Меня зовут Кристина. Моя молодость была странной и сбивающей с толку. В семнадцать моё тело уже было таким, что на него все смотрели — широкие бёдра, упругая грудь, чёрные волосы. Но эта красота меня только утомляла. Я чувствовала себя вещью, которую все оценивают, но никто не видит по-настоящему.

Мои мысли и желания тоже были непростыми. Иногда я мечтала о принцах, как все. Иногда о простых парнях. Но бывало и другое — что-то смутное и стыдное, о чём я даже сама боялась думать. Особенно когда дело касалось собак. Не какой-то одной, а собак вообще. Их силы, их простоты.

Всё началось в деревне, лет в двенадцать. Я отстала от компании и заблудилась между огородами. Оказалась в узком тёмном проходе между заборами. И там я увидела их — нескольких бродячих собак. Они вышли тихо и смотрели на меня не двигаясь.

Я не боялась, что они набросятся. Был другой страх — острый и странный. Они смотрели на меня так, будто видели не девочку, а просто живое существо. Без оценок, без мыслей о том, красивая я или нет. Их взгляд был диким и честным. И от этого честного, животного внимания у меня по всему телу пробежала дрожь — смесь ужаса и какого-то тёмного возбуждения, которого я тогда не понимала.

Я выбралась оттуда, вся промокшая от страха и непонятного стыда. Но что-то во мне щёлкнуло. С тех пор собаки перестали быть для меня просто животными. В их мире не было сложных игр, притворства или оценок моей внешности. Была только простая, грубая правда. И меня к этой правде потянуло. Сначала я просто смотрела на них иначе. Потом стала искать их рядом. Потом поняла, что это единственные существа, рядом с которыми мне не нужно притворяться.

И я начала искать эту простоту везде, где могла. Даже там, где нельзя.

После того случая в деревне что-то во мне замкнулось наглухо, но и открылось одновременно. Я стала заложницей простой правды, которую нашла в собачьих глазах. А в человеческом мире я научилась играть роль. Училась, ходила на вечеринки, улыбалась мальчикам, которые видели только мои бёдра и грудь. Была актрисой в пьесе, которую не выбирала.

Именно там, в колледже, на задворках этой бутафорской жизни, существовала Мила. Мы не дружили. Мы были знакомыми из одного круга — такого, что возникает вокруг красивой девушки: всегда есть пара-тройка тех, кто держится рядом, как планеты вокруг слишком яркой звезды, надеясь отразить немного света.

Мила была невысокой, даже хрупкой на вид, но в её фигуре была чёткая, почти архитектурная собранность: узкие бёдра, резко очерченный таз, небольшая, но упрямо торчащая грудь, а движения её были слишком выверенными, неживыми. Она не привлекала взглядов, как я. Она привлекала внимание — своим пронзительным, оценивающим взглядом, умением быть нужной. Она хотела дружить со всеми, но её дружба всегда была стратегией. Она как будто собирала на всех досье: кому помочь с конспектами, кого пригласить на чай, с кем поделиться сплетней. Она строила сеть влияния из паутины.

Я почти не замечала её, пока однажды осенью не осталась ночевать у её одногруппницы после скучной вечеринки. Мой телефон окончательно сдох еще в разгаре вечеринки. В полумраке чужой спальни я потянулась к прикроватной тумбочке, где, как мне казалось, оставила свой аппарат. Пальцы сомкнулись на холодном корпусе. Я нажала на кнопку, чтобы просто проверить время, но экран не потребовал пароля — он ожил мгновенно, ослепив меня своей яркостью.

Это был не мой телефон. Но я не успела его отложить.

Экран горел открытой галереей. Я замерла, вглядываясь в сетку из десятков фотографий. На каждой из них была я.

Это не были селфи или снимки с праздников, где я привычно позировала. Это была хроника моей «другой» жизни, снятая исподтишка, из-за углов, сквозь листву деревьев. Вот я на корточках перед грязным дворовым псом. Вот я в парке, зарывшаяся лицом в загривок ризеншнауцера. На этих кадрах у меня было другое лицо — не натянутая маска красавицы, а что-то дикое, честное, почти пугающее в своем спокойствии.

