Гендерное просвещение

Часть 7

Выходные тянулись мучительно долго. Я был как на иголках. Телефон стал моим главным врагом и объектом одержимости. Каждый вибрация, каждый звук уведомления заставлял сердце биться чаще. Я ждал. Ждал дерзкого сообщения от Аяки, нового вызова. Ждал хитрого, игривого предложения от Юки. Ведь после такого... такого интенсивного «тренинга»... должно же было быть продолжение? Мы же были «одной командой», как сказала Аяка.

Я листал нашу переписку, перечитывал её последнее «ждём», и жаркая волна воспоминаний накрывала с головой. Я снова видел их тела, слышал стоны, чувствовал вкус их кожи на губах. И каждый раз это заканчивалось одним и тем же — я запирался в ванной или в комнате, и моя рука, словно одержимая, тянулась вниз. Я дрочил яростно, отчаянно, представляя новые, ещё более безумные сценарии с их участием. Сперма липла к рукам, капала на пол, но удовлетворения не наступало. Только пустота и ещё более жгучее ожидание.

Но сообщений не было. Ни в субботу. Ни в воскресенье. Молчание было оглушительным. К воскресному вечеру мое возбуждение сменилось липкой, холодной тревогой. А что, если... они передумали? Что, если я им наскучил? Эта мысль была унизительнее всего.

В понедельник я шёл в школу с каменным лицом, но внутри всё сжималось в комок. Я зашёл в класс рано и уткнулся в учебник, делая вид, что учу.

Первым появился Кенджи. Мой лучший друг. Он подошёл к моей парте, и на его лице сияла такая улыбка, такая безудержная, глупая радость, что мне стало физически не по себе.

— Ито! - он хлопнул меня по плечу так, что я вздрогнул. Его глаза блестели, как у щенка, нашедшего самый большой в мире мяч: - Ты не поверишь! Ты просто ни за что не поверишь, что случилось в эти выходные!

Я медленно поднял на него взгляд. В его тоне было что-то такое... ликующее и приватное, что у меня похолодело внутри.

— Что? - выдавил я.

Кенджи огляделся, наклонился ко мне так близко, что я почувствовал запах его утреннего кофе, и понизил голос до драматического шёпота, полного юношеского, наивного восторга.

— У меня был секс. Групповой. С Аякой и Юки!

Мир вокруг поплыл. Звуки в классе - смех, скрип стульев, голоса - отдалились, заглушённые оглушительным гулом в ушах. Я смотрел на его сияющее, счастливое лицо и не понимал, как мои губы могут шевелиться.

— Что... когда? - прозвучал чей-то голос, и я с удивлением понял, что это мой.

— В субботу! У Юки дома! - Кенджи, не замечая моего состояния, выпаливал подробности, его слова сыпались, как камни: - Аяка сама написала! Говорит, скучно, предлагает «посидеть втроём». Я, естественно, сразу сорвался! И... Ито, это было нечто! Они... они просто разорвали меня на части! В хорошем смысле! Сначала Юки, она такая... активная, знаешь, а потом Аяка... - он закрыл глаза на секунду, будто заново переживая момент: - Она сказала, что я «способный ученик». И что теперь я настоящий мужчина. Представляешь? Мужчина!

Каждое его слово было ножом. Он говорил о моих девушках. О моём опыте. О моём позоре. Но в его устах это звучало как величайшее достижение, как посвящение в рыцари. Он был не использованным инструментом. Он был героем, получившим свою награду.

— Они... - я сглотнул комок в горле: - Они что, часто так... «сидят втроём»?

— Ага! - Кенджи радостно кивнул, совершенно не слыша ледяного ужаса в моём голосе: - Юки сказала, что это у них типа «клуб по интересам». Для продвинутых. И что я отлично вписался! Они даже сказали, что в следующий раз... - он снова понизил голос: - Может, ещё кого-нибудь позовут. Это ж просто космос!

«Клуб по интересам». «Для продвинутых». Меня не просто заменили. Меня **включили в список**. Я был не уникальным, не избранным. Я был одним из многих. Одним из «способных учеников», которых они по очереди приглашают поиграть. Всё, что я пережил - мои муки, мой стыд, моё падение - для них было просто развлечением. Очередным экспериментом.

