Утро было серым и стерильным. Весь ночной кошмар — пот, вино, запах шерсти и грубые выкрики Милы — казался запертым в душной квартире, которую они покинули в полном молчании.

Кристина оделась механически. Она оделась в свои простые тёмные джинсы и закрытую толстовку. Движения давались с трудом: каждое перемещение отзывалось тупой, ноющей болью внизу живота и в бёдрах. Но самым странным было не это. Самым странным было то, как эта боль заставляла её пульс учащаться.

Пока Мила запирала дверь, Кристина бросила взгляд на Черныша. Пёс стоял в коридоре, спокойный и равнодушный, будто вчерашнего ритуала не существовало. Он просто смотрел на них своими глубокими глазами-колодцами. Кристина почувствовала, как к горлу подкатывает жар. Её тело предательски помнило тяжесть его лап на её плечах и то жгучее, разрывающее чувство заполненности. Она быстро отвернулась, боясь, что Мила заметит вспыхнувший на щеках румянец.

В машине пахло освежителем, и этот химический запах казался Кристине тошнотворным и фальшивым. Она привыкла к другому.

Мила вела машину уверенно, глядя только на дорогу. Она не пыталась заговорить, и в этом молчании была её высшая власть: она знала, что происходит внутри Кристины. Она знала, что каждое соприкосновение ткани с натёртой кожей, каждая встряска машины на ухабе напоминает Кристине о том, кем она стала несколько часов назад.

Кристина прижалась лбом к холодному стеклу. Внутри неё, глубоко внизу, всё ещё жило фантомное присутствие Черныша. Она чувствовала себя грязной, испорченной и в то же время... невероятно живой. Возбуждение поднималось тихой, тёмной волной, заставляя её сжимать колени под тканью джинсов. Ей хотелось коснуться себя, проверить, не осталось ли на ней следов его слюны или запаха, который Мила запретила смывать до конца.

Она мельком взглянула на своё отражение в боковом зеркале. Глаза казались огромными на бледном лице, а взгляд... взгляд был другим. В нём больше не было того испуганного блеска «красавицы из колледжа». Это был взгляд существа, которое узнало свою истинную цену и теперь смиренно ждало, когда его предъявят новому владельцу.

— Приехали, — коротко бросила Мила, сворачивая на грунтовку, ведущую к высокому забору питомника.

Кристина увидела вывеску «Валькирия». Сердце забилось о рёбра, как пойманная птица. Она не боялась Вики. Она боялась того, что эта женщина увидит её насквозь — увидит этот постыдный жар, этот «узел», который навсегда связал её с миром животных.

— Выходи, — скомандовала Мила, глуша мотор. — И помни: не пытайся казаться человеком. Она этого не любит.

Питомник назывался «Валькирия». Небольшой, ухоженный, с высоким забором. Воздух здесь был другим — чистым, с густым букетом запахов: свежего дерева, дезинфекции, мокрого асфальта и шерсти. Это было не просто место. Это был её мир.

Их встретила она.

Вика вышла из дома не сразу, дав им время прочувствовать территорию, осознать себя гостями — незваными и незначительными. Когда она появилась в дверях, Кристина замерла.

Она была высокой, на голову выше Милы, и в её фигуре не было ничего мужского. Это была мощная, почти монументальная женственность: широкие бёдра, узкая талия, линия тела, напоминающая античную амфору, созданную для того, чтобы нести что-то тяжёлое и важное. Грудь, которую не скрывал простой тёмный свитер, казалась не вызовом, а просто фактом её природы. Лицо — холодная классика, высокие скулы, прямой нос. А волосы... неестественно-белые, как первый иней, собранные в небрежный, но идеально удерживаемый пучок, из которого выбивались несколько прядей.

Но всё это отступало на второй план перед её изъяном. И перед её спокойствием.

Ожог начинался у самого края правой нижней челюсти — неровным, словно вылепленным из воска пятном, которое переливалось под холодным светом дня. Он сползал вниз по шее, чуть касаясь ключицы, и уходил назад, к уху, будто её когда-то коснулось пламя и решило оставить свой автограф. Это не уродовало её. Это принадлежало ей. Делало красоту не идеальной, а настоящей, прожитой, почти опасной. Она не скрывала его — носила, как носят дорогие, единственные в своём роде украшения: не для всех, а для тех, кто способен оценить.

Её глаза, цвета зимней реки под тонким льдом, скользнули по Миле — быстро, с лёгкой, почти незаметной усмешкой в уголках. Потом этот взгляд остановился на Кристине. И не отпускал.

Это был не взгляд мужчины и не взгляд женщины. Это был взгляд знатока. Как рассматривают редкий экземпляр, оценивая не только внешность, но и потенциал, скрытый в изгибах позвоночника, в глубине взгляда. Она видела не девушку. Она видела возможность.

— Мила, — произнесла Вика. Голос у неё был невысоким, бархатистым, с лёгкой хрипотцой, будто подёрнутой дымом. В нём не было приказа. Была констатация. — Наконец-то. Я уже начала думать, что ты решила оставить её себе в качестве диковинки.

Мила попыталась улыбнуться, но улыбка не прилипла к её лицу.

— Вика, это Кристина. Я рассказывала...

— Я помню твои рассказы, — мягко, но неотвратимо перебила Вика, делая шаг вперёд. Её движение было плавным, как у крупной кошки. Она подошла к Кристине так близко, что та почувствовала исходящее от неё тепло и запах — древесный дым, собачья шерсть и что-то горькое, вроде полыни. — Подними голову. Дай посмотреть.

Кристина, всё ещё ощущая на себе следы прошлой ночи — липкость под одеждой, ноющую боль, запах Милы, — подчинилась. Вика медленно обошла её кругом, не прикасаясь, но её присутствие было осязаемым, как тихое давление.