Я лихорадочно пролистала вниз. Десятки снимков, где я просто смотрела на собак. Мила не просто фотографировала — она коллекционировала моменты, когда я переставала быть человеком в привычном смысле слова.

Холодный пот прошиб спину. Я почувствовала чей-то взгляд и медленно обернулась. Дверь в комнату была приоткрыта. В узкой щели, подсвеченная тусклым светом коридора, стояла Мила. Она не спала. Она смотрела на меня. Не с укором, не с отвращением. С холодным, безжалостным интересом. Как учёный на удачный эксперимент.

— Интересные у тебя увлечения, Крис, — тихо сказала она, не отодвигая дверь. Её голос был ровным, почти дружелюбным. — Я давно заметила. Ты с людьми — как на сцене. А с ними... — она сделала едва заметное движение подбородком, будто указывая на телефон, — ты настоящая.

Она вошла, взяла свой телефон из моих онемевших рук.

— Не бойся. Я никому не скажу. Мне... интересно.

И в её взгляде я увидела не угрозу, а предложение. Не шантаж, а приглашение в ещё более тесную, ещё более тёмную клетку, где будет уже не одна я. Где мой самый постыдный секрет станет нашей общей тайной. А Мила, с её цепким умом и жаждой влияния, станет моим единственным зрителем. Или смотрителем.

С того вечера всё изменилось. Моя клетка перестала быть частной. В ней появился надзиратель, который смотрел на меня тем же оценивающим взглядом, каким я смотрела на собак. И, к своему ужасу, я почувствовала не только страх, но и облегчение. Потому что быть окончательно понятой — даже так, — это тоже форма близости. Самая извращённая из всех.

Мила держала мой секрет, как держат заложника: не причиняя вреда, но и не выпуская из поля зрения. Её взгляд в колледже стал особым — коротким, кивающим, будто мы делили какую-то скучную тайну вроде списывания на тесте. Но в нём не было скуки. Был холодный, живой интерес.

Через неделю она «случайно» столкнулась со мной у выхода.

— Крис, — голос её был лёгким, будто она вспомнила о чём-то неважном. — Ты же любишь собак. У меня есть пёс. Старый уже. Если хочешь, заходи как-нибудь. Он добрый.

Она сказала это и сразу пошла прочь, не дожидаясь ответа, будто кинула кость и наблюдает, подойду ли я. Это не было приглашением друга. Это была проба. Проверка на смелость. Или на слабость.

Я пришла. Не из интереса к собаке, а из парализующего страха, что если я откажусь, её молчание лопнет. Её квартира пахло дорогим кофе, старой книжной пылью и... да, едва уловимо — собакой. Не вонью, а тёплым, жилым запахом шерсти и сна.

— Черныш, — позвала она негромко.

Из соседней комнаты вышел он. Чёрный лабрадор, цветом в самую глубь ночи. Не старый, но не молодой — в его движениях была тяжёлая, обдуманная плавность. Его шерсть лоснилась, как мокрая галька. И глаза... не глупые, как у многих лабров. Спокойные и глубокие, как два заброшенных колодца.

— Черныш, — повторила Мила, и в её голосе прозвучала странная нота — не сюсюканье, а знакомство, протянутое через годы. — Я назвала его так в тринадцать. Потому что он был самым чёрным существом, которое я видела. И самым понятным.

Пёс подошёл сначала к ней, ткнулся носом в ладонь. Потом повернул голову ко мне. Я замерла. Он обнюхал воздух, медленно подошёл и упёрся тяжёлым, тёплым лбом мне в колено. Это был не жест щенячьего восторга. Это было представление. Признание.

— Он тебя принял, — констатировала Мила. Она сидела идеально прямо, и в её неподвижности было что-то пугающее. — Пёс не ошибается. Он чувствует твой запах, Крис. Не духи, а то, что под ними. Твой настоящий ритм.

