Крымские каникулы - Отшлифованная версия

Эпиграф от автора:

Рассказ «Крымские каникулы» - мой первый эротический опыт, написанный лет сорок назад. Тогда я работал радистом на судах загранплавания. Как-то кто-то принёс на судно испанский пикантный журнал - рассказы с фотографиями. Я со словарём перевёл один и удивился его примитивности. Подумал: «А если бы я такое написал? Как бы это выглядело?» И сел за дело. Шариковой ручкой, за три дня, история была готова.

Потом отпечатал её на машинке с копировальной бумагой, дал почитать экипажу, не признаваясь, что автор - я. В те времена за такое можно было запросто присесть на несколько лет. Рассказ вызвал бурную реакцию и полное одобрение моряков. Тогда я и понял — получилось.

Позже, уже в интернете, узнал, что «Крымские каникулы» считаются чуть ли не легендой русской эротической литературы. Файла не сохранилось, но текст в сети есть. Наткнулся, перечитал и решил переписать - всё-таки сорок лет практики не прошли даром. Хронологию оставил нетронутой, но добавил подробностей, нюансов и, конечно, разврата. Как вышло — судить вам.

Глава 1.

Под убаюкивающий перестук колес мимо окна убегали назад сонные деревушки, пятнистые стада, тёмные леса с блестящими просветами рек. Три девушки в купе оживленно болтали, перебивая друг друга. Их переполняло чувство свободы и предвкушение приключений. Наконец-то никто не будет контролировать, читать нотации, ворошить постель по утрам в поисках сигаретного пепла или запаха чужих духов. Можно будет всё.

Особенно радовались этому Галя и Люда. Надоело врать про «подготовку к экзаменам у подруги», чтобы сбежать в тот же замызганный ресторан, к липким от пива столикам и навязчивым лапам случайных кавалеров. А потом, под утро, пьяной еле волочить ноги домой, чувствуя, как засохшая сперма стягивает кожу на внутренней стороне бедер. От тех пьяных постельных баталий в памяти оставалась лишь тяжесть в голове, кислый запах чужого пота на коже и пустота.

Олю взяли с собой почти что силой - подружки проговорились при ней, и та напросилась. С неё взяли твердое обещание «не ханжить и не отставать». Люда, смеясь, сказала: - Крым - это море, солнце и мужчины. Надейся только на себя, а лучше - на соседа по купе!

Все трое были хороши собой и одеты почти одинаково: обтягивающие синие джинсы, откровенно подчеркивающие форму ягодиц, и тонкие белые майки без бюстгальтеров. Под тканью четко вырисовывались темные ареолы сосков, которые твердели от прохлады сквозняка из окна или просто от взглядов.

Галя, самая старшая, с густыми черными волосами и большими глазами, казалась испанкой — друзья звали ее Кармен. Ее майка плотно облегала высокую грудь, и когда она наклонялась, в вырезе была видна тень между упругих грудных холмов. Джинсы, сидевшие как влитые, при каждом движении обрисовывали впадинку между ног.

Люда, пухленькая, с ямочками на щеках и влажными серо-зелеными глазами, была чуть младше. Ее груди были тяжелее, полнее, соски постоянно набухшими, а бедра такими широкими, что швы джинсов врезались в мякоть. Она любила сидеть, широко раздвинув ноги, и Галя в шутку говорила, что это «поза готовности».

Оля, обычно похожая на скромную гимназистку с косой, сегодня распустила русые волосы до локтей и подвела глаза. Она зачарованно смотрела в окно, но краем глаза замечала, как Люда, потягиваясь, выгибает спину, заставляя груди натянуть тонкую ткань майки до предела. У Оли от этих мыслей и предчувствия чего-то запретного становилось жарко между ног.

