Следующие дни текли, как отлаженный механизм. Кристина больше не ошибалась. Её действия — уборка, кормление, перемещение по территории — стали беззвучными и точными. Она научилась читать настроение каждой собаки по взгляду, по положению ушей, по малейшему изменению в дыхании. Страх не исчез, но он кристаллизовался в сверхострую внимательность. Она предугадывала желания Вики ещё до того, как та открывала рот, чтобы отдать приказ.

Такая безупречность не могла остаться незамеченной. Однажды вечером, после того как Кристина бесшумно расставила миски, ни разу не задев сетку вольера, Вика остановилась перед ней. Молча. Потом медленно, почти нерешительно, подняла руку и положила её на голову Кристины. Не погладила. Возложила. Тяжёлая, твёрдая ладонь лежала на её темени несколько секунд, излучая сухое тепло. Это был высший знак отличия в их мире. Ни слова. Просто факт: Ты сделала хорошо.

На следующее утро старый, пропитанный запахами матрас исчез. На его месте лежал новый, толстый, в грубом, но чистом чехле. Не роскошь — статус. Ещё одна невидимая градация в иерархии. Кристина прижалась к нему щекой, вдыхая запах свежей ткани, и в её опустошённой душе шевельнулось что-то, отдалённо напоминающее благодарность.

Ночные визиты продолжались. Но теперь это был не слом, а расписание. Ритуал. Её тело, подчинённое железному режиму питомника, начало жить в этом цикле. К вечеру, ещё до звука шагов в коридоре, в низу живота разгорался знакомый, томительный жар. Влагалище становилось влажным и пульсирующим, будто в предвкушении. Она ловила себя на том, что прислушивается не со страхом, а с нетерпением. Кто сегодня? Молодой, напористый Гром? Или тот боксёр с особенно длинным языком? Она начинала различать их не только по запаху, но и по манере: один был стремителен и груб, другой — методичен и дотошен. Она училась принимать каждого по-своему, извлекая из процесса тёмные, искрящиеся грани удовольствия, которые Вика, казалось, одобряла молчаливым взглядом.

Но в глубине, под слоем этого принятия, тлела иная, более острая жажда. Жажда первоосновы. Жажда того, с чего всё началось. Жажда Арго.

Ризен был быстр, боксер — дотошен, но ни один из них не мог заполнить ту бездну, которую вскрыл в ней Арго. Каждую ночь, когда очередная порция кобелиного семени остывала внутри неё, Кристина чувствовала голод. Её растянутые мышцы, её бедра, которые теперь привычно и сладострастно дрожали при каждом толчке, требовали того самого веса. Того нечеловеческого растяжения, когда кажется, что таз вот-вот треснет, а узел внутри раздуется до размеров пульсирующего солнца.

Она начала грезить Арго. Его запах — тяжелый, концентрированный запах вожака — преследовал её. Когда она видела его издалека, как Вика вела его на поводке, её соски твердели, а между ног начинало пульсировать так сильно, что она едва могла стоять ровно. Она хотела, чтобы её снова вбили в бетон. Чтобы её бедра снова ходили ходуном от его размашистых, скотских ударов, а во рту не хватало места для воздуха.

Вика видела это. Она читала это по расширенным зрачкам Кристины, по тому, как та невольно выгибала спину, проходя мимо вольера вожака.

Однажды вечером Вика вошла в каморку, когда Кристина, не дождавшись «урока», сама жадно ласкала себя, представляя черную гору мышц Арго над собой. Вика не наказала её. Она подошла, и в свете лампы блеснул тяжелый цепной поводок.

— Ты готова, — произнесла Вика, и её голос был тише обычного. — Малые дозы больше не действуют. Тебе нужно то, что может тебя либо окончательно собрать, либо уничтожить. Арго скучает. Он помнит твой вкус. И завтра... завтра он получит тебя всю.

— Иди за мной, — скомандовала Вика.

Она повела Кристину в душевую. Там она заставила её встать на колени и лично, методично начала брить её пах, оставляя кожу абсолютно гладкой, нежной и беззащитной. Каждое движение бритвы было как подготовка к ритуальному закланию.

— Ты должна быть безупречна, — прошептала Вика, ополаскивая её ледяной водой. — Завтра ты станешь Сердцем «Валькирии». Ты примешь Арго так, как не принимала никого. Ты позволишь ему выжать из тебя всё человеческое до последней капли. Ты хочешь этого?