Она сделала паузу, наблюдая, как мои пальцы исчезают в чёрном меху.

— Люди боятся такой честности. Они называют это болезнью, потому что сами слишком слабы, чтобы вынести такую... тяжесть. Но мы-то знаем, что это единственная правда, которая стоит того, чтобы за неё цепляться».

Она села на диван, поманила меня жестом. Черныш, не отходя от меня, лёг у моих ног, положив голову на мои кеды. Его вес, его тепло были невероятно успокаивающими. И невероятно возбуждающими. В тишине комнаты было слышно его ровное дыхание.

— Я знала, что ты поймёшь, — тихо начала Мила. Она не смотрела на меня, а гладила рукой подушку рядом. — Люди думают, что собака — это просто животное. Что любовь к ним — это мило. Они не знают, что это может быть... дверью. В место, где нет их дурацких правил, их оценок, их вечных «почему».

Я не отвечала. Я не могла. Я гладила Черныша за ухом, и он тихо постанывал, прижимаясь сильнее. Его доверие было полным, слепым. И в этом была страшная сила.

— Со мной был... случай, — Мила произнесла это так, будто выдавливала. — Не с бродячими. С соседским доберманом. Мне было четырнадцать. Он был огромный, злой, все его боялись. А он... подчинился мне. Как будто видел во мне что-то родное. Что-то такое же чёрное и непонятное.

Она наконец посмотрела на меня. В её глазах не было ни стыда, ни вызова. Была усталая, гнетущая откровенность. Голос её стал почти шёпотом.

— Я не хочу тебя шантажировать, Крис. Я хочу... понять. Только ты можешь понять. Почему нам это нужно? Почему их простота — единственное, что лечит нашу сложность?

Она протянула руку не ко мне. К Чернышу. Она погрузила пальцы в его густую чёрную шерсть на холке, рядом с моей рукой. Наши пальцы не соприкоснулись. Их разделяли сантиметры шерсти и кожи. Но в этом жесте была больше интимности, чем во всех поцелуях, которые мне когда-либо навязывали. Это было признание в родстве — не по крови, а по жажде.

Вот она, новая клетка. Её стены — не страх разоблачения, а странное, тяжёлое братство по самому тёмному из интересов. Надзирательница спустилась со своей вышки и оказалась здесь, рядом, в одной камере. И теперь у нас был не только общий секрет. Был общий язык. И общий, чёрный, дышащий у моих ног ключ к тому миру, куда другим вход был закрыт.

После того вечера, когда Мила застала её с телефоном, между ними возникло хрупкое перемирие, построенное на молчании. Но Мила умела ждать. Она создавала ситуации: «случайно» купила два кофе, «забыла» учебник в аудитории, где занималась одна Кристина. Её присутствие стало постоянным, но ненавязчивым — как тень, которая всегда рядом, но не мешает свету.

И однажды, после бессонной ночи, когда фантомное тепло собачьей шерсти на ладонях не давало покоя, Кристина сломалась. Они шли через пустой парк, и Мила просто спросила, глядя вдаль: «Тебе до сих пор иногда страшно? От того, что внутри?»

И Кристина рассказала. Всё. Деревню, собак в проходе, мокрое бельё от страха и стыда, который был слаще любого возбуждения. Фантазии, где руки хватались не за простыни, а за ошейники, где язык облизывал не губы, а морду. Она говорила сдавленно, рывками, будто вытаскивала из себя раскалённые осколки. Это была не исповедь, а самоказнь. Она видела, как её идеальный образ, который она так долго выстраивала для колледжа, рассыпается в прах под этим холодным парковым светом.

Мила слушала, не перебивая. Её лицо было маской предельной концентрации — так смотрят на чертеж сложного механизма, в котором наконец нашли поломку. Когда Кристина замолчала, обмякнув и чувствуя себя выпотрошенной, Мила лишь слегка склонила голову набок.

