Крымские каникулы - Отшлифованная версия

Глава 5 + Эпилог

Вернувшись в Гурзуф, девочки стали собираться домой. Остаться дольше они не могли, так как заканчивались их каникулы, и близилось начало занятий в техникуме. Ребятам так не хотелось отпускать от себя девушек, что они решили отодвинуть отъезд хоть на один день. Раскошелившись, ребята купили через знакомых билеты на самолет, сделав возврат железнодорожных билетов. Но тут возникла другая проблема. Хозяйка дачи, зная день отъезда девушек, уже сдала их комнату. Тогда ребята пригласили девушек на один день в Симферополь.

Чемоданы, упакованные наспех, стояли в прихожей. В них беспорядочно свалили купальники, пахнущие солью и солнцем, смятые платья, тюбики от кремов. Никто не хотел этого делать. Оля, стоя на крыльце и глядя на море, чувствовала физическую боль под рёбрами — тоску и предчувствие конца. Это был не просто отъезд с курорта. Это был конец целой эпохи, того странного, грешного, невероятно насыщенного мира, в который она погрузилась всего две недели назад.

У калитки уже гудели моторы двух начищенных до блеска «Волг». Пахло бензином и горячим металлом. Водители, знакомые ребят, перебрасывались шутками, но в их глазах читалось усталое равнодушие - очередные курортные романы, очередные слёзы на вокзале. Обычное дело.

Дорога в Симферополь была пыткой. Жара, густая, как сироп, вливалась в открытые окна машины, неся с собой пыль с обочины. Пейзаж за окном менялся резко и неприветливо: вместо лазурного простора - выжженные солнцем коричневые холмы, редкие корявые деревья, чахлые подсолнухи, склонившие тяжёлые головы. В машине царило тяжёлое молчание. Оля сидела на заднем сиденье между Людой и Галей, но они словно онемели. Люда смотрела в своё окно, щёлкала зажигалкой, Галя что-то нервно поправляла в сумочке.

Квартира Сергея в Симферополе оказалась неожиданным убежищем. Панельная девятиэтажка на тихой улице, подъезд, пахнущий кошачьей мочой и хлоркой. Но за дверью - просторная трёхкомнатная квартира с прохладой, сохранившейся за ночь. Пахло старой мебелью, книгами и слабым, но стойким ароматом духов «Красная Москва» - мамиными.

— Родители до завтра на даче, - бросил Сергей, кидая связку ключей на трюмо: - Полная свобода.

Пока парни куда-то умчались «по неотложным делам» (всем было ясно — за алкоголем и едой для прощального ужина), девушки остались одни. Это молчаливое перемирие было наполнено странным смыслом. Они, не сговариваясь, потянулись в ванную. Душ в тот день был не просто гигиенической процедурой. Это был ритуал очищения и одновременно подготовки. Строгие, без обычного смеха и болтовни, они смывали с себя песок, соль, остатки солнцезащитного масла и, как им казалось, следы прошлых ночей. Вода была прохладной и жёсткой, не такой ласковой, как морская.

Затем началось священнодействие - подготовка к вечеру. Они распаковали свои чемоданы, достали заветные свёртки с «вечерними нарядами», припасёнными как раз для такого случая. Это был их боевой раскрас, их последний и самый сильный козырь. В молчании, сосредоточенно, они наносили макияж: Галя - яркий, почти агрессивный, с подведёнными углем глазами и алыми губами; Люда - с налётом хитрой игривости, с зелёными тенями, повторяющими цвет её платья; Оля - почти минималистичный, лишь подчеркнувший её огромные глаза и бледность губ. Они делали укладки, спорили шепотом о том, какие колготки надеть, какое бельё будет уместнее. Этот процесс приобрёл в тот день почти мистическое значение. Они облачались не в платья, а в доспехи для последней битвы, в костюмы для финального, самого откровенного спектакля.

Когда ребята вернулись, нагруженные сумками и кульками, и вошли в гостиную, они замерли на пороге, словно получили удар в солнечное сплетение. Слова застряли у них в горле. Девушки преобразились до неузнаваемости. Из загорелых, простоволосых «русалок» они превратились в существ из другого, городского, холодного и блестящего мира.

Галя была воплощением роковой женщины. Чёрная шёлковая блузка с глубоким, почти до солнечного сплетения V-образным вырезом. Ткань была настолько тонкой, что угадывались очертания лифчика, но главное - она не скрывала, а подчёркивала. При каждом её движении, при каждом вздохе из выреза буквально вываливалась пышная, мраморно-белая грудь, колеблясь упругой, тяжёлой волной. Узкая, как оболочка, чёрная юбка-мини обтягивала её бёдра и заканчивалась так высоко, что, когда она повернулась к дверям, все увидели узкую полоску чёрных кружевных трусиков. Ажурные колготки телесного цвета делали её длинные, бесконечные ноги идеально гладкими, лишёнными малейшего изъяна. И венчали этот образ чёрные лаковые туфли на тончайшей, как шило, шпильке. Она стояла, положив руку на бедро, и смотрела на них с вызывающей, полупрезрительной улыбкой.