— Ито, ты чего такой бледный? - наконец спохватился Кенджи: - Они на тебя намекали! Ты... ты же не против? Мы же друзья! И это так круто! Мы теперь... мы будем как братья по оружию, понимаешь?

Он сиял от счастья и от этого нового, мнимого братства. Он даже не догадывался, что его «брат по оружию» только что узнал, что он всего лишь расходный материал в чужой игре, которую он по глупости принял за нечто важное.

В этот момент в класс вошла Аяка. Она прошла мимо наших парт. Её взгляд скользнул с ухмылкой по мне. А потом перешёл на Кенджи. И на её губах появилась та самая, знакомая мне, хищная, довольная улыбка. Она кивнула ему, будто делясь секретом. Кенджи зарделся и с глупым восторгом помахал ей в ответ.

Потом вошла Юки. Она посмотрела на меня, и в её зелёных глазах на секунду мелькнуло что-то похожее на лёгкое смущение, даже жалость. Но она тут же отвела взгляд и, улыбнувшись Кенджи, прошла на своё место.

И наконец — Маоко. Она не смотрела ни на кого. Но я видел, как её взгляд на долю секунды остановился на сияющем лице Кенджи, потом на мне, застывшем в немом шоке.

Я отвернулся к окну. Во рту стоял вкус пепла и жёлчи. Всё рухнуло. Мои фантазии, моё мнимое «превосходство», моя роль в их игре. Я был не учителем и не избранным. Я был первой пробной моделью. И теперь, когда они нашли более восторженного, более податливого «ученика», меня просто отложили в сторону. Как использованный презерватив. Как пустую банку из-под лубриканта.

Кенджи что-то говорил ещё, делился деталями, но я уже не слышал. Во мне бушевала тихая, ледяная ярость. Но не на них. На себя. За то, что был так слеп. За то, что принял грязь за мёд. За то, что продал остатки самоуважения за пару часов сомнительного восторга, который даже не был уникальным.

Уроки в тот день прошли мимо меня. Я смотрел в одну точку, и в голове крутилась только одна мысль: я оказался ещё большим ничтожеством, чем мог себе представить.

***

Провалявшись в субботней апатии, я к вечеру был готов на всё. Тело, будто заряженная пружина, лихорадочно ждало приказа. И он пришёл — резкий, как удар хлыста.

«Завтра 17:00 У Юки. Родителей нет до завтра. Приходи в чём был в прошлый раз»

Я понял намёк сразу. В прошлый раз я ушёл от Аяки в промокшей школьной форме - рубашка прилипла к спине, брюки оттягивало влагой. Видимо, это их завело. Или просто было удобным унижением.

Дорогу до дома Юки я проделал в полной школьной форме. Казалось, каждый прохожий видит сквозь ткань пятна высохшей спермы, которых на самом деле не было - я всё выстирал до скрипа. Но ощущение грязи, липкости, выставленности на показ не отпускало. Рубашка натирала соски, галстук давил на горло, шерстяные носки чесали лодыжки. Я шёл, и форма превращалась в панцирь, в униформу послушания.

Юки открыла дверь почти сразу. Она была тоже в школьной форме нашей школы - тёмно-синей, с плиссированной юбкой до колен и белой блузкой с бантом. Но всё было расстёгнуто - бант болтался на одной ленте, блузка распахнута, под ней виднелся чёрный кружевной бюстгальтер. Юбка задралась сбоку, открывая полосу обнажённого бедра.

— А, прибыл, — сказала она, оценивающе оглядев меня с ног до головы. Её взгляд задержался на моих руках, сжимающих ремень рюкзака, потом медленно опустился вниз: - Форма сидит хорошо. Особенно... в районе бёдер.

Я покраснел, чувствуя, как под её взглядом в той самой «зоне бёдер» начинает шевелиться жизнь.

— Входи, не стой на пороге.