«Спасибо, — сказала она тихо. — Теперь я знаю, с кем имею дело. С тобой всё в порядке, Крис. Просто твой мир... он другой».

Она не предложила свою историю взамен. Та короткая байка про добермана, возможно, была лишь наживкой, которая теперь стала не нужна. Мила взяла Кристину за локоть — хватка была сухой и властной. Дисбаланс был установлен. Кристина лежала распахнутой книгой. Мила оставалась закрытым сейфом. И в этом молчании была не просто сила — была стратегия.

Встречи стали регулярными, но теперь Мила задавала тон. Она назвала их «сеансами». Сначала это были просто посиделки с Чернышом. Но постепенно Мила вводила правила.

Первый сеанс: «Сегодня только тактильность. Никаких слов». Они час гладили Черныша, передавая его друг другу, как эстафетную палочку. Мила направляла: «Почувствуй, как под кожей на плече движется мускул. Вот здесь — кость. А здесь — самый мягкий живот, он доверяет тебе». Кристина училась читать собаку, как слепой учится читать по Брайлю.

Второй сеанс: «Обоняние. Память». Мила принесла старую подстилку Черныша, его игрушку, миску. «Закрой глаза. Вдыхай. Отличай запах сна от запаха игры, запах еды от запаха страха». Кристина погружалась в этот мир ароматов, и её собственные чувства обострялись, становясь почти животными.

Третий раз стал переломным. Мила выложила на ковер два ошейника. Они были из толстой, потемневшей от времени кожи, с тяжелыми стальными пряжками.

— Это не для него. Это для нас, — её голос вибрировал от сдерживаемого торжества. — Нельзя понять зверя, оставаясь в безопасности своего "я". Нужно ограничить себя. Почувствовать предел.

Когда я застегнула ремешок, я ощутила, как мир сузился. Ошейник не давал глотать так же легко, как раньше, он напоминал о себе при каждом вдохе. Но когда Мила провела пальцем по краю кожи, касаясь моей ключицы, я почувствовала не протест, а странный, гудящий покой.

— Теперь ты слышишь? — шептала она мне в самое ухо. — Слышишь, как бьется его сердце? Теперь ты не Кристина. Теперь ты — часть стаи.

И я верила. Я дышала в унисон с Чернышом, и рука Милы на моей талии казалась мне единственной связью с реальностью. Она не просто гладила меня — она проверяла мою реакцию, как проверяют послушание молодого животного. Она приучала моё тело к мысли, что подчинение — это и есть высшая форма свободы

Правила менялись. Теперь во время «сеансов» они могли лежать на полу рядом с Чернышом. Мила клала руку Кристине на талию, не как любовница, а как вожак, контролирующий положение члена стаи. «Дыши с ним в одном ритме», — командовала она. И Кристина дышала, чувствуя, как её рёбра расширяются и сжимаются в такт мощным бокам собаки, а рука Милы на ней — тяжёлый, тёплый якорь.

Границы таяли. Запах собаки стал их общим парфюмом. Прикосновения Милы перестали быть случайными — она могла поправить волосы Кристине, провести большим пальцем по её ключице над ошейником, оценивающе потрогать мочку уха: «У тебя здесь чувствительно, да? Как у них». Кристина замирала, не в силах понять, что в этих прикосновениях — исследование, власть или нечто большее. Она тонула в этом гипнотическом покое, где не было человеческих суждений, где были только тепло, вес, дыхание и тихий, властный голос Милы, направляющий её вглубь.

В комнате было душно. Мила не зажигала свечей, просто оставила дверь в ванную приоткрытой, и полоска резкого белого света рассекала пол. — Раздевайся. До пояса, — буднично сказала она. — И джинсы тоже. Мешают.

Кристина подчинилась с той покорной медлительностью, которая пугала её саму. Она легла на расстеленное одеяло. Мила жестом подозвала Черныша. Пёс, привыкший к этим играм, лёг вдоль тела Кристины, прижимаясь к её бедру всем своим массивным, горячим боком. Тяжесть была почти невыносимой, но в ней была устойчивость, которой Кристине не хватало в жизни.