Их оживление в купе заметили трое курсантов-мореходников, с вокзала приметившие девичью компанию. Выпив у себя пару бутылок портвейна, они осмелели, кровь застучала в висках. Четвертый пассажир в купе - хмурый пожилой мужчина, непрерывно шуршавший газетой, лишь сердито хмыкнул, когда они появились в дверях, но парни уже видели только девушек: их губы, грудь, сжатые джинсами бедра.

Знакомство не клеилось - старик всем видом показывал, что мешает его покою. И когда самый наглый, Валера, с горящими глазами предложил: - А не махнуть ли нам, дёвчонки, в ресторан? Там и поговорим! - девушки, переглянувшись, с радостью согласились. Люда нарочито медленно поднялась с полки, давая взглядам скользнуть по своей округлости.

В вагоне-ресторане парни заказали с шиком. Валера, не скрывая, разглядывал Галину грудь, когда та наклонялась к блюду.

— За новую жизнь и за то, что она будет жаркой! - предложил он тост. Все чокнулись. Даже Оля, зажмурившись, выпила свою первую в жизни стопку коньяка. Жгучая волна разлилась по телу, щеки моментально вспыхнули, а внизу живота затеплился трепетный, стыдный огонек.

После второй стопки стало весело и развязно. Ребята наперебой рассказывали байки. Галя и Люда парировали рискованными анекдотами. Люда, прихлебывая коньяк, нарочито громко сказала: - А мне нравятся моряки. Говорят, у них от качки все время стоит! - Все засмеялись, а у Валеры под столом напряглось так, что стало больно. Он не стал терпеть.

Его ладонь, горячая и твёрдая, легла не на колено Гали, а сразу высоко на внутреннюю поверхность бедра, почти к самой промежности, и сжала её там через джинсы. Галя ахнула, и стопка в её руке дрогнула. Под тонкой тканью джинсов она почувствовала, как её собственные губы набухают, становятся влажными. Она не отодвинулась, а наоборот, чуть раздвинула ноги под столом, давая его пальцам больше простора. Он водил ими туда-сюда, нажимая, и она чувствовала, как по её телу бегут мурашки, а внизу всё сильнее пульсирует. Люда, заметив это, игриво лизнула свою пухлую губу и прижалась к своему соседу, чувствуя, как его плечо дрожит.

Возвращались в купе шумно и пьяно. Старик на верхней полке громко храпел. Оля, еле держась на ногах, взобралась на свою полку и мгновенно провалилась в сон. Люда, хихикая и гладя своего провожатого по груди, юркнула в свое купе. Галя же пошла провожать Валеру.

Едва дверь купе захлопнулась, он прижал её к стенке, и его тело впечаталось в неё всем жестким, возбужденным рельефом. Его руки обхватили её талию, а губы нашли её губы - влажные, с привкусом коньяка. Поцелуй был жадным, бездыханным. Его язык грубо вошел в её рот, а ладонь с силой нажала ей на лобок, растирая уже мокрую от возбуждения ткань. Она вскрикнула в его рот и сама впилась ему в губы, чувствуя, как между ног всё заливает горячая, стыдная влага.

— Ты уже вся мокрая, - прошептал он хрипло прямо в ее губы: - Я чувствую сквозь джинсы. Хочешь?

Она только кивнула, не в силах вымолвить слово. Он, не отпуская её губ, одной рукой расстегнул молнию на её джинсах и запустил ладонь внутрь. Его пальцы, шершавые и уверенные, сразу нашли горячий, вспухший бугорок и скользнули ниже, вглубь, где все было залито горячим соком. Галя застонала всем телом, её ноги подкосились.

— Стой, - вдруг выдохнула она, опершись о стенку. Её голос был хриплым, но в нем зазвучала практичная, почти деловая нотка: - Презервативы есть?

Он на мгновение замер, его лицо исказила досада.

— Ч-чёрт... Нет, - пробормотал он

Галя сжала губы. В её темных глазах мелькнуло что-то вроде презрительного торжества. Она медленно покачала головой.

— У меня стоит спираль. С прошлого года. Так что... - она не договорила, лишь разомкнула пальцы, давая понять, что препятствий больше нет.