— Широкий таз, — сказала она за спиной, и это прозвучало не как оценка скота, а как наблюдение художника. — Сильные ноги... хорошая основа. Волосы запущены. Но глаза... — Вика остановилась перед ней. — Да. В глазах есть то, что нужно. Тишина. Готовность быть наполненной.

Она неожиданно подняла руку — не резко, а как бы позволяя Кристине увидеть движение. Её пальцы, сильные, с коротко остриженными ногтями, коснулись подбородка и мягко, но неотвратимо повернули лицо Кристины в сторону, к свету.

— Метки, — прошептала Вика, скользнув подушечкой большого пальца по синяку от укуса. Её прикосновение было нежным, почти исследующим. — Много. Значит, уже знаешь, что такое чужое клеймо. Привыкаешь.

Она отпустила её и повернулась к Миле. Её движение было изящным, бесшумным.

— Ты хорошо потрудилась. Довела до нужной кондиции. Без лишних сантиментов. Я ценю это.

В этой «благодарности» было столько снисходительности, что Мила сглотнула, но промолчала. Вика уже вернула внимание к Кристине.

— Ты понимаешь, зачем приехала? — спросила она. Её голос был тихим, но каждое слово падало, как камень в колодец.

Кристина попыталась найти голос:

— Мила сказала... что вы можете понять таких, как я.

— Мила много что говорит, — ответила Вика, и в её глазах мелькнула искорка не то чтобы насмешки, а скорее усталой снисходительности к чужим словам. — Я и так всё вижу. Ты сбежала от людей к собакам, потому что их правила прямые. Их любовь — не сделка, а инстинкт. Ты думаешь, это делает тебя особенной? Нет. Это делает тебя понятной. А понятных легко вести.

Она повернулась и негромко щёлкнула языком — звук был сухим, точным. Из-за угла дома вышел бульмастиф, массивный, как скала. Он подошёл и сел у её ноги, его умные глаза были прикованы к ней, а не к гостям.

— Это Арес, — сказала Вика, положив ладонь на его широкий лоб. Её пальцы погрузились в складки кожи. — Он слушается меня не из страха. А из уважения. Он знает: я даю ясность. Проступок — наказание. Повиновение — награда. Никаких полутонов. Никаких оправданий. — Она подняла глаза на Кристину. — Ты ищешь такую ясность? Или тебе просто нравилось играть в опасные игры в безопасных стенах?

Вопрос повис в воздухе. Вика не требовала немедленного ответа. Она ждала. Смотрела, как тот вопрос осядет, прорастёт страхом или — что было важнее — признанием.

— Я... устала от сложностей, — наконец выдавила Кристина, и её собственный голос прозвучал хрипло, но чётко. — Хочу, чтобы правила были прямыми.

Уголок рта Вики под ожогом дрогнул. Не улыбка. Скорее, тень удовлетворения.

— Прямые правила требуют прямой дисциплины. От них, — лёгкий кивок на Ареса, — и от тебя. Здесь нет «кажется» и «может быть». Есть «сделано» и «не сделано». Поняла?

Кристина кивнула.

— Словами, — мягко настаивала Вика.

— Поняла.

— Достаточно громко, чтобы тебя услышали собаки.

— Поняла! — голос Кристины сорвался, но прозвучал твёрдо.

— Хорошо, — Вика откинула голову, изучая её ещё раз. В её взгляде появилась тень чего-то, что могло бы быть похоже на интерес. — Оставайся. На месяц. Будешь помогать — убирать, кормить, смотреть и учиться молчать. Выдержишь — поговорим о том, что может быть дальше. Не выдержишь — Мила отвезёт тебя обратно в твой старый мир, где всё можно, но ничего не имеет значения. Выбирай сейчас.

Это не был приказ. Это была проверка. И в ней, после всего пережитого ада, Кристина увидела не новую тюрьму, а... порядок. Чёткие границы. Место, где её пустота могла быть не недостатком, а преимуществом.

— Остаюсь, — сказала она, глядя прямо в ледяные, но живые глаза Вики.

Та медленно кивнула, и в этом кивке было что-то почти материнское — если мать может быть хищной и беспощадной.

— Арес, — её голос стал тише, но пёс тут же встал. — Покажи новой помощнице, где её начинают. И чтобы не заблудилась.

Пёс, будто поняв каждое слово, ткнулся носом в ногу Кристины и мягко, но настойчиво повёл её к хозяйственным постройкам, оставив Милу одну с Викой.

Вика повернулась к Миле, и её выражение стало другим — не холодным, а отстранённо-деловым.

— Ты выполнила свою роль. Спасибо. Можешь возвращаться в город. Я свяжусь, если понадобятся твои... городские таланты.

Это было мягким, но недвусмысленным увольнением. Роль Милы как проводника закончилась в тот момент, когда Кристина сказала «остаюсь». И Вика дала ей понять это без грубости, но и без сожалений.

Теперь Кристина принадлежала «Валькирии». И её новой, беловолосой, отмеченной огнём хозяйке, чья женственность была не слабостью, а самой опасной её силой. И для Кристины, потерявшей себя в хаосе, это было похоже на причащение к новой, жёсткой, но понятной вере.

Мила осталась стоять у машины, внезапно став маленькой и ненужной в этом огромном мире заборов и звериного дыхания. Кристина даже не обернулась. Она шла за тяжёлым, мерно колышущимся крупом Ареса, и каждый шаг по гравию отдавался в её теле вчерашней болью, которая теперь казалась не позором, а вступительным взносом.

Вика смотрела им вслед. Она знала, что через неделю Кристина либо сбежит в слезах, либо окончательно замолчит, превратившись в то, что Вике было нужно — в существо, чья преданность абсолютна, потому что ей больше некуда возвращаться.

"Валькирия" приняла новый материал. Работа началась

Первый день в «Валькирии» начался до рассвета. Резкий, нечеловеческий свист Вики разорвал сон Кристины, которая дрожала от холода на голом матрасе в пустом служебном помещении.