— Да... — выдохнула Кристина, и её голос был похож на скулеж. — Пожалуйста...

— Громче. Как подобает суке.

— Хочу! — вскрикнула она, и её тело содрогнулось от предвкушения.

Вика кивнула. Она застегнула на её шее ошейник, и на этот раз прицепила к нему короткий стальной поводок. — Сегодня спишь на привязи. Привыкай к весу металла. Завтра этот металл будет единственным, что удержит тебя от безумия

Вечер пах дезинфекцией и вазелином. Вика вошла в каморку, неся в руках тяжелый кожаный несессер. Кристина уже ждала на коленях, её тело мгновенно отозвалось на звук шагов влажной, пульсирующей готовностью. Но на этот раз Вика не привела кобелей. Она принесла инструменты.

— Арго — это финал, — произнесла Вика, надевая тонкие латексные перчатки. — Но прежде ты должна стать абсолютно проходимой. Для него, для других, для любого заказа. Твое тело не имеет права на сопротивление. Оно должно только вбирать. Повернись. Раком. Выгнись.

Кристина подчинилась, чувствуя, как холодный воздух касается её ануса, ставшего теперь центром внимания. Вика не медлила. Она обильно смазала узкое, темное кольцо и ввела первый расширитель.

— Твой анус — это твоя последняя крепость, Кристина. Сегодня мы её сдадим, — прошептала Вика.

Боль была сухой и острой. Кристина вцепилась зубами в край матраса, когда Вика начала методично вводить расширители один за другим, увеличивая диаметр. Её бедра сильно дрожали от непривычного, распирающего давления, а по спине катился холодный пот.

— Не зажимайся. Если ты порвешься — ты брак. Расслабься и прими это как часть своей природы.

Через час Кристина была готова к главному. Вика подвела к ней молодого, поджарого добермана по кличке Фауст. Его член был тоньше, чем у Арго, но обладал невероятной длиной и жесткостью.

— Фауст пойдет во вторую дверь, — скомандовала Вика. — Твоя задача — не просто впустить его, а обхватить так, чтобы он не чувствовал препятствий. Работаем.

Когда горячая головка добермана уперлась в только что растянутый, горящий анус, Кристина едва не лишилась чувств. Это было ощущение раскаленного лома, который медленно, дюйм за дюймом, проникал в самую глубину её существа, там, где раньше было запретное пространство. Она чувствовала, как её ткани стонут, как они обхватывают чужую, звериную плоть.

— Да, — Вика нагнулась, наблюдая, как анус Кристины, ярко-розовый и натянутый до прозрачности, жадно заглатывает ствол Фауста. — Смотри, как он входит. Ты теперь полностью открыта. Спереди и сзади. У тебя больше нет секретов.

Толчки Фауста были короткими и частыми. Кристина чувствовала, как её таз вибрирует от этого давления — изнутри её распирало, а снаружи Вика продолжала стимулировать её клитор жесткими, ритмичными движениями, не давая ей провалиться в обморок от боли.

— Ты должна научиться получать удовольствие от этой наполненности, — прошептала Вика. — Когда Арго войдет в тебя сзади, ты не должна чувствовать боли. Ты должна чувствовать только то, что ты — его часть.

Кристина захлебывалась стонами. Её тело, доведенное до предела, начало вырабатывать эндорфины. Боль смешалась с таким густым, похабным экстазом, что она начала сама толкаться задом навстречу доберману, помогая ему проникать глубже. Её анус работал как живой капкан, обхватывая и высасывая из пса всё напряжение.

Когда Фауст излился в неё, заполнив кишку горячим, вязким семенем, Кристина ощутила небывалую полноту. Она была «проработана». Она была готова. Теперь её тело было сквозным туннелем для животной страсти.

Вика вытерла Кристину полотенцем, глядя на её зияющий, еще не успевший сомкнуться анус. — Идеально. Теперь ты — полноценный «товар». Завтра Арго завершит твое преображение. Ты примешь его во все отверстия, и это будет твой венец. Спи с этим внутри. Пусть семя Фауста впитается. Оно — твоя смазка для завтрашнего триумфа.