Люда выбрала тактику провокации и игры. Её платье было сделано из зелёного трикотажа, цвета морской волны в тени утёса. Оно было настолько облегающим, что казалось вторым слоем кожи, нанесённым аэрографом. Оно подчёркивало всё: высокий, упругий бюст, узкую, хрупкую талию, мягкий изгиб живота, мощные, округлые бёдра. Платье едва прикрывало ягодицы, а спина была практически открыта. На ногах - почти невидимые колготки-лукра с едва уловимым сизым отливом, придававшие коже вид полированного фарфора, и серые замшевые туфли на устойчивом, но от этого не менее соблазнительном каблуке. В её глазах плескался знакомый, лукавый огонёк.

И Оля. У неё не было таких откровенных, взрослых нарядов. Но то, что она надела, произвело, возможно, самый сильный эффект. Белоснежная блузка из гипюра и шифона, с жабо на груди и пышными, собранными на манжете рукавами. Она придавала ей вид невинной гимназистки из старинной гимназии.. Белая юбка-гофре до колен казалась воплощением скромности, но когда она сделала шаг, ткань взметнулась, открыв на мгновение верхнюю часть бёдер в тончайших, как паутина, телесных колготках. Её светлые, почти белые волосы были убраны в строгую, но изысканно небрежную причёску, несколько прядей выбивались на щёки. А на ногах - простые белые босоножки на низком каблуке. Контраст между этой девственной, снежной белизной и её глубоким, почти шоколадным загаром рук, лица и ног был ослепительным, шокирующим. Она была похожа на ангела, только что упавшего в грешный мир и уже успевшего в нём испачкаться.

Девушки думали, что ребята пригласят их в ресторан, поэтому так принарядились. Парни в своих выгоревших на солнце джинсах, мятых хлопковых рубашках и потёртых кедах почувствовали себя рядом с ними грязными, нескладными мальчишками. Идея, которую они обсуждали в машине, - вести их в лучший ресторан города - умерла, не родившись. Риск был слишком велик. Риск того, что на них, таких, будут смотреть другие мужчины, залипать, свистеть, приставать. Риск драк, скандалов, милиции. Их сокровище, их последняя, самая яркая добыча этого лета была слишком ценна, чтобы выносить его на всеобщее обозрение в последнюю ночь. Им нужно было затвориться, спрятаться от всего мира. Решение пришло мгновенно, и было единогласным: пир будет здесь, в этой квартире, в этом их последнем убежище.

Они накрывали стол, из сумок на стол полетели свёртки: большой кусок жареной свинины с хрустящей, пузырящейся шкуркой, пахнущий чесноком, целая копчёная курица с золотистой кожей, миска тушёного картофеля, щедро посыпанного укропом, салат из резаных помидоров и огурцов, от которых пахло настоящим, жарким летом. Сергей с торжествующим видом поставил на середину небольшую хрустальную розетку и выложил в неё чёрную, блестящую, как нефть, икру.

— По блату, для красавиц! - бросил он. Затем на стол легли гроздья синего винограда, несколько груш, бархатистые персики и половинка сладкой, треснувшей от спелости дыни, от которой сразу поплыл тяжёлый, медовый аромат. И центр всей композиции, главные «гости» вечера - пять бутылок крымского игристого, «Советское шампанское», и три бутылки молдавского коньяка, «для сугреву и храбрости», как пояснил Женя.

Первый тост был немым - просто подняли бокалы и выпили за то, что собрались все вместе. Второй - за Крым и море. Третий - за удачное знакомство. К четвёртому тосту все уже ели с какой-то жадной, неистовой энергией, запивая еду алкоголем, пытаясь заглушить им нарастающую неловкость и тяжесть предстоящего прощания. Потом еду быстренько сгрёбли и унесли на кухню, освободив стол для главного - фруктов, сигарет и бесконечных бутылок.

И вот тогда напряжение, витавшее в воздухе с самого утра, сконцентрировалось, сгустилось в тихом пространстве между Максимом и Олей. Они сидели за большим столом почти напротив друг друга, но между ними была пропасть. Оля чувствовала на себе его взгляд - тяжёлый, пристальный, полный немого обвинения, нерастраченной злости и всё ещё живой, тлеющей ревности. Она отвечала ему холодным, отстранённым, почти стеклянным взглядом, за которым бушевала целая буря из обиды, боли и странного желания заставить его страдать ещё больше. Они оба понимали, что сегодня ночью что-то должно разрешиться, закончиться или, наоборот, взорваться. И оба этого страшились.

— Все, хватит киснуть! - Голос Гали, звонкий, властный и абсолютно трезвый, разрезал тягостную паузу, как нож масло: - Последний вечер, чёрт побери! Пора оживляться! Давайте танцевать!