Вика стояла перед ней, ожидая. Кристина все еще куталась в свою одежду, которая теперь казалась ей тонким, бесполезным панцирем.

— Раздевайся. Полностью, — бросила Вика. Голос был лишен любопытства, в нем слышалась лишь скука человека, который видел тысячи тел. — Складывай вещи в углу. Здесь они тебе больше не понадобятся.

Дрожащими пальцами Кристина начала стягивать свитер, затем джинсы. Ткань цеплялась за кожу, будто умоляя остаться. Когда последняя нить белья коснулась пола, Кристина непроизвольно попыталась прикрыться руками, но хлёсткий взгляд Вики заставил её выпрямиться. Обнаженность в этом холодном, пахнущем псиной помещении ощущалась как содранная кожа.

Вика подошла вплотную. Её пальцы, обтянутые тонкими нитриловыми перчатками, пахли тальком и резким антисептиком. Она взяла Кристину за подбородок, резко повернув её лицо к свету, изучая синяк и реакцию зрачков.

— Ляг. Навзничь. На бетон.

Кристина опустилась на ледяной пол. Холод мгновенно прошил позвоночник, заставляя мышцы живота непроизвольно сократиться. Вика тут же опустилась на колени рядом, её колено упёрлось Кристине в бедро, фиксируя её как добычу на операционном столе.

Её ладонь накрыла низ живота девушки. Вика начала пальпацию — глубоко, бесцеремонно вминая пальцы в мягкие ткани, прощупывая внутренние органы и оценивая расстояние между тазовыми костями. — Широкий таз при узкой талии. Хорошая емкость. Для принятия крупного узла — фактически идеально.

Вика потянулась к флакону с прозрачным гелем на полке. Раздался тихий, хлюпающий звук. Не меняя выражения лица, она развела колени Кристины в стороны до упора, пока суставы не отозвались сухим хрустом. Кристина зажмурилась, но последовала лишь ледяная техничность. Пальцы Вики, скользкие и холодные, вошли внутрь — глубоко, исследуя каждый изгиб свода, оценивая эластичность стенок и тонус тканей.

— Гиперемия. Стенки раздражены. Микроразрывы после первого раза есть, но регенерация будет быстрой, — бормотала Вика, её взгляд был расфокусирован, будто она считывала данные с прибора. — Сократимость высокая. Будешь быстро восстанавливаться после интенсивных вязок.

Затем она коротким, сильным рывком перевернула Кристину лицом вниз. Девушка уткнулась лбом в пыльный бетон, чувствуя себя полностью распластанной и выставленной на обозрение. Перчатка Вики, обильно смазанная гелем, коснулась ануса. Осмотр был коротким, но предельно глубоким. Вика ввела палец, проверяя эластичность кольца и реакцию мышц на растяжение. У Кристины искры полетели из глаз, когда палец надавил на копчик изнутри.

— Сфинктер в тонусе, реакция на раздражение мгновенная. Грязи нет, — подвела итог Вика. — Рефлексы подчинения еще в зачатке, но биологическая база — высший сорт.

Всё это время за ними, затаившись, наблюдали собаки из ближайших вольеров. Не лаяли. Не скулили. Просто наблюдали. Их тяжёлые, умные взгляды были лишены человеческого любопытства. Они видели процедуру. Возможно, понимали её суть лучше самой Кристины — проверку на пригодность к стае.

— Физически ты подходишь, — отрезала Вика, вытирая руки полотенцем. — Данные удовлетворительные. Психика... проверим. Было бы обидно тебя испортить. Поэтому правила здесь жесткие, но просты. Здесь ты — сука низшего ранга. Твоё тело принадлежит питомнику. Его функции — работа, воспроизводство и обслуживание потребностей тех, кто выше. Если кобель проявит интерес — ты подчиняешься. Без истерик. Это закон стаи. Я здесь для того, чтобы следить, чтобы закон соблюдался, и чтобы из тебя получилось что-то путное. Поняла?

Кристина кивнула, глотая воздух. Страх был острым и реальным. Но под ним, как твёрдое дно, лежало что-то ещё. Признание. Её оценили. Приняли. Не как личность, а как биологический факт. И в этом чудовищном акте было больше честности, чем во всех взглядах людей, которые она когда-либо ловила на себе.

— Я... поняла, — прошептала она, и её голос звучал хрипло, но без паники.

— Громче.

— Поняла!

Вика медленно кивнула. В её ледяных глазах мелькнула искра — не одобрения, а интереса. Как у учёного, увидевшего, что реакция пошла.

— Начинаем. Первое задание: уборка. Ты голая. Одежда — лишняя сложность, признак отделённости. Ты должна пахнуть собой, потом и землёй. Не духами и тканью. Иди.

И Кристина пошла. Холодный бетон обжигал босые ступни. Воздух касался кожи, будто впервые. Она чувствовала на себе взгляды — и Вики, и собак. Но теперь это не был взгляд витрины. Это был взгляд территории. Её впервые в жизни видели не красивой. Видели — пригодной. И в глубине своей сломленной, перепуганной души она чувствовала, как сквозь трещины в её старом «я» пробивается тёмный, тёплый росток нового. Росток, который боялся, дрожал, но уже знал своё место.

Её пытка началась. Но в этом аду, для неё, нашлось странное, извращённое утешение: здесь, наконец, не надо было притворяться человеком.

Первый день стал бесконечным адом осознания. Каждый шаг по холодному бетону, каждый взгляд собак, каждое движение её собственного обнажённого тела на ветру было частью пытки. Но самой страшной пыткой были не холод и не труд. А принятие. Принятие того, что это — её новая правда. Что синяки от трости, которые Вика методично выписала ей на бёдра за слишком медленную работу, — это просто «корректировка». Что её накормили в конце дня холодной кашей из миски на полу после того, как поужинали все собаки, — это «пряник». Что когда один из молодых догов, возбуждённый её запахом и беспомощностью, начал пристально следить за ней, облизываясь, Вика лишь заметила:

— Смотри, Арго уже заинтересовался. Молодец. Значит, твой запах работает правильно. Готовься. Возможно, завтра он захочет познакомиться ближе.