Гостиная была полутемна. На диване, в позе королевы, восседала Аяка. На ней тоже была школьная форма. Белоснежная блузка с галстуком, тёмно-зелёный жакет, юбка в складку. Всё на месте, всё застёгнуто, кроме... кроме самой юбки. Она была задрана до самого верха бёдер, и Аяка даже не пыталась её прикрыть. Под юбкой - только чёрные кружевные трусики, и она сидела, широко расставив ноги, будто демонстрируя товар.

А напротив, на пуфе, сидел Кенджи.

Я застыл в дверном проёме. Кенджи. Мой друг. Тот самый, с которым мы вчера готовились к тесту по истории, спорили о манге и делились бутылкой колы.

Он сидел, сгорбившись, в своей обычной школьной форме та же, что и у меня, только помятее. Его лицо было бледным, а глаза - огромными, полными паники и... стыдливого любопытства. Он смотрел на Аяку, потом на меня, потом снова на Аяку, и его руки судорожно сжимали колени.

— Ито, — Аяка произнесла моё имя медленно, растягивая слоги. - Как мило, что ты присоединился к нашему... внеклассному занятию по Гентерному просвещению. Кенджи уже начал нервничать, что будет один.

Юки закрыла дверь позади меня с тихим щелчком. Звук прозвучал как щелчок затвора.

— Раздевайся, - просто сказала Аяка, указывая подбородком на центр комнаты. — Полностью. Форма на полу. Аккуратно сложена.

Я стоял, не двигаясь. Глаза Кенджи метались между мной и Аякой. Он казался таким же потерянным, как и я в прошлый раз.

— Ито - повторила Аяка, и в её голосе появилась сталь: - Или тебе нужна помощь? Юки с удовольствием...

— Нет, - я выдохнул: - Я... я сам.

Я поставил рюкзак у стены. Пальцы дрожали, когда я стал расстёгивать пуговицы пиджака. Казалось, весь мир сузился до этой комнаты, до трёх пар глаз, следящих за каждым моим движением.

Сначала пиджак. Я сложил его, стараясь не мять ткань, положил на пол. Потом галстук - скользкий шёлк выпал из дрожащих пальцев. Я поднял его, свернул кольцом, положил сверху.

Рубашка. Пуговицы поддавались с трудом. Когда я стянул её с плеч, воздух коснулся голой кожи — холодный, мурашками. Я сложил рубашку, положил поверх пиджака.

Остались брюки, носки и боксеры. Я наклонился, расстегнул ремень, затем ширинку. Ткань спала с бёдер, и я ступил из неё, стараясь не потерять равновесие. Носки и боксеры пошли следом.

И вот я стою посреди комнаты совершенно голый. Руки сами потянулись прикрыть пах, но я с силой опустил их вдоль тела, сжав кулаки.

— Хороший мальчик, - прошептала Юки, обходя меня кругом, как будто осматривая лот на аукционе: - Очень... послушный.

Аяка не сводила с меня глаз. Потом её взгляд переключился на Кенджи.

— Твоя очередь, Кенджи-.

Кенджи вздрогнул, будто его ударили током.

— Я... - его голос сорвался.

— Да, ты, - Аяка подняла бровь: - Сам же попросился. Говорил, что готов на всё.

Я посмотрел на Кенджи. Его лицо пылало. Он кивнул, едва заметно, и начал, с дрожью в пальцах, расстёгивать свой пиджак. Он делал всё медленнее меня, словно надеясь, что время растянется, что что-то изменится. Но ничего не менялось.

Когда он снял всё, кроме боксеров, и замер в нерешительности, Юки подошла к нему сзади и обняла за шею.

— Не стесняйся, - прошептала она ему в ухо, но достаточно громко, чтобы слышали все: - Мы уже видели всё, что можно. И даже больше.

Кенджи закрыл глаза и стянул последний кусок ткани. Он стоял, опустив голову, его плечи были напряжены, а всё тело покрылось гусиной кожей.

Две голые фигуры посреди гостиной. Два друга. Униженные, выставленные, дрожащие.

Аяка медленно поднялась с дивана. Она подошла к нам, её каблуки отстукивали чёткий ритм по паркету. Она остановилась перед нами, её взгляд скользил с меня на Кенджи и обратно.

— Ну что, мальчики, - произнесла она, и в её голосе зазвучали сладкие, ядовитые нотки: - Начнём с азов. Сближения. Встаньте на колени. Друг напротив друга.