— И раздеваться! - как точное, выверенное эхо, добавила Люда, и в её зелёных глазах вспыхнул знакомый, веселый и абсолютно безжалостный огонёк. Это был их старый, проверенный приём. И он сработал безотказно.

Парни переглянулись. Медленные, понимающие ухмылки поползли по их лицам. Это был язык, на котором они все отлично говорили последние две недели. Язык тела, желания и немедленного удовлетворения. Без лишних слов, с почти синхронными движениями, они стали подниматься со стульев и скидывать с себя одежду. Джинсы упали на пол с глухим стуком тяжёлых пряжек, рубашки полетели на спинки стульев и на ковёр. Через минуту они стояли перед девушками - трое загорелых, мускулистых, совершенно голых самцов. Их тела, отшлифованные солнцем, морем и физической работой спасателей, были прекрасны в своей простой, животной, не скрывающей ничего силе. Кожа на груди и плечах была тёмно-бронзовой, на бёдрах и ягодицах - светлее. Мускулы играли под кожей при каждом движении. А между мощных бёдер покачивались их члены - пока ещё мягкие, беззащитные, но уже обещающие скорое пробуждение.

Они стояли и ждали, с лёгкими, вызывающими улыбками. Ждали, что девушки последуют их примеру, что начнётся привычный, весёлый хаос раздевания. Но Люда и Галя лишь переглянулись и рассмеялись - звонко, дерзко, с оттенком превосходства. Они сделали несколько театральных, преувеличенных движений, будто начиная стриптиз, но на самом деле лишь поправили причёски или сдвинули бретельку. Это была ловушка, и парни попались в неё с потрясающей, почти трогательной наивностью. Теперь картина в гостиной была сюрреалистичной и невероятно возбуждающей: три роскошные, одетые с иголочки, пахнущие дорогими духами женщины и три обнажённых, начинающих постепенно возбуждаться от этого контраста мужчины. Власть, инициатива в эту секунду бесповоротно и полностью перешли к ним.

— Вот теперь можно танцевать! - провозгласила Люда, наклоняясь к магнитофону. Кнопка щёлкнула, и из динамиков полился медленный, чувственный, немного меланхоличный блюз. Саундтрек к последнему акту.

Женя, совсем не смущаясь своей полной наготы, с достоинством гладиатора вышел на «арену». Он подошёл к Оле, которая сидела, пряча дрожь в руках, и без лишних слов обнял её за талию, притянул к себе. Его горячая, абсолютно голая кожа прижалась к тонкой ткани её гипюровой блузки. Она почувствовала жар его груди, твёрдость мышц живота, а затем - как его член, сначала тёплый и мягкий, упирается ей в низ живота, и как под воздействием этой близости, этого контраста шёлка и голой кожи, он начал быстро наполняться силой, становясь твёрдым, тяжёлым, живым. Он прижимался к ней через юбку, и она вздрогнула всем телом, чувствуя, как её собственное тело откликается на этот вызов мгновенной, стыдной влажностью между ног.

Она перевела взгляд, ища спасения или просто понимания. Максим уже танцевал с Людой. Та прижалась к нему всем телом, её зелёное трико платья шуршало о его голую кожу. Их поцелуй был не просто поцелуем - это было сражение губ, языков, зубов. Звук был влажным, громким, неприличным. И пока они целовались, рука Люды скользнула между их тел, нашла его уже стоящий колом, напряжённый член и обхватила его, начала медленно, с чувством дрочить, ощущая каждую пульсацию. Потом Люда, не прерывая поцелуя, стала опускаться по его телу, как по шесту. Её платье задралось, открывая взглядам белоснежные, кружевные трусики, туго обтягивающие её полные ягодицы. Она опустилась на колени, и её алые губы обхватили его член. Оля увидела, как слаженно, профессионально работают её скулы, как её голова ритмично двигается вперед-назад, как щёки втягиваются. Максим закинул голову, его руки впились в её пепельные волосы.

Справа происходило почти то же самое. Галя, уже стоя на коленях перед Сергеем, лаская его соски кончиком языка, сначала рукой, а затем и ртом, взяла его большой, толстый, уже набухший член. Она заглатывала его почти целиком, её мастерству могла бы позавидовать любая куртизанка.

Оля поняла, что это - вызов, брошенный лично ей. И она, стиснув зубы, приняла его. Она медленно, не отрывая взгляда от Жени, опустилась перед ним на колени. Её белая юбка мягко распласталась на ковре, как лепестки цветка. Его член был прямо перед её лицом - внушительный, с толстым, извилистым стволом, с крупной, тёмно-багровой, напряжённой головкой, на кончике которой уже выступила и повисла, переливаясь в свете лампы, прозрачная, густая, блестящая капля. Она не стала медлить. Она коснулась этой капли кончиком языка, слизала её. Вкус был специфическим, солоновато-сладким, чисто мужским. Потом она обхватила его губами. Женя резко, с присвистом вдохнул, его руки опустились на её голову, но не давили, а просто лежали там, дрожа. Она уже неплохо научилась, инстинктивно копируя то, что много раз видела у подруг: работала языком по чувствительной уздечке, обсасывала головку, затем, преодолевая рвотный рефлекс и чувство невероятной интимности происходящего, пыталась принять его глубже. Звуки наполняли комнату - тихое чавканье, мокрые хлюпающие звуки, его прерывистое, сбивающееся дыхание над её головой.