И Кристина, слушая это, к своему невыразимому ужасу, почувствовала не только леденящий страх, но и тёмную, поточную волну чего-то ещё. Признания. Это была та самая «простота», которую она искала. Абсолютная, бездумная, животная ясность. Она — самка низшего ранга. Её тело — ресурс. Её воля — ничто.

Она заползла на матрас, чувствуя, как бетонный пол вытягивает из неё последние остатки тепла. Тело горело от ссадин, колени были стёрты в кровь об уборку вольеров, а в паху пульсировало тёмное, животное ожидание того самого Арго.

Кристина закрыла глаза, и вместо лиц родителей или друзей из колледжа она увидела только ледяные глаза Вики и шрам на её лице — её личную карту выжженной земли. Она больше не была Кристиной. Кристина умерла где-то между осмотром и миской каши на полу.

Осталась только сука низшего ранга. И в этой пустоте, в этом полном отсутствии выбора, она впервые за годы ощутила невыносимое, жгучее облегчение. Ей больше не нужно было быть красивой. Ей нужно было быть только послушной.

"Я дома", — прошептала она одними губами, прежде чем провалиться в тяжёлый, бездумный сон зверя.

Ночь была густой и душной, будто само воздушное пространство питомника дышало в унисон со спящими животными. Кристина, несмотря на усталость, не могла уснуть. Под кожей, в самой глубине разбуженного и перепаханного тела, тлел огонь. Воспоминания о Черныше были не картинками, а живыми ощущениями: тепло его шерсти, влажный нос, та первая, всесокрушающая боль, обернувшаяся освобождением. Рука сама потянулась вниз, к ещё чувствительным, заживающим губам, и она замерла, затаив дыхание, будто боясь, что её поймают на этом постыдном самоудовлетворении. Но в темноте, одна, она позволила пальцам скользнуть, и тихий стон вырвался из груди. Она была мокрая, готовая, и её тело жаждало повторения того унизительного катарсиса.

Резкий, металлический звук открывающегося замка заставил её вздрогнуть и отдернуть руку, как обожжённую. В дверном проёме, залитая светом из коридора, стояла Вика. А рядом, занимая почти весь проём, — Арго. Не просто большой, а монументальный. Его глаза, горящие в полумраке медным огнём, были прикованы к ней. И ниже, между мощных бёдер, висело оно. Член, который даже на таком гиганте казался чудовищным — толстый, длинный, с выраженной головой, уже наполовину возбуждённый и блестящий от влаги. Массивный столб плоти, по толщине едва уступающий её запястью, длиной — она знала — не меньше её собственного предплечья. Все эти 24 сантиметра не были просто размером. Они были утверждением. Головка, тёмно-багровая и влажная, уже выступала из препуция, похожая на наконечник копья. По всей длине виднелись толстые, набухшие вены, пульсирующие под тонкой кожей. Он был возбуждён не до конца, и от этого казался ещё чудовищнее — как спящий змей, который вот-вот распрямится во всю свою немыслимую длину. У Кристины перехватило дыхание. Не паника, а первобытный, животный ужас. Её ум, уже отчасти перестроенный новой реальностью, мгновенно нарисовал картину: сопоставление. Ширина её бёдер. Узкий вход между ними. И это... это. Её внутренности, её кости, всё её естество сжалось в один инстинктивный, невысказанный вопль: Он не войдет. Он не может войти. Он разворотит меня изнутри, как ломом — дверь.

Он сделал шаг вперёд, и монструозная плоть качнулась, тяжелая и живая. Свет скользнул по влажной кожице, и она увидела, как под ней играет мускул. Это была не просто плоть. Это была сила, облечённая в самую похабную, самую непреложную форму. И она была направлена на неё.

— Не спит, — констатировала Вика, и её голос прозвучал почти одобрительно. — Чувствует. Хорошо. Арго тоже не спал. Весь вечер рвался сюда, чуял тебя через три стены. Встань.

Приказ заставил её подняться. Ноги дрожали, но не только от страха. Срамная влага стекала по её внутренней стороне бедра, предательски блестя в свете лампы. Она не могла отвести глаз от чудовищного размера.

— На колени. Познакомься поближе. Сделай ему приятно ртом. Дай ему понять, что ты ждёшь, — распорядилась Вика, её пальцы вцепились в шерсть на загривке Арго, удерживая его.

Кристина опустилась на холодный пол. Запах ударил в нос — концентрированный, доминантный, звериный. Она наклонилась, и её язык, дрожащий, коснулся горячей, бархатистой кожи. Попытка взять в рот была тщетной — она могла лишь облизывать и сосать головку, её слюна обильно смешивалась с его предсеменной жидкостью, стекая у неё по подбородку на грудь. Тело отвечало на эту похабную ласку ещё более обильной смазкой, которая теперь явно блестела на её бёдрах, стекая вниз. Унизительно. Очевидно.

— Видишь? — прошептала Вика прямо над её ухом. — Твоя сучья природа берет верх. Она уже открыта и мокрая для него. Готова принять всё.

Через несколько минут, когда Арго начал нервно перебирать лапами и толкаться ей в лицо, Вика потянула её за волосы.

— Достаточно. Теперь — основное. Встань в позицию. Как подобает. Раком.

Кристина, с трудом переводя дух, встала на четвереньки. Поза полностью обнажала её, делая уязвимой и предлагающей. Она чувствовала, как воздух касается влажной, раскрытой плоти. Вика направила Арго сзади.