Это признание, эта холодная уверенность взорвали его. Он зарычал от нетерпения, ловко поймал её и, почти неся, завел в туалет. Щелчок замка отделил их от всего мира.

Теснота, запах хлорки и металла. Он задрал ей майку, обнажив грудь. Белая кожа вспыхнула в тусклом свете лампочки. Он наклонился, взял упругий, тёмно-вишневый сосок в рот, кусая и лаская языком, заставляя её стонать и выгибаться. Другой рукой он продолжал работать между её ног, и пальцы выходили оттуда блестящими, сгустки её возбуждения тянулись за ними прозрачными нитями.

Он расстегнул свои брюки, и его член, огромный, напряженный, с набухшей багровой головкой, выпрыгнул наружу, ударившись ей в живот. Предсеменная жидкость обильно смачивала уздечку. Галя, забыв про стыд, взяла его в руку, ощущая пульсацию жилы под кожей, тепло и тяжесть. Она провела большим пальцем по щели на головке, собрала прозрачную каплю и размазала ее по своему соску. Он зарычал.

Он стянул с неё джинсы и трусы. Они стояли друг против друга, оба голые по пояс. Он развернул её, пригнул вперед. Она уперлась ладонями в раковину, увидев в грязном зеркале свое затуманенное лицо и его фигуру сзади. Его руки схватили её за бедра, пальцы впились в мякоть ягодиц. Головка члена, скользкая от её соков и его выделений, нащупала вход, надавила и - одним мощным толчком - вошла до самого упора. Галя вскрикнула от смеси боли и наслаждения, чувствуя, как её насквозь пронзает раскаленный стержень.

Галя чувствовала, как член Валеры начинает двигаться - сначала медленно, вынимая почти полностью и с силой вгоняя обратно. С каждым толчком из неё вырывался стон, а из него — хриплый выдох. Звук шлепающейся кожи, их тяжелое дыхание, скрип стенки наполняли крошечное пространство. Он прибавил темп. Его яйца хлопали по её промежности, а член с каждым движением проникал всё глубже, упираясь в самую чувствительную точку внутри. Галя почувствовала, как матка судорожно сжимается в предвкушении. Её клитор тёрся о холодный пластик раковины, и это двойное раздражение доводило до безумия.

— Я кончаю... - простонала она, и её внутренние мышцы схватили его член конвульсивной судорогой.

Это стало сигналом для него. Он вогнал его в неё последний раз, до отказа, прижался всем телом к её спине и замер. Галя почувствовала, как внутри неё что-то рвется, пульсирует, и горячая, густая волна заливает её самое нутро. Его сперма била мощными толчками прямо в шейку матки, натыкаясь на невидимый барьер. Он стонал, кончая, и с каждым толчком его семя, обильное и густое, наполняло ее, переливаясь через край.

Когда пульсация стихла, они так и стояли, тяжело дыша. Он медленно вышел из неё. Сразу же, с приглушенным хлюпающим звуком, из её растянутого, переполненного влагалища хлынул наружу поток теплой спермы. Его было так много, что, казалось, он хотел смыть собой всё. Белые, густые струйки, целые сгустки поползли по её внутренней стороне бедер, капали на пол между её ног, образуя липкую лужу. Она смотрела в зеркало и чувствовала, как его семя, остывая, медленно вытекает, не встретив на своем пути ни одной преграды.

Он вытер член о край своей тельняшки и начал одеваться. Апатия накатила на Галю сразу. Липкая, остывающая сперма на бедрах, запах секса и пота, собственная опустошенность. Она молча, с отвращением стала вытираться скомканными трусами, чувствуя, как из неё всё ещё вытекает.

— Дай сигарету! - брезгливо бросила она, не глядя на него.

Он нашел в её кармане помятую пачку «Стюардесс». Дымили молча. Она чувствовала, как его семя, просочившись сквозь ткань, пачкает её кожу. Ей было противно, грязно и пусто. Оргазм казался миражом.