Мы послушно опустились на колени на мягкий ковёр, в метре друг от друга. Я видел лицо Кенджи крупным планом - его расширенные зрачки, капельку пота на виске, подрагивающую нижнюю губу. Он смотрел на меня, и в его взгляде был немой вопрос: «Как мы до этого дошли?»

Аяка и Юки переглянулись, и в их глазах вспыхнул знакомый озорной, хищный огонёк.

— Первый урок, - сказала Юки, подходя ко мне сзади. Её руки легли мне на плечи, губы коснулись уха: - Расслабься. Просто получай удовольствие. Это ведь весело, правда?

В то же время Аяка подошла к Кенджи. Она встала позади него, обняла за грудь, провела ладонями по его соскам. Он вздрогнул и издал короткий, сдавленный звук.

— Ты такой напряжённый, Кенджи-кун, - прошептала Аяка, и её голос был сладким, как сироп: - Давай я помогу...

Обе девушки медленно, синхронно опустились между нами. Сначала Юки взяла в рот, уже вздрагивающий от напряжения, мой член.

Это было не как в прошлый раз. Тогда была ярость, отчаяние, попытка выжечь память. Сейчас же... сейчас был чистый, концентрированный восторг. Её рот был горячим, влажным, её язык скользил с идеальным давлением. Я закинул голову и застонал, не в силах сдержаться.

Рядом Кенджи издал похожий звук - Аяка работала над его членом с тем же холодным, методичным мастерством.

Но это продолжалось недолго. Минуту, может, две. Потом, по едва заметному кивку Аяки, они поменялись.

Не отрываясь, плавным движением, будто исполняя отрепетированный танец, Аяка приняла меня в свой рот, а Юки перешла к Кенджи.

Контраст был ошеломляющим. У Аяки была агрессивная, захватывающая власть - она брала глубоко, её губы сжимались с такой силой, что становилось больно, но боль тут же растворялась в волне удовольствия. Она смотрела мне прямо в глаза, и в её взгляде было вызов: «Ты мой. Ты ничего не можешь с этим поделать».

А Юки с Кенджи была другой - ловкой, игривой, нежной. Она посасывала, лизала, играла, и я видел, как лицо Кенджи постепенно теряет маску страха, сменяясь растерянным, виноватым наслаждением.

Через ещё пару минут - снова обмен. Теперь я чувствовал на себе язык Юки, но видел, как Аяка, смотря мне прямо в глаза, заставляет Кенджи закатывать зрачки от своего мастерства.

Мир сузился до влажного жара, скользящих губ, щекочущих волос и звуков - чавкающих, слюнявых, постыдных и невероятно возбуждающих. Мы с Кенджи, два друга, сидели на коленях и стонали, а над нами властвовали две пары губ, два мастерских рта, меняющихся местами, словно мы были не людьми, а инструментами в их виртуозном дуэте.

Это стирало границы. Стирало стыд. Рождало странное, щенячье чувство братства во грехе. Мы оба здесь. Мы оба делаем это. Мы оба не можем остановиться.

Я ловил взгляд Кенджи - в нём был тот же испуганный восторг, та же потерянность, то же немое признание: «Мы зашли слишком далеко. И мы хотим ещё».

— Достаточно разогрелись, — наконец сказала Аяка, отстраняясь. Её губы блестели слюной и чем-то ещё. Она облизала их медленно, смакуя. — Пора к главному.

Я был уверен, что Кенджи перед приходом уменьшил свой пыл, подрочив, как и я, поэтому мы всё ещё держались.

Юки потянула меня к большому кожаному пуфу, Аяка повела Кенджи к дивану. На секунду мне показалось, что сейчас всё пойдёт по сценарию - две отдельные пары, каждый в своём углу.

Но Аяка ухмыльнулась.

— Почему порознь? - спросила она, и в её голосе звенела плохо скрываемая радость от собственной изобретательности: - Вместе веселее. Смотрите и учитесь друг у друга.

Она легла на диван, притянув к себе Кенджи. Юки легла рядом, буквально в полуметре, на том же широком диване, и жестом велела мне занять место над ней.