Напряжение достигло пика, когда огромная, тугая головка упёрлась в её влагалище. Кристина зажмурилась, готовясь к разрыву. Но случилось иное — жгучее, невероятное растяжение. Её собственное тело, разогретое возбуждением и минетиком, предательски податливое, начало медленно, с невыносимым чувством наполнения, открываться. Это было нечеловеческое ощущение — будто её насквозь заполняли раскалённым свинцом, стирая все внутренние границы. Арго вошёл полностью, до самого основания, и его низкое, удовлетворённое рычание потрясло воздух.

И началось. Мощные, размашистые толчки, от которых её тело било вперед. И с каждым движением его массивные, тугие яички с глухим, похабным шлепком бились о её бёдра и промежность. Шлеп. Шлеп. Шлеп. Ритмичный, животный аккомпанемент к её собственным подавленным стонам. Каждый удар яиц по коже был как печать, подтверждающая её статус, её функцию.

Но самое главное было впереди. Примерно через десять минут неистовых движений ритм изменился. Толчки стали короче, глубже, чаще. Арго прижался к ней всем весом, его дыхание стало хриплым. И тогда Кристина почувствовала это внутри — странное, пульсирующее расширение у самого основания его члена. Узел. Он набухал с каждой секундой, запирая его внутри нее, сковывая их в единое, неразрывное целое.

Арго замер, издав долгий, сдавленный вой, и горячие пульсации его семени выплеснулись глубоко в неё. Но он не вышел. Не мог. Узел, огромный и тугой, надёжно запер его.

— Вот и связь, — голос Вики прозвучал спокойно, как лектора. — Физиологическая. Брачный узел. Теперь вы вместе. Минут на двадцать. А то и больше. Лежи и принимай. Всё, что он дал. И думай о том, что ты теперь — часть его. Его продолжение.

Кристина лежала, запертая, распятая на этом пульсирующем узле. Любое движение причиняло боль от растяжения. Она была поймана, скована в самом буквальном, похабном смысле. Это было уже не просто использование. Это был симбиоз. Наказание и утверждение, доведённое до биологического абсолюта.

Долгие двадцать минут она лежала, чувствуя, как внутри всё ноет, горит и медленно остывает, как узел постепенно, миллиметр за миллиметром, спадает. Она слышала тяжёлое дыхание Арго у себя над головой, чувствовала, как его слюна капает ей на спину. Мир сузился до этой боли, этого унижения, этого невероятного, всепоглощающего принятия.

Когда узел наконец расслабился, и Арго, с глухим звуком, вышел из неё, оставив ощущение пустоты и жгучей жидкости, вытекающей наружу, она просто рухнула на бок, не в силах пошевелиться.

— А теперь очисть его, — приказ Вики не терпел промедления. — Он сделал своё дело. Довёл до конца. Прибери за ним.

Кристина, движимая остатками подчиненной воли, поползла. Вкус, когда она взяла его уже мягкий, но всё ещё влажный член в рот, чтобы вычистить, был знакомым. Горько-солёным, металлическим. Вкусом окончательной капитуляции. Она делала это медленно, тщательно, вылизывая каждую складку, проглатывая смесь их выделений. Это был последний ритуал. Печать на договоре.

Вика наблюдала до конца, затем кивнула.

— Теперь ты знаешь, на что способно твоё тело. И на что оно обречено. Спи. Завтра ты будешь пахнуть им. И все это будут знать.

Она увела Арго. Кристина осталась одна в тишине, пахнущей сексом, болью и покорностью. Она провела языком по губам. Её тело было разорвано, но цело. Её воля сломлена, но заменена новой программой. Она лежала и смотрела в потолок, чувствуя, как глубоко внутри застывает новая, твёрдая, как камень, истина: она — сосуд. И теперь он был наполнен до краёв.

Следующий день начался, как и предыдущий, с ледяного свистка, впивающегося в сон. Но когда Кристина вышла на утренний обход, её обнажённую кожу встретил не только холод, но и новые взгляды. Они были иными.

Раньше собаки смотрели на неё с равнодушным или настороженным любопытством. Теперь в их глазах читалось узнавание. Молодой мастиф Гром у самого входа не отводил тяжёлого, прицельного взгляда, медленно облизывая морду. В соседнем вольере дог нервно вышагивал вдоль сетки, его возбуждение было явным и наглым. Они чуяли новый, сложный коктейль её запаха: страх, засохшая смазка, боль и, главное, — метка Арго. Для них она перестала быть просто странным существом. Она стала потенциальной самкой, отмеченной вожаком.

Старая сука сенбернара, обычно невозмутимая, коротко вильнула хвостом, когда Кристина проходила мимо. Один раз. Чётко. Знак принятия в экосистему.

Вика, шедшая сзади с чёрной тростью, всё видела.

— Заметила? — её голос был ровным, как бетонная плита. — Арго поставил на тебе не только синяк. Он выдал тебе пропуск. Теперь ты — часть социальной структуры. Объект, который был взят. Это даёт тебе привилегию — их спокойствие. И ответственность — теперь их интерес легитимен. Поздравляю.

После утренней уборки, которую Кристина выполняла уже с меньшими ошибками (новых синяков не прибавилось), Вика остановилась у вольера с Громом.

— Он проявляет здоровый интерес, — констатировала она. — Твоя задача — зайти, поменять воду, убрать. Без страха. Без провокаций. Если подойдёт обнюхать — стой. Позволь. Если попытается сделать садку — прими позу подчинения. Ляг на бок. Но не поощряй. Ты не для него. Пока. Я буду смотреть.

Дверь щёлкнула. Кристина вошла в пространство, пахнущее псиной и напряжением. Гром не бросился. Он подошёл медленно, властно, его нос ткнулся ей в живот, потом пополз ниже, к промежности, жадно втягивая новый запах. Он обошёл её кругом, рыча глухо, проверяя. Когда его передние лапы упёрлись ей в спину, а горячее, влажное дыхание обожгло затылок, Кристина, вспомнив, медленно, чётко легла на бок, подставляя горло и живот. Гром постоял так секунду, затем спрыгнул, фыркнул и отошёл к миске, как будто потеряв интерес. Он принял её покорность.