Одевшись, они вышли. Галя поплелась в купе, чувствуя, как на холодном белье растекается влажное, липкое пятно.

Валера, застегивая брюки, с сожалением посмотрел ей вслед, но усталость и опустошение после мощной разрядки уже валили с ног. Впереди была ещё целая ночь в пути, а в его памяти осталось только жаркое, сжимающееся влагалище и вид белой жидкости, стекающей по смуглой коже.

***

Галя долго ворочалась на жесткой полке. Стылая резиновая прокладка у окна пахла пылью и окисью. Между ног всё ещё ныло приятной усталостью, но кожа на внутренней стороне бёдер была стянута засохшими, липкими дорожками. Она чувствовала, как при каждом движении из неё вытекают остатки его семени, тёплые и влажные, пропитывающие самодельную прокладку из трусов. Это физическое напоминание о только что пережитом вызывало волну тошноты. Она нашла полотенце и попыталась там всё подтереть, мечтая о душевой кабинке.

«Разве для этого» - со злостью думала она, впиваясь взглядом в потолок, по которому прыгал отблеск проносившихся мимо огней: - «Разве для грязных туалетов, липких бёдер и этого пустого чувства после я уехала из дома?»

Она закусила губу, пытаясь заглушить всплывающие воспоминания. Но они лезли в голову сами, накатывая волнами, чёткие и унизительные. Телефонная будка с запотевшими стеклами и вонючим резиновым ковриком под коленями. Заднее сиденье «Жигулей», воняющее бензином и потом, с торчащей из-под сиденья пружиной, которая больно впивалась в спину. Земля в парке, холодная и сырая, с лепёшкой из прошлогодней листвы под голым задом. И всегда - этот липкий, остывающий пот на животе и стекающая по ногам белая жидкость. Казалось, вся её «взрослая жизнь» - это череда грязных, тесных мест, где её красивое тело становилось просто удобной ёмкостью.

Она прислушалась к стуку колёс. Этот монотонный звук уносил её в прошлое, туда, откуда всё началось. Туда, где она перестала быть Галей и стала «Кармен» - дикой, доступной, никому не нужной.

***

После школы, провалившись в театральный, она устроилась машинисткой. Скучная работа, стук пишущей машинки, запах краски для копирок и вечный чад дешёвых сигарет в комнате отдыха. И - Игорь.

Инженер, тридцать пять лет, пахнущий не советским одеколоном «Шипр», а каким-то импортным, пряным. Он приносил ей не броские букеты, а мелкие полевые цветы, завёрнутые в газету, и шоколад «Вдохновение» в золотой фольге. Для восемнадцатилетней Гали, окружённой мальчишками, пахнущими потом и самодельным пивом, он казался существом с другой планеты: худощавый, с умными уставшими глазами, в идеально отглаженной рубашке с закатанными до локтей рукавами, обнажавшими жилистые предплечья и дорогие часы. Он смотрел на неё так, будто разглядывал сложный чертёж, и в его взгляде была не подростковая наглость, а спокойная, уверенная оценка.

Турбаза в сентябре. В автобусе он «случайно» сел рядом. И говорил. О книгах, о музыке, о городах, где никогда не бывала Галя. Его голос был низким, ровным, и слова ложились прямо в душу, заполняя ту пустоту, которую оставили несбывшиеся мечты о сцене.

А потом - дождь. Ледяные струи, пронизывающие тонкое платье насквозь. Озноб, от которого стучали зубы и цепенели пальцы. Его предложение зайти в номер переодеться тогда казалось спасительным якорем.

Темнота в комнате после того, как он щёлкнул выключателем, была абсолютной.

— Ничего не видно, - сказал его голос из мрака: - И мне надо переодеться. Не стесняйся.