И он не выдержал первым. Его тело напряглось в дуге, он хрипло, почти беззвучно прошептал её имя, и горячая, очень густая и обильная сперма хлынула ей в горло неожиданно резко и мощно. Оля подавилась, часть семени вытекла у неё из уголков рта, белыми, липкими каплями упав на белоснежную ткань её юбки. Она сглотнула, чувствуя, как эта тёплая, вязкая жидкость стекает по пищеводу, оставляя странное послевкусие. Она язычком облизнула свои губы, и подняла на Женю глаза. В его взгляде было дикое восхищение и благодарность.

Рядом Сергей, сдавленно застонав, двумя-тремя мощными толчками бёдер заполнил рот Гали. Та, не проронив ни капли, с торжествующим, победным видом проглотила и демонстративно показала ему чистый, розовый язык.

Максим, всё это время искоса наблюдавший за Олей, ощутил свой прилив и, с диким, срывающимся криком, кончил прямо в лицо Люды. Первая струя, густая и молочно-белая, попала ей на скулу и веко, залепив ресницы. Вторая - в волосы, у виска. Люда, не смущаясь, даже не вытираясь сразу, слизала остатки с его ещё пульсирующей головки, а потом пальцем собрала сперму со своего лица и медленно, с явным наслаждением, облизала палец.

Парни, опустошённые, но одновременно находящиеся на пике возбуждения от такой капитуляции, отпили большими глотками коньяка, чтобы «подзарядиться». Девушки, с липкими, испачканными, сияющими губами, с торжеством потянулись к ледяному шампанскому. Их тела были возбуждены до предела: влагалища были мокрыми, соски твердели, упираясь в ткань лифчиков, по коже бежали мурашки. Они победили в первом раунде. Но игра только начиналась.

— А теперь, - объявила Люда, вставая и стряхивая с волос засохшие капли, - стриптиз! Не зря же мы так долго наряжались!

Она вышла на середину комнаты, в самый центр ковра. Музыка сменилась на что-то более ритмичное, с томным, пульсирующим битом. Её танец был не просто раздеванием. Это была целая история соблазна, разыгранная в мимике, взглядах и движениях. Каждое её действие было намёком, обещанием, которое она не спешила выполнять. Она начала с обуви, но не сняла её, а лишь поправила ремешок на лодыжке, проведя рукой по икре до самого колена. Потом, повернувшись к ним спиной, медленно, словно испытывая невероятное удовольствие от самого процесса, стала стягивать с себя колготки. Каждый сантиметр обнажающейся кожи был триумфом. Её ягодицы, затянутые в тонкие белые трусики, покачивались в такт музыке, описывая восьмёрки. Колготки упали на пол бесформенной шелковистой кучкой. Затем, всё ещё спиной, она сбросила платье через головы, осталась в одних трусиках и туфлях. И тут она начала ласкать себя. Её руки скользили по плоскому животу, сжимали груди через тонкую ткань лифчика, потом опускались ниже, и пальцы нашли выпуклость клитора через шелк трусиков, начали тереть её, нажимать. Она закатывала глаза, издавала тихие, прерывистые стоны, полностью контролируя и свою реакцию, и реакцию зрителей. Парни сидели, заворожённые, их рты были приоткрыты, члены снова подрагивали, наполняясь кровью, вставая. Наконец, с последним, страстным движением, она скинула трусики, сделала лёгкий пируэт, полностью обнажённая, и, гордо, как королева, прошествовала к столу, налила себе бокал шампанского и выпила его залпом.

Следующая! - бросила она вызов, и её взгляд упал на Галю.

Галя вышла без тени смущения или игры. Её стриптиз был другим - не танец-история, а демонстрация товара высшего качества. Она смотрела прямо на парней, выдерживая их взгляды, пока снимала туфли. Каждый её жест был отточенным и уверенным. Потом, медленно сгибаясь в талии, демонстрируя идеальную линию спины, она стянула ажурные колготки, обнажив длинные, безупречные, загорелые ноги. Снова надела туфли, сразу став выше на десять сантиметров. Юбку она скинула одним резким, почти небрежным движением, открыв чёрные кружевные трусики, которые скрывали так мало, что были почти формальностью. Блузку она расстегивала медленно, кокетливо прикрывая грудь полами, а потом сбросила её, и её огромные, тяжёлые, белоснежные груди с крупными тёмно-коричневыми ареолами и выступающими сосками выпрыгнули наружу, заколебавшись соблазнительно. Аплодисменты были оглушительными. Она стояла перед ними несколько секунд, позволяя им насладиться видом, как скульптуре, а затем, нагнувшись, сняла трусики. Её лобок был аккуратно подстрижен, почти голый. Она осталась в одних чёрных туфлях на шпильке - воплощение роскошной, дорогой, уверенной в своей неотразимости женщины, которая знает себе цену.