— Правильно, — раздался голос Вики из-за сетки. — Показала, что не претендуешь. Он это уважает. Можешь вставать.

Вечером, после безупречного дня, Вика не просто указала на миску с кашей. Она сказала: «Подойди. Спиной ко мне». Кристина села на пол у её ног. Вика, сидя на стуле, взяла в руки жёсткую щётку и начала расчёсывать её спутанные волосы. Движения были уверенными, почти грубыми, но в этом было что-то невероятно интимное. Это был не жест к собаке. Это был жест владельца, ухаживающего за сложным, ценным инструментом. Тепло от прикосновений, звук щетины, скользящей по волосам, после дня, наполненного животной грубостью и холодом, вызвало в Кристине странную, сдавливающую грудь волну. Это был «пряник», смешивавший в ней остатки стыда, облегчение и зарождающуюся, чудовищную благодарность.

— Ты учишься, — сказала Вика, методично распутывая узел. — Ты начинаешь понимать. Порядок и правила — это не тюрьма. Это стены, которые защищают тебя от хаоса. Твоего хаоса. А здесь, снаружи, — ясность. Запомни это чувство.

Перед тем как отправить её спать, Вика добавила, глядя куда-то поверх её головы:

— Завтра начнём работу с помётом щенков от Зены, нашей лучшей суки. Она агрессивна, охраняет. Твоя задача — войти, пока я её отвлекаю, и поменять подстилку. Она будет рычать. Может кинуться. Но если ты будешь пахнуть правильно и двигаться правильно — она, возможно, примет тебя. Это следующий уровень. Принятие не только кобелями. Принятие матерью. Спи. Тебе понадобятся силы.

Кристина лежала на матрасе, но её мир больше не ограничивался четырьмя стенами служебной комнаты. В темноте, где раньше была пугающая пустота, теперь раскинулась сложная, вибрирующая карта запахов. Она замерла, втягивая носом холодный воздух, и к своему изумлению поняла, что читает его.

Она чувствовала острую, аммиачную ноту свежей мочи в дальнем вольере. Чувствовала запах старой соломы, подернутой пылью. Но ярче всего сквозь бетонные перегородки пробивался он — Арго. Его запах больше не казался ей вонью. Это был тяжелый, мускусный аромат власти, который отзывался в её теле фантомным чувством наполненности. Кристина закрыла глаза, и её пальцы непроизвольно сжались на простыне.

Внезапно воздух в коридоре изменился. За стеной, в соседнем вольере, что-то шевельнулось. Кристина еще не слышала звука когтей, но её ноздри уже уловили густой, сладковато-пряный шлейф. Это был Гром. Она почувствовала его возбуждение — резкий, гормональный всплеск, который буквально прошивал пространство. Он был наглым, молодым и жадным.

Кристина почувствовала, как её собственное тело отвечает на этот невидимый зов. Внутри неё, там, где Арго оставил свою «печать», разлилось знакомое жгучее тепло. Её мозг, когда-то анализировавший стихи и учебники, теперь с пугающей четкостью фиксировал: самец. Возбужден. Близко. Она не видела его, но знала, что он стоит у самой решетки, выставив свой нос в сторону её двери.

Это было её новое зрение. Её личный паспорт в мире «Валькирии».

Она вспомнила, как Мила когда-то говорила о «прямом пробое». Теперь Кристина понимала, что это значит. Нет слов, нет лиц, нет имен. Есть только химические сигналы, которые диктуют воле, что ей делать. Она лежала, вслушиваясь в пульсацию собственного возбуждения, вызванного запахом пса за стеной, и понимала: человеческое в ней отступает, освобождая место для чего-то древнего и безошибочного.

Когда замок на двери щелкнул, и в комнату вошла Вика, Кристина даже не вздрогнула. Она почувствовала её приближение еще за минуту — по запаху древесного дыма, полыни и того самого ледяного спокойствия, которое пахло чистым металлом.

— Ты уже не смотришь на дверь, чтобы понять, кто идет, — негромко заметила Вика, останавливаясь в полосе света. — Ты слушаешь носом. Хорошо. Ты начинаешь пахнуть как одна из нас.

Следующий день пахнул не просто холодом и шерстью — он пахнул молоком, теплом и острой, звериной опасностью. Зена, мастиф невероятных размеров с глазами, полными первобытной мудрости и неусыпной бдительности, лежала в своём родильном боксе, окружённая шевелящимся комочками щенков. Рычание, исходившее от неё, было не просто предупреждением. Это был закон, высеченный в низкой, грудной вибрации.

Вика стояла снаружи, её лицо было непроницаемо.

— Правила просты. Я открою дверь, отвлеку её едой. Твоя задача — войти, забрать старую подстилку и положить новую. Медленно. Спокойно. Никаких резких движений. Не смотри ей в глаза. Твоя задача — быть тенью, частью обстановки. Запах Арго должен работать на тебя. Готовься.

Кристина кивнула, сжимая в потных ладонях рулон чистой ветоши. Сердце колотилось где-то в горле. Она видела, как Вика берёт огромный кусок сырого мяса.

Всё пошло не так с первой секунды. Вика щёлкнула замком, просунула мясо, и Зена на мгновение отвлеклась, встав и потянувшись к еде. Кристина, подгоняемая леденящим страхом, рванула внутрь слишком резко. Скрип половицы под её босой ногой прозвучал, как выстрел.

Зена замерла, мясо забыто. Её голова повернулась с пугающей скоростью. Глаза, полные молока и материнской ярости, уставились не на Вику с едой, а прямо на Кристину, застывшую с ветошью в руках. Тихий рык превратился в оглушительный, рвущий глотку рёв. Сука бросилась не на мясо, а на угрозу своему помёту.

Кристина отпрянула, ударившись спиной о стену бокса, и выронила ветошь. Щенки запищали. Это был хаос, созданный её единственной ошибкой.