Она поверила. Доверилась солидности, возрасту, рубашке и часам. Стуча зубами, она скинула с себя холодное, прилипшее к коже платье. Потом, дрожа от холода, - лифчик и трусики. Её голая кожа покрылась пупырышками, соски сжались в твёрдые, болезненные горошины. В темноте она потянулась туда, где, как ей помнилось, он положил сухое полотенце.

Её пальцы наткнулись не на ткань, а на его горячую, сухую ладонь. Она дёрнулась, но было уже позно. Его руки, сильные и цепкие, как стальные захваты, обхватили её запястья и потянули к себе. Её промокшее, холодное тело вжалось в его горячее, полностью обнажённое. Она ахнула, но звук застрял в горле. Его поцелуй в темноте был не поцелуем, а захватом: губы, язык, зубы - всё стремилось поглотить, подавить. Он пах дождём, тем импортным одеколоном и чем-то острым, мужским.

Она молча, отчаянно, почти истерично забилась, но её детская сила была ничто против его тренированных мышц. Он что-то шептал ей в ухо - не слова любви, а какие-то низкие, хриплые команды, сдавленные звуки животного желания. Он повалил её на тахту, и его вес придавил её, лишив воздуха. Его колено грубо раздвинуло её бёдра. Она замерла, парализованная страхом и непониманием.

И тогда в темноте, без нежности, без подготовки, что-то огромное, твёрдое и неумолимое, с раздирающей, огненной болью, разорвало её на части. Она вскрикнула, но он своей ладонью грубо заткнул ей рот, пригвоздив голову к дивану. Боль была неописуемой, животной. Она чувствовала, как её плоть рвётся, как что-то тёплое и липкое - её же кровь - заливает ей бёдра. Он двигался внутри неё с методичной, утробной жестокостью, его дыхание было тяжёлым, как у быка. Она ничего не чувствовала, кроме этой чудовищной боли и унижения. Даже когда его тело напряглось, и он с хриплым стоном излил в неё поток горячей спермы, она лишь лежала, заливаясь беззвучными слезами, чувствуя, как эта чужая, липкая жидкость смешивается с её кровью и вытекает из неё на дешёвый дерматин тахты.

Потом, уже после, наступил театр. Он стал другим - ласковым, виноватым, заботливым. Гладил её волосы, целовал в лоб, вытирал слёзы краем простыни.

— Прости, я не сдержался, ты такая красивая... Мы поженимся... Ты теперь моя. Навсегда.

И она, наивная, разбитая, с ноющей раной между ног, поверила. Ей казалось, что после этого акта насилия она испорчена, запятнана, и принадлежит только ему. Боль утихла, а на её месте возникла странная, болезненная зависимость от того, кто причинил эту боль.

Игорь оказался искусным учителем. Со второго, уже не такого болезненного раза, он заставил её тело отозваться. Он нашёл её клитор опытными пальцами, знал, как ласкать грудь, чтобы по спине бежали мурашки. И она, голодная до хоть какой-то нежности, ухватилась за эти ощущения, как утопающий за соломинку. Она назвала это любовью. Целыми днями они валялись в его съёмной квартире, и она училась: как целовать, как сосать, как двигаться. Она раскрывала для него рот, как птенец, глотая его соль и терпкость, стараясь угодить, заслужить похвалу.

Продолжалось это почти год, пока она не почувствовала тошноту по утрам и не увидела две полоски на тесте. Тогда карточный домик рухнул. «Жена... Дети... Ты же понимаешь, это невозможно... Ты же взрослая девочка». Его лицо в тот момент было не лицом любовника, а лицом бухгалтера, подсчитывающего убытки.

Она сделала аборт у подпольной повитухи. Боль была похожа на ту, первую. После этого что-то внутри неё окончательно сломалось и зачерствело.

Ресторанная жизнь стала логичным продолжением. Если тело - уже просто использованный, помятый сосуд, то почему бы не наполнять его чем попало? Мужчины, их руки, их члены, их сперма - всё смешалось в калейдоскопе безликих лиц и тел. Она научилась кончать с кем угодно и где угодно, просто чтобы забыться. И научилась ненавидеть эту влагу на бёдрах сразу после.