Мила легла с другой стороны. Теперь Кристина была зажата: слева — жёсткая собачья шерсть и запах живого зверя, справа — гладкая, холодная кожа Милы.

— Не закрывай глаза, — прошептала Мила. Её рука легла на живот Кристины, накрывая её ладонь и прижимая её к боку лабрадора. — Чувствуй разницу. Здесь — тепло, которое ничего от тебя не требует. А здесь, — она провела ногтями по коже Кристины, — твой человеческий страх. Избавься от него.

Мила действовала без спешки, с пугающей методичностью. Она перемещала руки Кристины по собаке, заставляя её трогать самые уязвимые места — мягкую кожу на животе пса, пах, влажный нос. Одновременно с этим Мила ласкала саму Кристину, смешивая ощущения. Кристина перестала понимать, где заканчивается её собственное тело и начинается чужое — собачье или человеческое.

— Для него ты сейчас просто объект, — голос Милы был ровным. — Запах и тепло. Ему плевать на твоё имя или твоё лицо. Стань такой же.

Когда наступила развязка, в ней не было торжества. Это была судорога, выжавшая из Кристины остатки воли. Она чувствовала, как под её пальцами ходит ходуном грудная клетка пса, как Мила впивается зубами в её плечо, закрепляя рефлекс. Всё смешалось: запах пота, собачьей шерсти и какой-то металлической чистоты.

— Готова, — выдохнула Мила, отстраняясь. Она выглядела как мастер, который только что закончил сложную деталь на станке. — Завтра мы едем к Вике. Ты больше не пустая оболочка, Крис. Ты — мой шедевр. И Вика это оценит

Это случилось за день до поездки. В квартире Милы стоял запах дешёвого вина и собачьей шерсти. Они пили прямо из горлышка, чтобы «снять мандраж», как цинично сказала Мила. Черныш лежал у её ног, внимательный, будто чувствуя важность момента.

— Завтра всё изменится, — Мила хлопнула бутылкой по столу. — И нужно, чтобы она увидела тебя уже готовой. Не девчонку, которую надо учить. А сучку, которая знает своё место. В прямом и переносном.

Она встала, подошла и села на корточки перед Кристиной, впиваясь взглядом.

— Последний урок. Практический. Ты должна перестать бояться слов. И действий.

Её пальцы вцепились в подол Кристининой футболки и резко дернули вверх.

— Раздевайся. Без этих дурацких церемоний. Как снимают шкуру. Быстро.

Кристина, опьяненная вином и страхом, повиновалась. Мила сделала то же самое, её движения были резкими, лишенными всякой эстетики. Они стояли друг против друга, обнаженные, а между ними, как тёмный страж, лежал Черныш.

— Вот так. Теперь смотри, — Мила плюнула себе на пальцы, грубо размазала слюну между своих ног, а затем провела мокрыми пальцами по морде собаки. — Он должен знать твой запах. Весь. Не через духи и одежду. Прямой пробой.

Она толкнула Кристину на колени перед собакой. — Давай, познакомься как следует. Вылижи ему морду. Покажи, кто ты. Ты же этого хочешь, да? Хочешь быть своей?

Кристина, захлебываясь рыданиями и возбуждением, высунула язык и провела им по шершавой шкуре от носа до лба. Вкус соли, пыли и Милиной слюны ударил в голову. Черныш тяжело вздохнул, но не отстранился.

— Хорошая девочка, — похвалила Мила с ледяным одобрением.

Теперь она встала на колени сзади, прижалась к Кристине всей голой грудью, а руками обхватила её, одна рука впилась в Кристинину грудь, сжимая сосок до боли, а другая — потянула Кристинину руку вниз, к животу собаки, заставляя ладонь тереться о тёплую кожу под шерстью.

— Видишь? Он уже стоит. Чует самку. Чего же ты ждёшь? Возьми его. Сделай это. Это же твоя мечта, сука. Исполни её.