Ночь перед финалом была наполнена тихим скулением и скрежетом когтей по бетону, но в голове Кристины стоял оглушительный шум. Она лежала на своём новом матрасе, чувствуя непривычную, зияющую пустоту в растянутом анусе и ноющую тяжесть во влагалище. Она была подготовлена. Она была «раскрыта». Но вместо уверенности её грыз леденящий, сосущий под ложечкой страх.

А если я ему не понравлюсь?

Эта мысль была острее любого кнута Вики. Кристина знала: Арго — вожак. Он не берёт то, что ему не по вкусу. Что, если её запах, этот сложный коктейль из меток ризена, боксёра и добермана, покажется ему грязным? Что, если он почувствует в ней остатки той, старой Кристины, и просто отвернётся, оставив её один на один с её бесполезной, раскрытой настежь плотью?

Она судорожно начала ощупывать свои бёдра. Они были гладкими, как шёлк, после бритвы Вики. Она провела пальцами по анусу, который всё ещё хранил жар Фауста, и задрожала. Она должна быть идеальной. Она должна быть самой податливой, самой мокрой, самой бессловесной вещью, которую он когда-либо топтал.

Когда Вика вошла утром, Кристина не просто встала на колени — она прижалась лбом к холодному полу, демонстрируя предельную покорность.

— Ты дрожишь, — заметила Вика, затягивая поводок на её шее. — Боишься боли?

— Нет... — голос Кристины сорвался на хрип. — Я боюсь... боюсь, что Арго не захочет меня. Что я... недостаточно хороша для него.

Вика усмехнулась, и в этом звуке было что-то почти материнское, но по-звериному жестокое. Она рывком подняла Кристину за ошейник, заставляя её смотреть в зеркало.

— Посмотри на себя. Твои губы распухли, твои бёдра помечены синяками, твои отверстия готовы принять всё, что в них вместят. Ты — шедевр этой псарни. Арго не просто захочет тебя. Он тебя уничтожит. И это будет лучшим, что с тобой случалось.

Вика вывела её на центральный двор. Собаки в вольерах замерли. В воздухе висело такое напряжение, что казалось, по коже пробегают электрические разряды. И тут из тени главного бокса вышел он.

Арго.

Он выглядел монументально. Его черная шерсть отливала металлом, а глаза горели древним, первобытным огнём. Он остановился в десяти шагах, втягивая ноздрями воздух. Кристина замерла, её бёдра начали мелко, постыдно трястись, а между ног потекла горячая, предательская влага. Она чувствовала, как её анус непроизвольно пульсирует, раскрываясь навстречу его взгляду.

Арго медленно подошёл. Его рычание было похоже на гром, от которого содрогался сам бетон под её коленями. Он начал обнюхивать её — долго, тщательно, втыкаясь носом в её пах, в её подмышки, в её рот. Кристина закрыла глаза, молясь всем известным богам, чтобы её «запах» прошёл проверку.

Когда его огромный, влажный язык мазнул её по гладко выбритой промежности, Кристина едва не вскрикнула от облегчения. Он не ушёл. Он учуял её готовность. Он почувствовал, как глубоко она проработана.

Арго издал короткий, властный лай, и Вика отстегнула поводок.

— Идеально, — сказала она, глядя то на Арго, то на Кристину. — Первый клиент для нового сервиса уже здесь. Он, я думаю, оценит твою... универсальность. Прими его. Как подобает.

Кристина, с бьющимся как птица сердцем, встала на четвереньки. Её тело, только что расслабленное, теперь дрожало от адской смеси страха, стыда и всепоглощающего, давнего желания. Он был здесь. Тот самый. Тот, чьё присутствие в ней она носила как тайную, стыдную медаль. И сейчас он подходил к ней не спереди, а сзади, его горячий, влажный нос упёрся в только что подготовленное, уязвимое место.

Он обнюхал, фыркнул, и низкое рычание вырвалось из его груди. Одобрение? Нетерпение? Неважно. Его передние лапы легли ей на бока, прижимая к полу. И Кристина, зажмурившись, в последний раз прошептала про себя не имя, а суть: Арго.

И мир разом заполнился им. Сначала — ослепительной, разрывающей болью нового вторжения, которая тут же, пройдя через тело, ударила в мозг чистейшим, животным катарсисом. А потом — всем остальным.

Она ждала его каждой клеткой. Это было не похоже на то возбуждение, что вызывали другие. С другими — она выполняла функцию. С ним — она совершала паломничество.