Вика действовала молниеносно. Резкий, пронзительный свист и ледяная команда: «Место!» заставили Зену замереть в полупрыжке. Но ярость в её глазах не угасла.

Без единого слова Вика схватила Кристину за волосы и выдернула из бокса, хлопнув дверью перед носом взбешённой матери. Наступила тишина, более страшная, чем лай.

Вика развернула Кристину к себе. На её лице не было злости. Было холодное, безразличное разочарование, которое было в тысячу раз хуже.

— Одна ошибка, — тихо сказала она. — Одно неверное движение. Ты могла спровоцировать её задавить собственных щенков. Ты поставила под угрозу то, что ценнее любой суки в этом питомнике — будущее стаи. Ты показала, что твой инстинкт самосохранения и паника всё ещё сильнее разума и дисциплины.

Она повела Кристину не обратно к её каморке, а в центр питомника, к пустому тренировочному загону. Собаки во всех вольерах притихли, наблюдая.

— Наказание должно соответствовать проступку, — голос Вики гулко разносился в тишине. — Ты проявила себя как чужак. Ты принесла в бокс испуг и хаос. Значит, на сегодня ты лишаешься моей защиты. Ты — изгой.

Вика не стала брать шланг. Вместо этого она достала из кармана длинный кожаный поводок-сворку. Она не ударила Кристину. Она грубо поводок вокруг её шеи и привязала её к металлическому столбу в самом центре выгульного двора, на виду у всех вольеров.

— На колени. Лицом к стае, — скомандовала Вика.

Когда Кристина опустилась на бетон, Вика подошла к вольерам и начала один за другим открывать задвижки. Но не полностью. Она выпускала собак не в общий двор, а в промежуточные коридоры, чтобы они могли подойти вплотную к сетке, за которой стояла Кристина.

— Смотрите на неё! — выкрикнула Вика собакам. — Смотрите на ту, что нарушила покой матери!

Десятки псов — доги, мастифы, овчарки — приникли к сеткам. Это было страшнее побоев. Это был коллективный суд. Собаки начали рычать. Не лаять, а именно рычать — низко, угрожающе, направляя всю свою агрессию на привязанную, обнаженную девушку. Воздух завибрировал от этой ненависти.

Вика подошла к Кристине со спины и начала медленно поливать её ледяной водой из ведра, смывая с неё запах Арго, который был её защитой.

— Теперь ты не пахнешь вожаком. Ты пахнешь только своим страхом, — прошептала Вика ей в затылок. — Слушай их. Они говорят тебе, кто ты есть, когда за тобой не стою я. Ты — ничто. Ты — падаль, которую они разорвали бы, если бы я не держала поводок.

Вика оставила её там. На коленях, на привязи, под перекрестным рычанием десятка глоток. Кристина чувствовала себя абсолютно голой — не из-за отсутствия одежды, а из-за того, что её лишили «запаха-паспорта». Любая собака в этот момент была выше неё. Любая могла бы её уничтожить.

Она простояла так часы, пока её мышцы не превратились в лед, а разум не превратился в сплошной, пульсирующий комок покорности. Рычание собак постепенно сменилось презрительным фырканьем и тяжелым дыханием. Они «отчитали» её. Они признали в ней виновную».

Ночь после дня позора была иной. Тело Кристины ныло от холода и царапин, но в глубине, под слоем унижения, тлел странный, тёмный уголёк. Не надежды — скорее, ожидания. Она понимала правила. Ошибка наказание. Наказание окончено возможность искупить. Она лежала, прислушиваясь к дыханию питомника, и её ладонь снова, будто против воли, легла на низ живота. Она ждала. Она почти хотела доказать, что может быть лучше.

Тьма в комнате была душной, пропитанной запахом её собственного возбуждения, которое пахло теперь не как у женщины, а как у зверя в течке. Кристина лежала, широко раздвинув ноги, и её пальцы, грубые и нетерпеливые, работали внутри неё, подготавливая плоть к тому, что должно было произойти. Она не просто хотела — она нуждалась в том, чтобы её снова растянули до предела, чтобы в неё вбили понимание её ничтожности.

Щелчок замка прозвучал как выстрел стартового пистолета. В дверях стояла Вика, а за ней, тяжело дыша, ввалились двое: ризеншнауцер и боксер.

В нос Кристине ударил концентрированный запах кобелиного гона — тяжелый, соленый, бьющий по мозгам сильнее любого вина. В тусклом свете она увидела их «оружие». У ризена — длинный, багровый, с острым концом, уже сочащийся предсеменной влагой. У боксера — толстый, бугристый, с массивной фиолетовой головкой, которая нетерпеливо подрагивала.

Вика остановилась в центре комнаты, её фигура в темноте казалась монолитом.

— День ты провела как отбросы, — её голос был тихим и острым, как лезвие. — Но ночь — время для других функций. Они, — кивок на собак, — чуют твою готовность. И возбуждение. Им тоже нужно сбросить напряжение. Это твой шанс показать, что ты можешь быть полезной без ошибок. Правила просты: они хотят — они получают. Если бы пришла вся стая — ты бы приняла всех. С покорностью. И с благодарностью. Начинай. Сделай им приятно ртом. Подготовь их. И подготовься сама. Они хотят тебя. Встань на колени и прими их как то, чем ты являешься. Глотай их похоть.

Это был приказ, но в нём была чудовищная забота. Кристина, дрожа, опустилась на колени перед двумя кобелями. Запах был густым, животным, доминантным. Она протянула руки, но Вика кашлянула:

— Ртом. Сразу двоим. Чередуй. Это тренировка.