Люда, встреченная в одном из таких заведений, стала её отражением и спасением одновременно. Младшая, но более циничная, она с хриплым смехом говорила: - Всё равно всё внутри вытекает. Главное - получить свой кайф, Галь.

Именно Люда затащила её в техникум, говоря, что «хоть корочки будут».

И вот теперь - закономерный итог. Туалет поезда. Пацан в форме. Липкие бёдра. Та же пустота.

Гале сдавило горло. Ей вдруг отчаянно захотелось не быть одной с этими мыслями. Она слезла с полки и тронула за плечо Люду, спавшую на нижней.

Разбуженная Люда что-то проворчала, но, увидев в свете проходящих фонарей за окном мокрое от слёз лицо подруги, моментально протрезвела.

— Что случилось? Валерка обидел? - она тут же подвинулась.

Галя, рыдая, выпалила сжатый, гневный монолог о туалетах, подъездах, сперме и своей ничтожности. Не о Валере, а обо всех них. О себе.

Люда слушала молча, кутаясь в простыню. Потом обняла подругу за плечи, прижала к себе. От неё пахло тёплым сном, цветочными духами и женской мягкостью.

— Глупая, - тихо сказала Люда, не выпуская сигарету из угла рта: - Всё вытекает. И его дерьмо, и твои слёзы. Надо просто чаще подмываться. А красота твоя... Она для тебя, а не для них. Ты сама решаешь, кому и где её показывать. Даже если это грязный сортир. Это твой выбор. И хуй с ним, если после противно. Зато кончила же? Кончила. Значит, не всё пропало.

Её циничная, грубая логика странным образом подействовала. Галя перестала рыдать, лишь всхлипывала. Люда стряхнула пепел в пустую стопку и легла на полку, приглашая Галину голову к себе на плечо.

— Давай поспим. Завтра море. Там всё смоет солёной водой.

Люда, успокаивая свою подругу, не совсем понимала причины её расстройства. У Люды всё было проще и яснее. Секс был приятным приключением, способом получить кайф, а не драмой. В её голове не было места для таких терзаний. Для неё всё началось с чистого, жгучего любопытства.

Это было пару лет назад. Скучный вечер, зубрёжка. И тогда - странные звуки из-за двери комнаты старшей сестры студентки Лены. Непонятные приглушённые вздохи, прерывистые стоны, скрип пружин дивана. Звуки, от которых по коже бежали мурашки и внизу живота ёкало.

Люда подкралась к двери и приникла глазом к холодному металлу замочной скважины. Картина навсегда врезалась в память.

Лена, её всегда такая правильная сестра, сидела на корточках над своим однокурсником Сашей, который лежал навзничь на диване. Она была голая. Лунный свет из окна скользил по её мокрой от пота спине, подчеркивая округлость ягодиц, которые плавно, с каким-то гипнотическим ритмом, поднимались и опускались. Под ней, тоже голый, Саша держал её за бёдра, помогая движению. Его член, тёмный, блестящий, как мокрый камень, то исчезал в теле сестры, то появлялся снова, влажный и глянцевый.

Люда замерла, не в силах оторваться. Она видела, как напрягаются мышцы на спине Лены, как её груди колышутся в такт. Видела выражение её лица - запрокинутое, с полуоткрытым ртом, с закрытыми глазами в тени длинных ресниц. Это было лицо абсолютного, животного наслаждения. А звуки... тихие стенания, прерываемые хриплыми мужскими выдохами.

«Вот значит, как они готовятся каждый вечер к экзаменам», - пронеслось в голове у Люды с приступом острого, почти болезненного понимания. В тот момент мир перевернулся. Все куклы, книжки, школьные сплетни - всё стало пылью. Существовало только это: соединяющиеся тела, пот, этот ритм и тайна, которая происходила там, в точке их соединения.