С того самого первого раза её тело запомнило его не как травму, а как откровение. Каждый мускул, каждый нервный узел, каждая нежная, скрытая складка плоти — всё это с тех пор существовало в режиме томительного ожидания. Другие кобели оставляли в ней усталость и липкую удовлетворённость выполненного долга. Арго оставлял в ней голод. Голод по той всесокрушающей полноте, которая стирала границы её "я".

Поэтому, когда Вика мыла её в тот вечер, Кристина едва слышала слова. Она принюхивалась к воздуху, ловя сквозь запах трав и мыла тот самый, единственный аккорд — пепельный, мускусный, зверино-острый. Её кожа под пальцами Вики не просто покрывалась мурашками — она кричала тихим, невыносимым зовом. Когда масло текло по её спине, она представляла, как оно смешается с его слюной. Когда пальцы Вики начали подготовку ануса, Кристина подавила стон не от стыда, а от нетерпения: Да, вот туда. Он должен быть везде. Должен заполнить всё.

И когда дверь открылась, и он вошёл, мир сузился до точки. До запаха. До звука его тяжёлого дыхания. Её взгляд прилип к тому месту между его бёдер, где уже выступал знакомый, пульсирующий контур. Её рот наполнился слюной. Влажность между ног стала настолько обильной, что она почувствовала, как тёплая струйка стекает по внутренней стороне бедра ещё до того, как он к ней прикоснулся. Это была не просто готовность. Это была мольба, высказанная на языке тела.

Он подошёл, и его первый, исследовательский толчок в её анальное отверстие был не просто болью. Это был ответ. Ответ на все её немые, постыдные фантазии. Боль прожигала её, яркая и чистая, как молния, и в её основании уже плясали искры наслаждения. Она впилась пальцами в пол, но не чтобы оттолкнуться, а чтобы утянуть себя навстречу, принять глубже. Её голос выдохнул не "нет", а сдавленное, захлёбывающееся "да...".

И он услышал. Услышал её тело, которое само раскрывалось, подставлялось, требовало. Когда он вышел и тут же, без паузы, вонзился в её влагалище, её сознание на миг помутнело от перегрузки. Это было как если бы два провода под напряжением коснулись одного сердца. Боль от растянутого, пылающего сфинктера и глубокая, знакомая полнота во влагалище слились в один шквал, сносящий последние опоры. Она закричала, и в этом крике была не только агония, но и триумф. Он был в ней. Сразу в двух священных местах, делая её целиком своей.

Он вёл себя не как самец, удовлетворяющий инстинкт. Он вёл себя как хозяин, проверяющий свою собственность на прочность, на податливость, на предел. Каждая смена позиции, каждое новое проникновение были вопросом: "Ты всё ещё моя?". И её тело, её стоны, её судорожные объятия были ответом: "Да. Да. Да".

Он вставал на задние лапы, держа её на весу, и её спина выгибалась под его грузом, а грудь, тяжёлые, упругие груди, болтались и подпрыгивали с каждым его движением, ударяясь друг о друга. Соски, твёрдые как галька, его шерсть, и это трение, болезненное и острое, отправляло новые разряды прямо в низ живота. ШЛЕП-ШЛЕП-ШЛЕП — звук его тела, бьющегося о её плоть, был теперь для неё музыкой посвящения. Каждый удар его мошонки по её клитору и ягодицам был ударом молота, вбивающим её глубже в новую сущность.

Когда он снова вышел Кристина плюхнулась на живот и быстро перевернулась, она увидела его глаза. В них не было тупого удовольствия. В них было знание. Знание её, знание этой связи, знание её абсолютной отдачи. И когда он снова вошёл в неё, уже во влагалище, смотря ей прямо в лицо, она не могла оторвать взгляд. Слёзы текли по её вискам, но она улыбалась. Искажённой, безумной, блаженной улыбкой полного саморазрушения.

Оргазмы перестали быть пиками. Они стали ландшафтом, по которому он нёс её. Долинами глубоких, гулких судорог и острыми пиками мелкой, безостановочной дрожи. Она кончала, когда он входил в её глотку, и её тело выгибалось, подавая таз ему навстречу. Она кончала, когда он разрывал её анус, и её влагалище в ответ источало новую волну смазки. Она кончала просто от звука его рычания, от запаха его шерсти, от осознания, что происходит.