Кристина, задыхаясь от собственного возбуждения, опустилась на пол. Она жадно схватила руками оба горячих, пульсирующих члена. наклонилась сначала к ризену. Его член был горячим и упругим. Она облизнула головку, взяла в рот, а потом начала заглатывать его почти до самых яиц, чувствуя, как горькая смазка наполняет рот. Потом перевела внимание на боксёра, чья головка была настолько широкой, что едва не рвала ей уголки губ, и смазка гораздо более обильной и солёной. Она двигалась от одного к другому, её слюна стекала по подбородку, смешиваясь с их жидкостями. Унизительно? Да. Но в этом был и тёмный, запретный расчёт. Каждый их тихий стон, каждый вздрагивающий мускул на бёдрах отзывался в ней самой жгучей волной. Она чувствовала, как внутри всё становится влажным, горячим, готовым. Она использовала их возбуждение, чтобы разжечь своё. Это был её первый осознанный, извращённый акт власти в положении рабыни.

— Достаточно, — отсекла Вика. — Они готовы. Ты — тоже. Встань в позицию.

Кристина послушно встала на четвереньки. Ризен вошел в неё одним мощным, разрывающим толчком. Он работал как тяжелый гидравлический пресс. Каждый его толчок отзывался втеле Кристины глухим ударом. Её бедра ходили ходуном, они крупно дрожали, не в силах выдержать этот напор. Колени скользили по бетону, кожа на них горела, стираемая в кровь, но кобель лишь сильнее впивался когтями в её плоть, фиксируя свою добычу.

Кристина не сжалась — она, напротив, подалась назад, навстречу этому вторжению, чувствуя, как её тело, перепаханное вчерашней болью, теперь жадно поглощает новую.

В этот же момент боксер уперся своим пульсирующим, влажным членом ей в губы. Вика не просто смотрела — она подошла ближе, и Кристина почувствовала на своем плече холодное прикосновение её трости. Это прикосновение было как дирижерская палочка: Кристина открыла рот шире, принимая боксера до самого предела, до слез, до судорожного кашля.

Комната наполнилась звуками. Ритм был безжалостным. Шлеп-шлеп-шлеп — ритмичные удары мошонки ризена о её бёдра, отдающиеся влажными хлопками. Хлюп-хлюп — звук её собственной смазки, перемешиваемой мощными толчками. И прерывистое, хриплое дыхание. Её грудь раскачивалась в такт этим толчкам. Толчки были такой силы, что Кристина чувствовала их каждым внутренним органом. Шлеп-шлеп-шлеп — тяжелые, потные мошонки кобелей с размаху, с влажным хлопком вбивались в её промежность и в лицо. Этот звук — звук соприкосновения сырой плоти — заполнил всю комнату. При каждом ударе ризена из Кристины с характерным хлюпаньем вылетала струя смазки, перемешанной с предсеменной жидкостью, разлетаясь брызгами по её ногам.

Она была как марионетка, которую дёргали за верёвки из плоти. В голове пульсировала только одна мысль, вытесняя всё человеческое: Я работаю. Я функционирую. Я нужна им.

Боксёр, не сумев сразу протолкнуть член глубоко в глотку, отступил, но лишь для того, чтобы ещё сильнее надавить на горло. Кристина, захлёбываясь, приняла его глубже, чувствуя, как головка упирается в гортань. Слёзы ручьём потекли из её глаз, но она не сопротивлялась. Она работала горлом, стараясь расслабить мышцы, чтобы принять больше. Это было уже не просто подчинение. Это было соучастие.

Тем временем ризен вошёл в раж. Его толчки стали глубже, яростнее, вбивающими Кристину в матрас. Она чувствовала, как её таз буквально трещит под его весом. И тогда Кристина почувствовала знакомое, пугающее расширение у самого основания — узел начал набухать, запирая его внутри неё. В тот же момент оргазм накатил на неё, неожиданный и сокрушительный, вырвав из сдавленного горла приглушённый, похожий на лай звук. Судороги её влагалища только сильнее стимулировали кобеля, и он, с рычанием, выплеснул в неё семя, узел пульсируя, намертво скрепляя их.

Боксер излился ей в горло, и Кристина, давясь и задыхаясь, проглотила всё до последней капли, боясь пролить хоть малую часть «награды». По её подбородку и груди стекали слюни и его смазка. Она, всё ещё связанная узлом с ризеном, тяжело дышала, кашляя, её тело било мелкой дрожью от одного оргазма, а ум уже плыл в каком-то пустом, бесcмысленном пространстве.

Вика, наблюдающая всё это время, наконец сделала шаг вперёд.

— Хорошо, — произнесла она, и в её голосе впервые за вечер прозвучало что-то, отдалённо напоминающее удовлетворение. — Ты начала понимать. Приняла двоих. Разные отверстия — разная функция. Без истерик. Без травм. Даже узел приняла правильно. — Она погладила ризена по голове, когда тот, наконец, освободившись, отошёл, облизываясь. — Теперь очисть их. Тщательно. И потом ложись спать.

Когда Кристина, на автомате, вылизывала обоих кобелей до чистоты, её язык уже не дрожал. Действие было отточенным, почти ритуальным. Она глотала смесь их выделений, и это больше не вызывало рвотного позыва. Это был просто финальный акт.

Когда собаки ушли, Кристина осталась лежать в луже собственной покорности. Она чувствовала, как внутри неё остывает семя, ноет влагалище и как пульсирует растянутое горло. Но в этой боли была невероятная, леденящая ясность. Она больше не была «Кристиной, которая ошиблась». Она была «Кристиной, которая справилась».

Она провела языком по небу, смакуя горько-соленый вкус прошедшей ночи. Это был вкус её новой жизни. Вкус дома, в котором не нужно было иметь своего мнения — нужно было иметь только достаточно глубокое горло и достаточно широкие бедра.

Вика в дверях обернулась. Кристина увидела в её руке кожаный ошейник с тяжелым металлическим кольцом. Вика ничего не сказала, но этот предмет пообещал Кристине нечто большее, чем просто работу. Он пообещал ей окончательное, официальное право больше никогда не быть человеком.

Кристина закрыла глаза и улыбнулась во тьму. Завтра она будет стараться еще лучше. А что еще нужно было суке?»