Мы оказались бок о бок, два юноши, входящие в двух девушек, лежащих рядом. Вид был сюрреалистичный и невероятно пошлый: я видел, как тело Юки выгибается подо мной, как её ноги обвивают мои бёдра, как мой член входит в её промежность, а в периферии зрения - как скачут бледные ягодицы Кенджи, как он, сжав зубы, входит в Аяку, как пальцы Аяки впиваются в его спину.

Запах стоял густой, тяжёлый - смесь духов (дорогие духи Аяки и сладкие духи Юки), чистого пота и того сладковато-мускусного аромата возбуждения, который теперь я узнавал с закрытыми глазами. Звуки сливались в одну дикую, животную симфонию: шлёпки кожи о кожу, сдавленные стоны, прерывистое дыхание, хлюпающие, влажные звуки проникновения.

И снова, едва мы вошли в ритм, прозвучала команда:

— Обмен! - крикнула Юки, и это было не приказание, а весёлый, азартный возглас.

Она мягко, но настойчиво выпроводила меня из себя и в тот же миг развернулась, приняв на себя Кенджи, которого Аяка буквально вытолкнула в её объятия. Аяка же, не теряя доли секунды, потянула меня к себе.

Теперь я был над ней, а Кенджи - над Юки. Глаза девушек встретились через нас - в них вспыхнул чистый, безудержный азарт, вызов, радость от этой безумной карусели. Они управляли нами, как куклами, перебрасывая с места на место, и им это нравилось. Нравилось до дрожи.

Мы, мальчишки, могли только подчиняться этому вихрю. Всё смешалось: запахи, теперь я чувствовал на коже Аяки сладкий аромат Юки, а на губах - горьковатый привкус её помады, звуки, ощущения от разных тел - податливой, жадной нежности Юки и властной, сжимающей силы Аяки.

Это был чистый, животный восторг, помноженный на головокружительное чувство вседозволенности. Мы делали то, о чём втайне мечтает, наверное, каждый парень в школе, но боится даже признаться себе. И мы делали это вместе. С лучшим другом. И это знание - что он здесь, рядом, что он так же потерян, так же охвачен стыдом и восторгом - делало всё в тысячу раз интенсивнее.

Когда финал стал неизбежен, когда я почувствовал, как спазмы начинают сжимать живот, Аяка крикнула:

— Финишная прямая! Ко мне! Оба!

Юки буквально столкнула с себя Кенджи. Мы оба, спотыкаясь, едва не падая, оказались перед Аякой, которая сидела на краю дивана. Но она отстранилась, улыбнулась и кивнула Юки.

На колени перед нами опустились обе.

— Давайте же, - прошептала Юки, уже открывая рот. Её глаза блестели, как у кошки, поймавшей двух мышей сразу: - Покажите, чему научились. Не скупись.

Это было запредельно. Кончить после такой карусели, после всего этого смешения, видя перед собой две пары ждущих, полуоткрытых, блестящих губ, слыша рядом тяжёлое, прерывистое дыхание Кенджи...

Я не сдержался. Не смог и не захотел.

Спермы вышло много. Очень много. Казалось, всё, что копилось за эти дни унижений, желания и ярости, вырвалось наружу горячими, густыми, пульсирующими толчками. Первая порция попала Юки прямо в открытый рот. Вторая - Аяке на щёку и подбородок. Третья - снова Юки, уже на язык.

Я видел, как губы Аяки плотно обхватывают меня, как её щёки втягиваются, сглатывая. Видел, как Юки, не отрываясь, ловит каждую струю, а потом, когда я уже почти опустел, начинает вылизывать головку, выжимая последние капли.

Кенджи кончил через секунду после меня в рот Аяки, и я видел, как её горло содрогнулось от глотка. Она приняла всё, не проронив ни капли, потом отстранилась и показала нам чистый, влажный язык.

— Вкусно, - сказала она просто.

Юки, смеясь, облизнула свои пальцы, на которые тоже попали капли.

— Ого, - выдохнула она, смотря на меня: — Настоящий фонтан.