После бесчисленных циклов, он, наконец, с глубоким, удовлетворённым рокотом замер, вгоняя в неё свой пульсирующий узел. Он раздувался внутри неё, как живое, раскаленное ядро, растягивая её анус и влагалище до прозрачности. Она чувствовала каждый удар его сердца через эту плоть, запертую в ней. Это была не просто вязка — это была сварка двух организмов. Её бедра, истерзанные и покрытые его слюной и семенем, продолжали мелко вибрировать, не в силах остановиться, даже когда наступила тишина. Этот тремор мышц был последним аккордом её капитуляции.

Её последний оргазм был беззвучным. Это было исчезновение. Её "я" растворилось в жгучих толчках его семени, в тугой тяжести узла, в его тёплом дыхании на своей шее. Не осталось Кристины. Осталось только чувство "его". Его внутри. Его вокруг. Его навсегда.

Она обвила его шею руками, слабыми, как у тонущего, и притянула его морду к своему лицу. Её губы, потрескавшиеся и солёные, коснулись его носа, его век.

— Я ждала, — прошептала она в пространство между его глаз. — Вся. Всё это время. Я только этого и ждала.

И это была правда. Вся её прежняя жизнь, вся её неудобная красота, все поиски — всё это было лишь долгим, мучительным ожиданием этого дня. Ожиданием момента, когда её разорвут на части, заполнят, определят. И он, этот тёмный левиафан с глазами старого бога, наконец, явился и совершил акт творения, сделав из неё то, чем она всегда должна была быть: его сукой. Не Викиной. Не питомника. Его. И в этой окончательной, животной принадлежности она обрела то, что искала с детства, в тёмном проходе между заборами, — абсолютный, неоспоримый покой.

Было прохладно. Поздняя осень выцеловала из земли последние запахи, и воздух в деревне пах ничем – сырой пустотой, тлением прошлогодней листвы и дымом из далёкой трубы. Кристина стояла в том самом проходе. Он стал уже, или она – шире. Заборы всё те же, покосившиеся, с облупленной краской. Крапива пожухла. Ничего особенного.

Она смотрела на узкую полоску грязной земли под ногами и думала не о страхе. Не о той дикой дрожи, что когда-то свела живот в тугой, мокрый узел. Она думала о маленькой, глупой девочке в яркой кофточке, которая испугалась стаи бродяжек. Та девочка думала, что боится зубов. На самом деле она боялась правды в их глазах. Та девочка не знала, что её страх – это ключ. Что её стыд – это дверь. Вот здесь, на этом самом месте, судьба не свернула на кривую дорожку. Она просто указала направление. К дому. К настоящему.

Её руки, ставшие сильнее и спокойнее, были засунуты в карманы простого тёмного свитера. Под высоким воротником, прикрывающим шею, лежал тонкий, но прочный кожаный ремешок. Не украшение. Знак. Она машинально провела пальцем по коже под тканью, проверяя, на месте ли он. Поправила воротник.

Волосы, теперь ухоженные и собранные в тугой, практичный узел, не колыхнулись на ветру. Взгляд, уставший и прозрачный, как осеннее небо, скользнул по заборам и упёрся в тупик. Он ничего не искал. Он констатировал: да, вот это место. Здесь всё началось. Значит, так и должно было быть.

– Ну, что чувствуешь? – Голос прозвучал сзади, ровно и тихо, будто был частью ветра.

Кристина не обернулась. Она знала этот голос лучше, чем стук собственного сердца. Он был картой, законом и приговором. В нём был дом.

– Ничего, – ответила она честно. И это была правда. Ни страха, ни ностальгии, ни боли. Пустота. Чистая, завершённая пустота после долгого пути. Пустота, в которой больше нет вопросов.

Послышался мягкий скрип подошвы о землю. Вика подошла вплотную, не касаясь её. Её белые волосы, даже здесь, в глуши, были безупречно убраны. Шрам на челюсти казался просто частью пейзажа – суровой и необходимой.

– Возвращаемся домой, – сказала Вика, и в этом не было приказа. Это была констатация общей, неоспоримой реальности. Она чуть наклонила голову, изучая профиль Кристины. – Тебя уже там, наверняка, заждались. Или заждался?