Её речь была грязной, рубленой, лишенной любых поэтических метафор. Только прямые, похабные команды. Кристина, ведомая её железной хваткой, делала то, о чём боялась думать. Её пальцы обхватили плотный, горячий член собаки. Мила тут же накрыла её руку своей, направляя движения, задавая похабный, животный ритм.

— Да, вот так, шлюха, — шипела она ей в ухо, сама при этом двигая бёдрами, трёясь голой промежностью о Кристинин зад. — Ты ему нравишься. Ты нам нравишься. Ты создана для этого. Чтобы её руки, твои руки и его хуй были одним целым.

Затем Мила оттянула Кристину назад, повалила на спину на пол и навалилась сверху, впиваясь зубами в её плечо, оставляя синяки. Черныш, возбуждённый, подошёл ближе, его мокрая морда тыкалась в их тела, в любую доступную кожу, смешивая запахи.

— Кончай, — приказала Мила, снова взяв руку Кристины и прижав её к ней же между ног. — Кончай, грязная сука, глядя на него. Чтобы он видел. Чтобы я видела. Чтобы ты запомнила, от чего тебя пустило.

Оргазм, когда он накатил, был невыносимым — физиологичным, животным, без капли наслаждения, только сокрушительная волна стыда и освобождения от него. Кристина крикнула, а Мила тут же заткнула ей рот своим ртом, жестко, почти кусая, вгоняя в неё свой язык.

Мила оторвалась, оставив Кристину в свинцовом забытьи, где боль, стыд и остатки винного угара сплелись в одно тяжёлое марево. Её пальцы впились в Кристинины бёдра, переворачивая и приподнимая её, как тряпичную куклу.

— Правильное положение, — её голос прозвучал отстранённо, будто она комментировала научный опыт. — Раком. Для принятия. Чтобы всё прошло как надо.

Сильным толчком она поставила Кристину на четвереньки, резко прогнув ей спину вниз, а таз — вверх. Пол под ладонями и коленями был холодным и липким. Мила одной рукой прижала её затылок к полу, лишая возможности видеть что-либо, кроме пылинок на линолеуме, а другой грубо развела её ноги ещё шире.

— Не сжимайся. Расслабься. Тебе же этого хочется. Твоя тугая, глупая дыра сама просится.

Кристина услышала тяжёлое, прерывистое дыхание Черныша прямо за собой. Пахло им — возбуждённым, животным. И потом, что-то твёрдое и невероятно горячее упёрлось ей между ягодиц, скользнув по коже, оставляя влажный след.

— Вот он, твой принц, — похабно фыркнула Мила. — Принимай.

Она не помогала проникновению. Она лишь удерживала Кристину в неподвижности, когда та, почувствовав грубый, пульсирующий натиск, инстинктивно попыталась сжаться и отползти. Боль была мгновенной и ослепительной — тупой, разрывающей, будто её раскалывали по живому. Кристина издала короткий, хриплый звук, но слёз не было. Было только шоковое, ледяное осознание происходящего. Внутри всё горело и рвалось.

— Дыши, дурёха, — щёлкнула Мила по её бедру. — Скоро пройдёт. Станет тепло.

И она была права. После нескольких мучительных секунд адской боли, сквозь неё начало пробиваться странное, глубокое тепло. Черныш, войдя до самого основания, замер на мгновение, и его тело, прижатое к её ягодицам, казалось, излучало жар целой печки. А потом он начал двигаться. Толчки были мощными, грубыми, выбивающими дух. С каждым толчком боль отступала, сменяясь нарастающим, неприличным, густым чувством заполненности. Тело Кристины, преданное неделями извращённой дрессуры, начало подстраиваться, поддаваться, искать в этом грубом ритме точку опоры.

— Видишь? — Мила шлёпнула ладонью по её оголённому бедру, и звук был громким и похабным в тишине комнаты. Потом ещё раз. Шлепки совпадали с ритмичными толчками. — Тебе нравится. Твоя сучья плоть умнее твоей души. Она знает, где её место.