Мы с Кенджи лежали на полу, разбитые, опустошённые, покрытые потом и... другими жидкостями. Девушки, казалось, черпали энергию из самого воздуха. Они принесли воды, выпили сами, дали нам — стаканы, которые мы жадно осушили, лёжа на спине.

Потом Аяка села между мной и Кенджи, положив руки нам на грудь. Её прикосновение заставило нас обоих вздрогнуть.

— Устали? - спросила она притворно-сочувственно: - А ведь главный экзамен ещё впереди. Нужно привести оружие в боевую готовность. Снова.

И прежде чем мы успели что-то понять, они снова опустились к нашим членам. Но теперь это был не азартный дуэт, а медленная, почти милосердная, но оттого ещё более изощрённая подготовка.

Юки ласкала меня губами и языком, возвращая к жизни, в то время как Аяка делала то же самое с Кенджи. Потом - снова обмен. Аяка взяла меня в рот, и её техника сейчас была иной: неспешной, глубокой, растягивающей каждую секунду удовольствия, доводящей до трепета, но не позволяющей кончить. Она играла со мной, как кошка с мышью, и я, беспомощный, мог только стонать и смотреть, как Кенджи закатывает глаза от аналогичных ласк Юки.

Когда мы снова стали готовы, Аяка велела нам лечь на спины и наблюдать.

— Главный экзамен требует подготовки, - сказала она, и в её голосе зазвучали странные, деловитые нотки: - Не только вашего, но и нашего.

Юки принесла небольшую чёрную косметичку и поставила её на журнальный столик с тихим стуком. Открыв её, она достала не помады или тени, а маленькие бутылочки с бесцветными жидкостями, тюбики и что-то похожее на гладкие, обтекаемые предметы из тёмного стекла или силикона. В воздухе запахло лёгкой, почти медицинской прохладой и сладковатым ароматом.

— Расслабьтесь, мальчики, - сказала Юки, снимая с себя последние кружева: - Это часть программы. Самый продвинутый урок.

Она легла на живот рядом со мной, а Аяка устроилась напротив, рядом с Кенджи. Они лежали, как две пантеры на отдыхе, но их движения были точными и осознанными.

Я видел, как Аяка взяла одну из бутылочек, капнула прозрачную жидкость себе на пальцы. Она закинула одну ногу на край дивана, открывая взгляду всё. Её движения не были грубыми или поспешными - они были методичными, как у хирурга. Она нанесла смазку сначала вокруг ануса, круговыми, массирующими движениями, потом осторожно, миллиметр за миллиметром, стала втирать её внутрь. Её лицо оставалось спокойным, почти отстранённым, лишь лёгкая тень концентрации лежала на её бровях.

Рядом Юки делала то же самое, но с другой манерой. Она смотрела на меня через плечо, её глаза блестели азартом.

— Это нужно, чтобы всё прошло гладко, - прошептала она: - И чтобы было приятно... нам обоим.

Её пальцы двигались уверенно, глубоко, и я видел, как её тело слегка подаётся в такт этим движениям. Она не скрывала процесса, будто демонстрировала сложную технику. Было видно, что она делала это не впервые - ритм был отработан, дыхание ровное, лишь на губах играла лёгкая, торжествующая улыбка.

Потом Аяка взяла один из тёмных, обтекаемых предметов - он был небольшой, гладкий, с лёгким изгибом. Смазав его обильно, она так же медленно, контролируя каждый миллиметр, начала вводить его себе. Её лицо на мгновение исказилось - не болью, а скорее глубокой концентрацией, преодолением плотного сопротивления. Через секунду выражение смягчилось. Она сделала несколько коротких, поступательных движений, словно проверяя что-то, потом извлекла предмет и отложила в сторону.

— Достаточно, - тихо сказала она, и её голос был чуть хрипловатым: - Проход подготовлен.

Юки сделала то же самое, но быстрее, с каким-то озорным вызовом в глазах.

— Чем чаще практикуешься, тем легче входит, - бросила она мне, словно делясь школьной подсказкой: - Физика, понимаешь?»

Весь этот процесс - клиничный, откровенный, лишённый обычной стыдливой романтики - возбуждал меня до дрожи. Это была не подготовка к любви, а подготовка к использованию. Они готовили себя, как инструменты, чтобы мы могли войти в них глубже, теснее, полностью. И в этом был какой-то извращённый, невероятно мощный эротизм.