Вопрос повис в холодном воздухе. В нём была тонкая, почти невидимая игла. Проверка. Не на преданность – она была давно доказана. А на глубину понимания. Понимания того, что её «заждались» все – и питомник с его ритмом, и собаки, чей распорядок был нарушен её отсутствием. И... один конкретный, самый важный «кто-то». Чьё нетерпение было тяжёлым, молчаливым и абсолютным.

Кристина наконец повернула голову и встретилась с ледяными глазами Вики. В её собственном взгляде не было вызова, не было покорности раба. Был ответ. Тихий и окончательный.

– Заждался, — тихо сказала она. В этот момент она физически ощутила фантомную тяжесть внизу живота, знакомое распирающее чувство, которое всегда оставлял в ней Арго. Её бедра под плотной тканью брюк на миг напряглись, вспоминая тот ритм, ту сокрушительную мощь, к которой она теперь стремилась каждой клеткой. Это было нетерпение плоти, признавшей своего господина

Вика выдержала паузу, затем кивнула – коротко, как ставя точку.

– Тогда пошли. Здесь больше нечего делать.

Она развернулась и пошла прочь, не оглядываясь, уверенная, что её творение последует за ней. Кристина бросила последний взгляд на тёмный проход. Ни тени, ни воспоминания не шевельнулось в ней. Это было просто место. Как все остальные места, что не были Домом.

Она поправила воротник свитера, чувствуя под пальцами знакомое давление кожи на шее, и пошла за своей хозяйкой. Навстречу теплу, запаху шерсти и соломы, навстречу тяжёлому, нетерпеливому дыханию, которое было для неё единственной молитвой. Обратно в клетку, стены которой давно стали контуром её собственного скелета. Обратно – к единственному месту, где слово «заждался» было синонимом слова «любовь».

Эпилог. Сродство

В питомнике царила ночная тишина, нарушаемая лишь мерным гулом вентиляции и далеким, успокаивающим перестуком когтей. Кристина не спала. Она сидела в центре вольера Арго, прямо на соломе. На ней не было ничего, кроме ошейника.

Арго лежал рядом — огромная, черная скала из мышц и живого тепла. Его голова покоилась на её бедрах, и Кристина медленно, почти благоговейно, перебирала жесткую шерсть на его загривке. Это не было лаской женщины к питомцу. Это было служение. Она знала каждый шрам на его теле, каждую складку его тяжелой морды. Когда Арго открыл глаза, в которых отражался скудный свет луны, Кристина наклонилась и прижалась лбом к его лбу.

— Ты мой бог, — прошептала она, и это не было преувеличением.

Арго медленно поднялся, возвышаясь над ней. Кристина, повинуясь его безмолвному давлению, легла на спину, широко раскинув ноги. Она хотела видеть его. Она хотела чувствовать его вес всей поверхностью своей кожи.

Это была их тихая, интимная «месса». Без свидетелей, без приказов Вики. Когда Арго вошел в неё, заполнив её влагалище до предела, Кристина обхватила его мощные лопатки ногами, притягивая еще ближе. Тяжелые, ритмичные толчки теперь не причиняли боли — они ощущались как возвращение каждой частицы её тела на свое законное место. Она запрокидывала голову, ловя ртом воздух, а её бедра дрожали в такт его движениям, отзываясь на каждый удар его плоти.

В этом акте была чистая физика преданности. Когда его тяжелый узел начал набухать внутри неё, пригвождая её к соломе, Арго опустился ниже, накрывая её своим массивным телом.

Именно в этот момент, оказавшись в ловушке под его весом, Кристина обвила руками его мощную шею. Она прижалась лицом к его горячей, пахнущей мускусом груди, вдыхая запах его пота и силы. Будучи полностью захваченной, растянутой и запертой этим биологическим замком, она впервые в жизни чувствовала себя в абсолютной безопасности. Это была любовь, доведенная до абсолюта: полное исчезновение «я» в «хозяине».

Когда узел спустя долгое время спал, и Арго, лизнув её в плечо, улегся рядом, Кристина свернулась калачиком под его боком. Она была наполнена им — физически и духовно.

Клетка была закрыта. Но для Кристины весь остальной мир снаружи теперь казался огромной, пустой и холодной тюрьмой. А здесь, в запахе соломы и тепле огромного зверя, она была по-настоящему свободна.