Все взгляды теперь, естественно, были прикованы к Оле. В её глазах не было страха, только холодный, ясный вызов и какая-то новая, обретённая здесь, в этом котле страстей, уверенность. Она встала и вышла в центр. Музыка сменилась на что-то более простое, чувственное, с плавным ритмом. Сначала её движения были скованными, она явно не попадала в такт, чувствовала себя не в своей тарелке. Но потом она закрыла глаза, перестала думать о том, как она выглядит, и просто почувствовала музыку всем телом. И пошла волна. Она повторила, с некоторыми вариациями, движения Люды: сначала сняла белые босоножки, затем, грациозно присев на корточки, стянула тончайшие колготки. Потом, кружась, словно в медленном вальсе, расстегнула и сбросила юбку-гофре. Осталась в своей полупрозрачной белой блузке и простых белых хлопковых трусиках. И вот здесь возникла небольшая, почти комичная проблема - застёжка на лифчике сзади никак не поддавалась. Она покрутилась, пытаясь её расстегнуть, делая смешные гримасы, и это естественное, чуть неуклюжее движение вызвало не похабный хохот, а улыбки, даже какие-то тёплые. Наконец, застёжка поддалась с характерным щелчком, лифчик упал на пол, и её маленькие, высоко посаженные, тугие груди с тёмно-розовыми, как бутоны, сосками предстали перед всеми. Дружные, искренние аплодисменты, даже одобрительный возглас Жени, заставили её смущённо, по-девичьи улыбнуться. Затем она, отвернувшись к парням спиной, вильнула бёдрами, и скинула трусики. Она стояла перед ними совершенно обнажённая, в одной лишь полураспахнутой белой блузке, её тело - худое, юное, с узкими бёдрами, плоским животом и той самой «янтарной» от загара кожей - сияло в свете лампы. Каждый изгиб был безупречен в своей естественности. Она была готова.

И это стало последней каплей, сорвавшей все тормоза. Сергей не выдержал. Он сорвался с места, как пружина, подхватил Олю на руки, она вскрикнула от неожиданности, и повалился с ней на широкий кожаный диван, стоявший у стены. Его член, твёрдый как камень, уже искал вход между её ног. Это было сигналом. Сигналом к всеобщему, финальному началу.

Женя опустился на колени перед Галей, всё ещё сидевшей в кресле, как на троне. Он почти благоговейно раздвинул её ноги, обнажив влажное, уже припухшее, тёмно-розовое влагалище, и без долгих прелюдий, с голодным стоном, погрузил в него лицо. Его язык работал яростно, умело, знающе.

Максим, видя, как Оля, его Оля, принимает в свои объятия Сергея, стиснул зубы до хруста. В его глазах вспыхнула дикая, чёрная ревность. Но его тело реагировало иначе - член стоял колом, пульсируя от желания. Он схватил ближайшее доступное тело, а это была Люда, прижал её к себе, стал целовать её шею, грудь, а потом, почти подняв на руки, поволок к тому же дивану. Он развернул её, грубо поставил на колени рядом с Олей и, направляя рукой, вошёл в неё сзади, одним мощным, глубоким толчком, от которого она взвыла не от боли, а от удовольствия.

Оля, лёжа под тяжёлым, потным телом Сергея, смотрела через его вздрагивающее, напряжённое плечо прямо в глаза Максиму. В её взгляде не было мольбы, не было любви, не было прощения. Было холодное, жестокое торжество и месть. Она видела, как его лицо искажается от смеси боли и удовольствия, когда он трахает Люду, и это зрелище, вместо того чтобы ранить её, подстёгивало, распаляло. Она обхватила Сергея ногами, впилась пятками в его упругие ягодицы и стала двигаться навстречу его яростным, неистовым толчкам с такой силой и незнакомой ей самой страстью, что это было похоже на танец двух зверей. Она хотела, чтобы Максим видел это. Видел, как она кончает с другим. Оргазм нахлынул на неё внезапно, сокрушительно - тело затряслось в немых, сильных конвульсиях, как раз в тот самый момент, когда Женя, сдавленно зарычав, выплеснул свою сперму. Но не внутрь нее. Чувствуя развязку, он по её едва уловимому жесту вытащил член, и горячие, густые струи выплеснулись на её низ живота, лобок и внутреннюю поверхность бёдер, заливая кожу липким, быстро остывающим, пахнущим теплом семенем.

Максим, увидев это, не смог сдержаться. С хриплым, срывающимся криком он кончил. Он тоже выдернул свой член и, развернувшись, обдал густой белой спермой спину и ягодицы Люды. Капли густо забрызгали её кожу, стекая белыми дорожками по позвоночнику в ложбинку между половинок зада.