Запах лубриканта смешался с их естественным ароматом. Воздух казался густым, заряженным. Они повернулись к нам, их взгляды были тёмными, обещающими.

— Теперь ваша очередь, - сказала Аяка, и в её голосе снова зазвучала власть: - Не заставляйте нашу подготовку пропасть даром.

Их тела, готовые, смазанные, открытые, казались теперь не просто объектами желания, а своеобразными порталами в ещё более глубокие слои этого безумия. И мы, уже ничего не соображая от возбуждения, потянулись к ним, чтобы провалиться в эту подготовленную, ждущую плоть.

— Кто первым сдаст экзамен? - игриво спросила Юки, лёжа рядом со мной на боку.

Я вошёл в неё сзади медленно, преодолевая сопротивление. Ощущение было новым, шокирующим, невероятно тесным. Рядом Кенджи с таким же сосредоточенным стоном вошёл в Аяку.

Движения были осторожными, неуверенными, но постепенно, под одобрительные шёпоты девушек, нарастала волна нового, острого, запретного наслаждения.

И конечно, последовала команда: «Обмен!»

Теперь мой член входил в попку Аяки, а член Кенджи в Юки. Аяка в анале была абсолютной владычицей - её тело контролировало каждый мой толчок, сжималось именно тогда, когда нужно, заставляя меня терять рассудок. Это сводило с ума.

Мы поменялись одноклассницами ещё раз, по какому-то немому согласию девушек, завершая этот круг, замыкая цепь.

Когда финал стал неминуем, Аяка, с которой в тот момент был я, резко скомандовала:

— Все, кончай! Туда! Внутрь!

Её внутренности сжались вокруг меня в мощном, волнообразном спазме, и я, подчиняясь, выплеснул в её глубину всё, что оставалось - горячее, густое, казалось, бесконечное семя. Рядом Кенджи, сдавленно зарычав, словно зверь, сделал то же самое с Юки.

Мы лежали вчетвером на полу, как после битвы, в полном молчании. В комнате стоял тяжёлый, сладковато-кислый запах секса, пота и спермы. Аяка и Юки, казалось, наконец, устали. Их губы были припухшими, волосы растрёпаны, макияж размазан.

— Ну, вот и всё, - выдохнула Аяка, глядя в потолок: - Курс интенсивной гендарного просвещения завершён. Вышло... исчерпывающе.

Кенджи слабо хихикнул - звук, полный опустошения, стыда и странного, необъяснимого облегчения. Я не мог издать ни звука.

Юношеский восторг испарился, оставив после себя тяжесть в каждой мышце, липкость на коже и глубокую, немую, прочную связь с человеком рядом. Мы прошли через одно и то же. Мы были свидетелями самых постыдных и самых восторженных моментов друг друга. Мы видели, как другой теряет контроль, кончает, стонет, унижается. Это знание висело между нами незримой, прочной нитью, крепче любой дружбы.

Юки первой поднялась, её тело, блестящее от пота, отбрасывало тень на заляпанный спермой ковёр.

— Ладно, - сказала она, потягиваясь так, что все её изгибы выгнулись дугой: - Душ. Всем. И попытайтесь привести это место в божеский вид, пока я не передумала вас жалеть.

Мы с Кенджи побрели в ванную, как два раненых солдата. Под душем мы молча мылись, стоя спиной к спине, не глядя друг на друга. Вода смывала сперму, пот, позор. Но не смывала знание.

Я протянул ему шампунь, не оборачиваясь. Он взял его, его пальцы на секунду коснулись моей ладони - холодные, дрожащие.

— Спасибо, - пробормотал он.

— Не за что, - ответил я, и мой голос прозвучал хрипло.

Мы поняли друг друга без слов. Мы были больше чем друзья теперь. Мы стали сообщниками. Соучастниками в падении, в восторге, в позоре. И назад дороги не было.

Только вперёд. Неся это общее, грязное, жаркое знание о том, на что мы способны, и о том, как выглядят их рты, когда они принимают в себя всё, что у нас есть.

Продолжение следует

Александр Пронин

2026