После этого всё в Люде изменилось. Школа стала тусклой. По ночам, особенно после того, когда Саша заходил к Лене, она лежала в своей комнате, прислушиваясь к приглушённым звукам через стену, и её собственное тело отвечало на них горячей, стыдной пульсацией между ног. Она засовывала руку под одеяло, терла себя сквозь ткань трусиков, пытаясь воспроизвести тот ритм, ищу ту точку, но это было не то. Ей хотелось «того» - чтобы её пронзили, наполнили, как Саша наполнял Лену.

Лето. Лена уехала на пару дней. Люда знала, что Саша придёт. План созрел сам собой.

Он пришёл рано. Люда, надев самые обтягивающие, вылинявшие до белизны джинсы, открыла дверь.

— Лена ушла, но скоро вернётся. Подождёшь её? - сказала она, глядя ему прямо в глаза, чувствуя, как под его взглядом загораются соски.

Он согласился. В комнате стало невыносимо душно от молчания. Люда встала.

— Пойдём купаться. Жарко.

По дороге на речку она шла впереди, намеренно замедляя шаг, покачивая бёдрами так, чтобы швы джинсов врезались в самую мякоть, очерчивая каждую половинку. Она чувствовала его взгляд на своей спине, на узкой талии, на округлостях под синей тканью, и её влагалище отвечало лёгким, влажным сжатием.

На пляже она скинула майку и джинсы, оставаясь в крохотном красном купальнике. Его взгляд прилип к ней. Она видела, как он сглатывает, как его глаза бегают от её груди, ясно очерченной под тканью, до линии бикини, скрывающей всё самое интересное. В воде она подплывала к нему близко, касалась его скользкой кожей, смеялась и отплывала, чувствуя, как внутри всё закипает от азарта.

Дома, в Лениной комнате, она надела свой последний козырь - короткий домашний халатик, надетый на голое тело. Ткань была тонкой, и при свете лампы было видно тёмные тени сосков и треугольник лобка. Она села рядом с ним на тот самый диван.

— Саша, - её голос дрогнул, но не от страха, а от возбуждения: - Я тебя обманула. Лена сегодня не придёт. Она уехала. Я всё знаю про вас. Я всё видела.

Он замер, его глаза расширились. Она не стала ждать. Её пальцы сами нашли пояс халата и развязали его. Полотнища расступились, обнажив её полностью: юное, чуть пухлое тело с лёгким загаром, упругие груди с крупными алыми сосками, уже набухшими от желания, гладкий живот и густые пепельные кудри между сомкнутых бёдер.

— Сделай со мной то же самое! - выдохнула она.

Больше слов не потребовалось. Он набросился на неё, как зверь, сбив с ног на диван. Его губы были жадными, язык властно ворвался в её рот. Его руки мяли её груди, больно, но это была та боль, которую она хотела. Она сама помогала ему, стаскивая с него футболку, расстёгивая ширинку джинсов. Его член выпрыгнул наружу - внушительный, тёмный, с груглой головкой, уже влажной от предсеменной жидкости. Она ахнула, увидев его вблизи, и потянулась к нему рукой, но он был уже сверху.

Первый раз был неудачным. Он, дрожа от нетерпения, тыкался напряжённым членом в её сопротивляющееся, инстинктивно сжатое девственное влагалище, не мог попасть. Отчаявшись, он сдавленно застонал, его тело дёрнулось, и тёплая, липкая струя спермы брызнула ей на низ живота и лобок, пачкая кожу и пепельные кудряшки. Он обмяк, лицо его было искажено стыдом.

Люда лежала, чувствуя, как его сперма остывает на её коже липкими каплями. Разочарование было острым, почти физической болью. Она хотела познать, а получила только эту липкость снаружи.

На следующий день он пришёл снова, бледный, с тёмными кругами под глазами. Она открыла дверь в одной ночной сорочке. Он ворвался в квартиру, даже не закрыв дверь, прижал её к стене в прихожей. Его поцелуй был отчаянным. Он нёс её в комнату, на её собственную неубранную кровать, пахнущую её сном и теплом.