Тем временем Женя, методично раскачивая на колёсиках кресло, в котором сидела, раскинув ноги на подлокотниках, Галя, довёл её до неистового, кричащего, сотрясающего всё тело оргазма. Чувствуя, что вот-вот кончит, он резко выдернул свой блестящий от её соков член, привстал, и первая густая струя горячей спермы ударила Гале прямо в низ живота, на аккуратный тёмный треугольник лобка, смазывая волоски белой липкой массой. Вторая и третья пульсации легли выше, растеклись по её плоскому животу тёплыми, быстро остывающими лужами. Женя, стеная, выжимал из себя остатки, и последние капли упали ей на внутреннюю поверхность бёдер, смешиваясь с её собственной влагой.

Тишина после кульминации Жени длилась всего несколько ударов сердца. Воздух в комнате, густой от запахов спермы, пота, женских соков и дорогого табака, не остыл — он застыл, насыщенный новой, более острой энергией. Это была энергия последнего шанса. Энергия «больше никогда».

Галя, сидя в кресле, залитая его семенем, не стала стирать его. Наоборот. Она медленно провела ладонью от лобка вверх, к пупку, растягивая белую, липкую массу по своей коже тонкой, блестящей плёнкой. Потом поднесла ладонь к лицу. Её ноздри дрогнули, втягивая резкий, животный аромат. И тогда она, не сводя с Жени тёмных, горящих глаз, облизала ладонь. Медленно, как котёнок слизывает сливки, захватывая языком каждую каплю. Её язык был розовым и проворным. Она облизывала промежутки между пальцев, потом взяла указательный палец в рот целиком, посасывая его с таким видом, будто это был самый изысканный леденец. Женя, наблюдавший за этим, стоял как вкопанный. Его член, ещё влажный и мягкий, дёрнулся и начал с пугающей скоростью наливаться новой силой.

Этот жест был понят всеми без слов. Это был не жест усталости. Это был жест вызова. Приглашения ко второму раунду. К третьему. К тому, чтобы продолжать, пока есть силы и пока не рассвело.

Люда, лежавшая на диване рядом с Олей, отозвалась первой. Она не стала вставать. Она перекатилась на спину, согнула ноги в коленях и развела их так широко, как только могла, упершись ступнями в край дивана. Всё её влажное, слегка припухшее от недавнего акта влагалище было выставлено напоказ. Свет лампы выхватывал тёмно-розовые, блестящие губы, тремящие от её учащённого дыхания. Она положила одну руку себе на грудь, сжимая сосок, а пальцы другой руки тут же нашли клитор и начали тереть его быстрыми, точными кругами. Она закинула голову и застонала - громко, театрально, но в этом стоне не было фальши. Была только плоть, требующая внимания. Её зелёные глаза, полуприкрытые, смотрели на Сергея, который уже поднимался с пола.

Женя понял её без слов. Он подошёл к дивану, но не к Люде. Он встал над ней, его огромный, уже снова наполовину возбуждённый член оказался в сантиметрах от её лица. Люда, не открывая глаз, потянулась к нему рукой, обхватила, стала дрочить, её движения были ленивыми, но опытными. А сама она продолжала тереть себя пальцами, её бёдра начали мелко подрагивать.

И тут в движение пришла Оля. Она сидела на краю того же дивана, и её взгляд метнулся от Максима, который стоял в центре комнаты, к Люде, к Сергею, к Гале с Женей. В ней боролись последние остатки стыда, усталость и это новое, всепоглощающее чувство - «последний раз». И «последний раз» победило всё. Она сползла на колени на ковёр. Не для того чтобы уйти. Для того чтобы приблизиться.

Её движение привлекло внимание Максима. Они снова смотрели друг на друга через всю комнату. И в этот раз в его взгляде не было ни злобы, ни обиды. Была только голая, простая, узнаваемая жажда. Та самая, что была в первую ночь на даче. Жажда её тела.

Оля первой опустила глаза. Её взгляд упал на его член. Он висел ещё мягко, но под её пристальным взглядом начал оживать, медленно поднимаясь. Она потянулась к нему рукой. Её пальцы, холодные от шампанского, обхватили его у основания. Он вздрогнул. Она почувствовала, как под её ладонью кожа натягивается, как наполняются кровью толстые вены. Она наклонилась и, не отрывая от него взгляда, коснулась головки губами. Просто прикоснулась. Потом провела кончиком языка по щели, собрала крошечную, солоноватую каплю. И только потом взяла его в рот.

Максим ахнул. Его руки опустились на её голову, но не давили, а просто легли тяжёлыми, тёплыми ладонями на её волосы. Она работала ртом медленно, сосредоточенно, как будто заучивая на вкус каждую складочку, каждую пульсацию. Она заглатывала глубже, давилась, откашливалась и снова брала, её щёки втягивались, издавая тихие, мокрые звуки.

Это стало сигналом к всеобщему возобновлению. Комната ожила.

