскланялась и ногой пнула голову словно мячик, как бы посылая пас высокому собранию. Павел заметил, что парочка барышень что-то записывали на салфетках и даже наспех проводили какие-то расчёты.

А потом послышался торжествующий голос ведущей, которая сказала:

— Сёстры! Пора, наконец, перестать делать вид, будто мы не видим этого спрятавшегося от нас лазутчика!

— Лизунчика... - пошутила одна из присутствующих.

— Лазутчика-лизунчика! – с радостью в голосе согласилась с ней ведущая.

Она пальцем указала в сторону Москвича, и все одобрительно засмеялись, после чего выволокли его из-под стула и потащили к диванчикам. Он не сопротивлялся. Покорно дал себя раздеть, привязать за руки и ноги к ножкам, и понял, что умирать он сегодня будет долго и мучительно.

Но теплилась одна надежда: судя по безумию всего происходящего, он вероятнее всего опять попал в чей-то коллективный сонный чат, и если с ним решено покончить, то... возможны всякие варианты!

В том числе и весьма неожиданные!

...Дамы легко и непринуждённо скидывали с себя серые мантии – несомненно, обязательную униформу Ордена, оставаясь в праздничных платьях, но и на этом отнюдь не собирались останавливаться. Москвич заметил, как они, собравшись вокруг него, задирали подолы платьев и юбок, стаскивали ещё и трусики, а кое-кто даже чулочки. Ему показалась, что они готовятся не столько к его казни, сколько к оргии! Хотя, зная здешние нравы, он нисколько не сомневался, что одно всегда может перерасти в другое, как, впрочем, и обратно. Бывало всякое.

Первой над ним встала сама ведущая, накрыв его голову и половину груди подолом своего лилово-вишневого цвета классического бального платья. Она оставалась в трусиках, что Москвич тут же определил своим лицом, на которое дама с удовольствием плюхнулась. Громкие возгласы собравшихся, и одобрительные хлопки в ладошки ознаменовали начало неофициальной части банкета.

Теперь ему предстояло работать языком, если он хотел хотя бы остаться в живых, если вообще хоть что-нибудь хотел. Потому что ведущая села ему не просто так на физиономию, а вполне конкретно перекрыла кислород, усевшись настолько точно ему на нос, что дышать этим органом уже не представлялось возможным. Он попытался лизать, но язык не проникал сквозь плотную ткань её трусиков. И что было делать? Пока он соображал, воздух в лёгких стал заканчиваться, зато нарастала паника. Павел задёргался под дамской попкой (хорошо ещё не кинг-сайз размерчика) и жалобно застонал, как можно громче. Дополнительный восторг у зрительниц показал, что его старания не пропали втуне. Дама тоже их оценила, самодовольно рассмеявшись и... усевшись ещё более плотно и прочно. «Вот теперь пиздец» - подумал он и застонал изо всех сил. Потом он стал дёргаться, что было мочи. Потом завыл белухой и тут кто-то из дев сказал «Ровно минута!», после чего ведущая встала, давая Павлу возможно вздохнуть полной грудью.

«Ясно» - подумал он. – «Сейчас начнётся конкурс кто больше просидит на моём лице. Интересно, кто выиграет?».

И тут страшная мысль пронзила его мозг, как тонкая вязальная спица, проткнувшая клубок шерсти. «А что если...» - он неимоверным усилием воли не дал себе додумать её вслух, лишь бы они не услышали, лишь бы не услышали, лишь бы не... Да нет, не должны! – успокаивал он сам себя. Ну никто ведь не разрешает неофитке участвовать во взрослых развлечениях почтеннейших матрон Ордена! Не по правилам это! Место Полины – почтительно стоять в стороне и учиться, а не демонстрировать свои навыки... Во всяком случае не в первых рядах... А их всего шестеро, значит есть шанс просто не дожить до того момента, когда и ей разрешат...».

Сразу в омут – решил он твёрдо и бесповоротно. Если такое случится – сразу за вахту и – в омут. Кружицу оставить в котомке, Она потом найдёт и всё поймёт. Но никто никогда (даже он сам!) не положит ему на лицо чьи-то (да хотя б и его собственные!) яйки! Не бывать такому! Никогда! К тому же он тоже немножко бенанданте, так что уж как-нибудь сможет в последний момент вырваться из собственного тела и улететь куда-нибудь ко всем чертям...

— Рекорд леди Примы одна минута! – торжественно провозгласил противный голосок справа. – Кто берётся побить этот рекорд?

Вынырнув из-под подола ведущей, Павел тут же постарался разглядеть лица собравшихся вокруг него дам. И никого не узнал. Его маленькая хитрость не удалась. Леди Прима, она же ведущая собрания, оказалась вполне взрослой, сформировавшейся ведьмой, с причёской в стиле средневековых европейских париков, и жемчужной короной. Да и голос у неё был, прямо скажем, отнюдь не девичий.

— Я берусь если не побить, то уж точно улучшить этот рекорд! – торжественно возвестила худенькая статная дама в зелёном, восточного стиля платье. – Уверена, подо мной он продержится немного дольше! – задорно улыбнулась она подругам, а Москвичу, нагнувшись к его недоумённой физиономии, желчно прошептала, - язык поглубже засовывай – дам подышать. Чуть-чуть!

— Леди Терция! – почтительно пригласила её ведущая. – Прошу вас!

Павел старался. Терпкие ароматы этой волшебницы неожиданно вскружили ему голову, и он, к стыду своему, почувствовал, как восстаёт его орган, несмотря на всяческие унижения. Да как бы даже не благодаря им, – вот что особенно смутило парня! Он привык быть пиздолизом! Он! Путёвый пацан, достойно прошедший малолетку! Правда, немного оступившийся здесь, на Маркистане, но всё же...

— Минута десять секунд! – тот же противный голосов объявил об очередном рекорде. Странно, но в этот раз Москвичу было даже проще сосредоточиться на куни и постараться не дышать. Получилось.

И он старался дальше. Как в бреду видел перед собой абсолютно незнакомых женщин, одетых вычурно и порой совершенно сказочно, ощущал на своём лице их возбуждённые промежности, задерживал дыхание и лизал, лизал, лизал...

Разумеется, никаких реальных имён он не услышал. Кварта, Септима, Октава... Они называли себя ночными прозвищами, принятыми в их таинственном Ордене, и, конечно же, изменили себе внешность. Это, кстати, внушало некоторый оптимизм. Ведь никто не станет заморачиваться с конспирацией ради потенциального мертвеца. Значит, у него ещё есть шанс вырваться отсюда живым...

Последний рекорд был полторы минуты. Когда с него встала мадам Квинта, он оглянулся и обнаружил, что кроме неё и Полинки-Прасковеи никого в подвале больше не было.

— Я вас оставлю наедине, - загадочно улыбаясь, сказала Квинта.

(продолжение следует)