На этот раз он не торопился. Он задрал сорочку, открывая её тело, и его рот опустился к её груди. Он сосал её соски, кусал, заставляя её выгибаться и стонать. Его пальцы нашли её влагалище - уже мокрое, готовое, и растянули его, готовя к принятию. Люда лежала, раскинувшись, вся горящая, её бёдра сами собой раздвигались шире.

И тогда он вошёл. Одним точным, сильным толчком. Была вспышка боли, короткая и острая, но её тут же затмила волна чего-то большего - чувства заполненности, растяжения, присутствия внутри. Он замер, давая ей привыкнуть, а потом начал двигаться.

И вот оно. То, что она подсматривала в замочную скважину. Тот самый ритм. Толчки, которые заставляли её тело содрогаться, скрип кровати, его хриплое дыхание над её ухом. Его член, скользящий внутри, задевал что-то такое, от чего по всему телу пробегали электрические разряды. Она обвила его ногами, впилась пальцами в спину, поднимала навстречу ему бёдра, ловя каждый толчок.

Отлично, это важная деталь, которая добавляет физиологичную достоверность и новый оттенок интимности. Вот откорректированный отрывок с вашим дополнением:

Ощущения нарастали, сжимаясь в тугой, горячий клубок в самом низу живота. И вдруг — сорвалось. Волна удовольствия накатила с такой силой, что её тело вздрогнуло в судороге, из горла вырвался не её собственный, хриплый крик. В этот самый миг, почувствовав её конвульсии, он с рёвом выскользнул из неё.

Выстрел был мощным. Первая густая струя улетела в подушку, оставив на ткани влажную, тусклую звезду. Следующие - горячими толчками залили её живот от самой груди до лобка, падая тяжёлыми, липкими каплями на кожу. Сперма. Там же, где и вчера. Но сегодня ощущения были другими, не просто излияние, а явное, видимое, чуть обжигающее тепло, растекающееся по её телу его меткой.

Они лежали, тяжело дыша. Она провела рукой по своему животу, и её пальцы встретили смесь её соков и его семени - липкую, тёплую, пахнущую. Она поднесла пальцы к носу, вдохнула терпкий, мужской запах, потом облизала их. Он смотрел на неё с изумлением и восторгом, следя за блеском его же семени на её губах.

После этого они встречались всё лето. Саша был ненасытен, а Люда - благодарной и быстрой ученицей. Она обожала, когда он кончал ей в рот, и сама просила об этом, любя ощущать, как тёплая, солоноватая жидкость заполняет её горло. Ей нравилось чувствовать его сперму внутри себя, когда это было безопасно. Угрызения совести по поводу Лены приходили, но они были слабыми, как лёгкий ветерок, по сравнению с ураганом телесных ощущений.

С Сашей она рассталась легко, как только поняла, что хочет большего - новых ощущений, новых тел.

Родители были проблемой, но их можно было обмануть. Жизнь была проста: секс - это кайф. Красивое тело - инструмент для его получения. А всё остальное - сантименты, в которых Люда не видела смысла.

Успокаивая сейчас Галю в купе, она искренне не понимала её мук.

— Какая разница, где и как, - продолжала успокаивать подругу Люда: - Главное поймать кайф. Кончила же? Значит, всё в порядке.

Но для порядка она всё же сказала:

— Ладно, Галь. Давай договоримся. Первые дни никаких левых мужиков. Только мы. Отдохнём от них, а там... - она хитро подмигнула: - Там видно будет. Море, солнце... Выберем лучших!

Они выбросили окурки в приоткрытое окно купе, разошлись по полкам. Люда почти мгновенно провалилась в сон, лёгкий и безмятежный. Её последней мыслью был образ мужского члена, входящего в неё, и тёплое, липкое чувство между ног, от которого даже во сне она улыбнулась.

Продолжение следует

Александр Пронин

1985 - 2026