Люда, не выпуская член Жени из руки, потянула его к себе. Её зелёные глаза в полумраке горели тёмным, мокрым огнём.

— Не так! - прошептала она хрипло, её голос был низким и густым от желания: - Сзади. В попу.

Женя, услышав это, резко выдохнул. Его член в её руке дёрнулся, став ещё твёрже. Он не стал ничего говорить. Он грубо, почти подняв её, развернул, поставил на колени на край дивана. Её ягодицы, круглые, упругие, с ямочками по бокам, упруго выпирали перед ним, освещённые боковым светом торшера. Между ними тёмной, влажной щелью виднелось её вагинальное отверстие, а чуть ниже – ещё туго сжатое, маленькое розовое колечко ануса.

Женя пригнулся. Он плюнул себе в ладонь, смазал свой толстый, налитый кровью член густой слюной, а потом большим пальцем этой же ладони грубо нанёс слюню прямо на её анальное отверстие, с силой втирая её в тугую мышцу. Люда вздрогнула и прошипела: - Да... вот так...

Он приставил головку члена к самому центру этого тугого колечка. Уперся. Надавил. Люда замерла, её спина выгнулась дугой. Было туго, невероятно туго. Женя, стиснув зубы, надавил сильнее, упираясь руками в её ягодицы, раздвигая их. Мышца поддавалась миллиметр за миллиметром, сжимаясь судорожно, но неумолимо пропуская его внутрь. Люда издала долгий, сдавленный стон - не от боли, а от невыносимой, растягивающей полноты.

И вот головка прошла самое узкое место. Женя замер на секунду, давая ей привыкнуть, чувствуя, как её прямая кишка обжимает его невероятно плотно, горячо, пульсирующе. Потом он двинулся дальше, медленно вгоняя в неё весь свой член, пока его лобок не прижался к её ягодицам. Они оба замерли, тяжело дыша.

— Двигай... - выдохнула Люда, её голос дрожал: - Чёрт, двигай же!

Женя послушался. Он вытащил член почти полностью, оставив только кончик, и снова вошёл. Уже легче. В третий раз - почти свободно. И тогда он сорвался. Он начал трахать её в задницу с яростью и силой, от которой диван заскрипел и пополз по полу. Каждый его удар вгонял её вперёд, её груди колыхались в такт, а соски тёрлись о грубую ткань дивана. Звук был другим - не таким мокрым, как при вагинальном сексе, а более глухим, плотным, сопровождаемым хлюпанием смазки и её сдавленными криками.

— Да... да! Вот так! Сильнее! - выкрикивала Люда, её пальцы впились в обивку дивана, рвя её. Она откинула голову, её волосы прилипли ко лбу и шее: - О, боже, как глубоко!

Женя не торопился. Он чувствовал, как сгусток огня в паху клокочет, готовый вот-вот прорваться. Но мысль о том, что это последняя ночь, что нужно выжать из неё всё, заставляла его сжимать зубы и держаться. Он менял ритм, замедлялся, когда чувствовал приближение края. Он одной рукой продолжал держать её за бедро, а другой дотянулся спереди, его пальцы нашли её клитор, влажный и разбухший даже от анального секса, и начали тереть его быстрыми, точными кругами, доводя её до исступления, но сам оставаясь на грани.

Люда забилась в истерике от двойной стимуляции. Её тело сотрясали судороги, она уже не могла кричать, только хрипела, её анус судорожно сжимался вокруг его члена, выжимая из него предсеменную жидкость. И вот её оргазм накрыл её с новой силой - она залпом проглотила воздух, её ноги задрожали, а внутренние мышцы так сильно сжали его член, что у Жени потемнело в глазах. Он едва удержался.

Он вытащил член из её спазмирующей задницы с громким, мокрым звуком. Люда ахнула от неожиданности и пустоты, её тело обмякло на диване. Женя стоял на коленях, его член, багровый, лоснящийся от смазки и её соков, яростно пульсировал, требуя разрядки, но он сжимал его у основания, дышал через силу, отгоняя накатившую волну. Капли пота стекали с его подбородка на её спину.

Он перевернул её на спину. Люда лежала с закрытыми глазами, вся в поту, её лицо было искажено гримасой недавнего наслаждения. Женя навис над ней, его член угрожающе висел над её животом. Она потянулась ртом к его головке.

— Нет ещё, - прохрипел он больше себе, чем ей: - Ещё не время.

Он опустился, приник губами к её груди, стал сосать сосок, а его рука снова полезла между её ног, пальцы вошли в её влагалище, которое было разом и размягчено после оргазма, и жарко от возбуждения. Он смотрел поверх её тела на остальных, на Сергея, склонившегося над Галей, на Олю, стоящую на коленях перед Максимом. Оргия была в самом разгаре, и он не собирался выбывать из игры так рано. Его заряд, мучительный и сладкий, был сохранён для продолжения этого бесконечного, прощального пира.