И Кристина, к своему собственному изумлению, чувствовала, что так оно и есть. Шок сменился оцепенением, а оцепенение — странным, животным принятием. Каждый толчок раскачивал её вперёд, её собственная слюна капала на пол. Внутри всё было перепахано, заполнено, и в этой полной утрате контроля рождалась новая, извращённая форма власти — власть инстинкта над разумом. Стыд не испарился, он превратился в топливо. В горле вырвался не крик, а низкий, хриплый стон, когда волна первого, чудовищного, нечеловеческого удовольствия накрыла её с головой. Это не было похоже на её прошлые оргазмы. Это было глубже, примитивнее, как землетрясение в самых основах её существа.

Черныш, почувствовав её внутреннюю судорожную пульсацию, зарычал и совершил последнюю серию глубоких, разлитых толчков. Кристина почувствовала, как внутри её, в самой глубине, что-то горячее и жидкое выплеснулось, заполняя растянутые пространства жгучим позором. А потом — он замер. Но не вышел. Она почувствовала болезненную, тугую пульсацию где-то внутри — «узел», удерживающий его, сковывающий их вместе.

— Так, — Мила одобрительно хлопнула её по заднице. — Связь. Печать. Подержит минут пятнадцать. Так и лежи. Привыкай к ощущению. К тому, что внутри тебя часть его. Что ты теперь — его.

Кристина лежала, не в силах пошевельнуться, скованная этим жгучим, пульсирующим узлом. Боль смешалась с теплом, отвращение — с каким-то тёмным, глубоким удовлетворением. Она была полна. В самом похабном смысле этого слова.

Мила присела рядом на корточки, наблюдая за её лицом.

— Никаких слёз. Хорошо. Значит, твоя суть наконец вылезла наружу. Осталось закрепить.

Когда пульсация внутри наконец утихла и Черныш, тяжело дыша, отстранился, оставив её пустой и липкой, Мила взяла Кристину за волосы и приподняла.

— Теперь очистка. Приведи в порядок своего повелителя. Сделай это как должно. С благодарностью.

Она развернула её на коленях к собаке. Черныш стоял, облизываясь, его член, обмазанный в её крови и их общих выделениях, был всё ещё влажным. Запах ударил в нос — резкий, интимный, окончательный.

— Лижи. Всё. Чтобы чисто было. Чтобы на вкус запомнила, из чего ты теперь сделана.

Кристина, движимая уже не страхом, а какой-то новой, покорной потребностью, наклонилась. Первое прикосновение языка к чувствительной, бугристой плоти заставило Черныша вздрогнуть и тихо заскулить. Она не останавливалась. Она вылизывала его медленно, методично, с сосредоточенностью новообращённой, совершающей обряд омовения. Вкус был горьким, солёным, металлическим — вкус её собственной боли и его семени. Она не глотала с отвращением. Она принимала, смешивала со слюной, чувствуя, как этот вкус становится частью её, меткой, впитывающейся через язык.

Мила наблюдала, скрестив руки на груди.

— Истинная сучка, — констатировала она без эмоций. — Не по названию. По сути. Утром поедем. Вика всё поймёт с первого взгляда. Ей такие и нужны — пустые сосуды, которые рады быть наполненными чем угодно. Кто научился получать кайф от цепи и поводка. Встань. Иди в душ. Только не смой всё до конца. Запах должен остаться. Как пломба.

Кристина поднялась на дрожащих ногах. Она шла в ванную, чувствуя, как по её внутренней стороне бедра стекает густая, тёплая жидкость. Она не пыталась её остановить. В зеркале она увидела своё лицо — бледное, с синяком на плече, с пустыми, тёмными глазами. В этих глазах не было ужаса. Была усталая, бездонная покорность. Пустота, которую наконец-то заполнили тем, для чего она и была предназначена. Она повернула кран и подставила под воду лицо и руки, но не между ног. Там оставалось тепло, липкость и странное, глубокое спокойствие. Она была готова. Она была своей.

Мила, оставшись в комнате, прислушалась. Шум воды не умолкал уже десять минут. Слишком долго. Она фыркнула, но внутри что-то ёкнуло — не жалость, а раздражение от слабости. Её проект не должен был развалиться на финишной прямой. Словно проверяя состояние инструмента, она решительно направилась в ванную.

В ванной было тесно и душно. Пар застилал зеркала. Кристина стояла под почти кипящими струями, привалившись лбом к холодному кафелю. Её спина была напряжена, плечи тряслись от беззвучных спазмов. Вода стекала по телу розоватыми ручейками, смывая следы случившегося, но не трогая то, что засело глубже.

— Что, зализываешь раны? — голос Милы прозвучал резко, но без обычной ледяной силы. Она подошла и выключила воду. — Слишком горячо. Тебе нужно успокоить воспаление, а не распаривать его.

Она накинула на Кристину жёсткое полотенце и в тусклом свете лампы разглядела всё детальнее: синяки на бёдрах, ссадины на коленях, глубокий след укуса на плече. И выражение лица — не боль, а пустота, уходящая в бесконечность. Внутри Милы снова что-то дрогнуло. Профессиональное раздражение мастера смешалось с тёмным отголоском собственного «первого раза».

— Идиотка, — прошипела она почти машинально. — Надо было смазать. Я забыла.

Она намочила губку под тёплой водой, намылила её нейтральной пеной. Её движения стали медленными, почти нежными, как при уходе за животным после тяжёлых родов. Она начала смывать грязь с бёдер и живота Кристины. В этом жесте не было похоти — только забота хозяина об израненном звере.

— Тебе больно? — тихо спросила Мила. Кристина только молча кивнула, вздрагивая при каждом прикосновении.

— Потерпи. Это цена за свободу, Крис. Теперь ты чиста от всего, что в тебя впихивали годами. От этих ожиданий, от необходимости быть «правильной». Ты — лучшее, что я когда-либо встречала. Мой шедевр.

Закончив, Мила неожиданно притянула Кристину к себе, прижав её обнажённую грудь к своей. Кристина замерла, а затем её руки медленно, неуверенно обвивают спину Милы. Это прикосновение было единственным, что удерживало её от падения в бездну.

— Вот видишь, — прошептала Мила ей в мокрые волосы. — Ты живая. И ты уже не можешь без этого. Без боли, без грязи... без меня.

Она отклонилась назад и грубо прижалась губами к её рту. Это был не поцелуй, а укус, передача тёмного знания. Мила вела себя как хищница, которая облизывает раны добычи, путая причину боли с её облегчением. Её рука скользнула под полотенце, вниз, туда, где кожа была самой горячей.

— А здесь? — её палец грубо провёл по воспалённой плоти. — Здесь ведь уже не болит? Здесь жжёт по-другому.

Кристина ахнула, выгибаясь. Боль сменилась острым, постыдным возбуждением. Её нервная система, перегруженная шоком, нашла единственный выход в этом грубом контакте.

— Да, — выдохнула Мила с мрачным торжеством. — Вот она, твоя сучья правда. Кончай. Кончай на моих руках, чтобы ты запомнила — кто довёл тебя до этого. Кто последний прикасался к тебе по-человечески. Только я. Всегда помни, что это я.

Оргазм накатил сокрушительно, вырвав из груди долгий, сдавленный стон. Кристина обвисла на Миле, полностью зависимая, выжженная дотла. Мила подержала её, чувствуя её дрожь, а потом бережно опустила на край ванны и завернула в сухое полотенце.

— Всё, — сказала она, и её голос снова стал деловым. — Теперь ты чиста. Снаружи. Внутри — никогда. Спи. Завтра важный день.

Мила вышла, оставив дверь приоткрытой. Стоя в темноте комнаты, она поднесла пальцы к лицу и глубоко вдохнула запах Кристины, мыла и псины. На её лице не было триумфа. Была лишь усталость и странная, пустая тяжесть. Она создала совершенное тело для Вики, но теперь это пахло не победой, а пеплом.