Сергей, не в силах больше сдерживаться, вытащил свою руку из промежности Гали и сам сел в кресло. Он посадил Галю к себе на колени лицом к себе. Её широкие, мясистые ягодицы легли на его бёдра. Он направил свой член, и Галя, помогая себе рукой, медленно опустилась на него, приняв всю его длину внутрь себя. Она села, откинув голову, её огромные груди колыхнулись перед его лицом. Сергей впился в одну губами, сосал, кусал сосок, а его руки сжали её бока. Но Галя не была пассивной. Она начала двигаться. Сначала медленно, поднимаясь почти до головки и снова опускаясь. Потом быстрее. Она сидела на нём, как наездница, её тело работало с отточенной грацией, мышцы бёдер и ягодиц напрягались и расслаблялись в чётком ритме. Она смотрела на него сверху вниз, её губы были полуоткрыты, дыхание сбивалось. Сергей лишь стонал, его руки скользили по её спине, впивались в её ягодицы, помогая ей.

Максим, не выдержав, вытащил свой член изо рта Оли. Он был твёрд, как сталь, и влажен от её слюны. Он поднял её с колен, прижал к себе и потащил к стене, подальше от дивана. Он прижал её спиной к прохладным обоям, его тело придавило её. Его рот нашёл её губы в жёстком, почти злом поцелуе. Его язык ворвался в её рот. Его руки рванули в стороны полураспахнутую белую блузку, порвав тонкую ткань. Его пальцы сжали её маленькие груди, больно, так что она вскрикнула ему в рот. Потом одна рука рванула вниз, просунулась между её ног. Два пальца грубо и резко вошли в неё. Оля взвыла, её ноги подкосились, но он держал её. Он двигал пальцами внутри неё, находил ту самую точку, тер её, а большим пальцем давил на клитор. Оргазм накатил на неё стремительно, несправедливо быстро, вырвав из горла короткий, сдавленный вопль. Её тело затряслось, обливая его пальцы новой волной влаги. Но он не остановился.

Как только её судороги чуть утихли, он развернул её лицом к стене.

— Руки на стену, – прохрипел он. Она, ещё не придя в себя, послушно уперлась ладонями в обои. Он пригнулся, раздвинул её ноги шире, и его член, мокрый и готовый, упёрся в её вход. Он не стал входить медленно. Он вошёл одним долгим, мощным толчком, заполнив её до предела, выжав из неё новый стон - уже не от удовольствия, а от этой внезапной, всепоглощающей полноты. И начал.

Его ритм был неистовым. Он трахал её у стены, как будто хотел проломить её насквозь. Его бёдра хлопали о её ягодицы с силой, от которой по стене слетали картины в рамках. Оля не могла издавать связных звуков, только отрывистые выдохи в такт его ударам.

И в этот момент её взгляд, затуманенный наслаждением, упал на диван. Она увидела, как Женя, с силой вытащив свой блестящий член из сжатого ануса Люды, переворачивает её. Картина этой грубой, интимной покорности ударила в Олю с новой силой. Что-то ёкнуло глубоко внутри, ниже живота – не страх, а острое, щемящее любопытство и... зависть.

Максим, следивший за её взглядом, почувствовал, как её тело на мгновение замерло, а затем ответило новой, судорожной волной сжатия. Он понял. Последняя ночь. Увиденное. Желание попробовать всё.

Он замедлил свой яростный ритм, почти остановился, глубоко войдя в неё. Его губы прижались к её уху, голос был низким, хриплым от напряжения:

— Видела? - Он кивком указал в сторону дивана: - Хочешь так же? Хочешь, чтобы я взял тебя там?

Оля, захлёбываясь дыханием, не ответила словами. Но её ягодицы непроизвольно сжались, а затем, будто против её воли, слегка подались назад, навстречу его члену, всё ещё находившемуся в её влагалище. Это был ответ. Чёткий и недвусмысленный.

Максим медленно вытащил член. Он был мокрым от её соков. Он развернул её от стены, поставил на колени на ковёр, лицом к центру комнаты, где продолжалась вакханалия. Его ладонь легла на её поясницу, пригибая её, заставляя выгнуть спину и высоко поднять таз. Её круглые, бледные ягодицы, уже покрасневшие от его шлепков, были полностью открыты ему.

Он присел на корточки позади неё. Его пальцы осторожно, но уверенно раздвинули её ягодицы. Он смотрел на эту нетронутую, розовую, тугую розетку, такую нежную и такую запретную. Воздух в комнате казался ему густым, как сироп. Внезапно его взгляд упал на журнальный столик, заваленный бутылками, пепельницами и прочим хламом. Там, среди окурков и монеток, валялся тюбик с кремом для рук - чей-то, мамин, скорее всего, забытый. Он потянулся, схватил его. Крем был почти пуст, но на донышке ещё оставалось немного густой, прохладной белой массы. Он с силой выдавил её себе на пальцы.

— Расслабься! - прошептал он, и его голос дрогнул. Холодная, скользкая субстанция коснулась её ануса. Оля вздрогнула от неожиданности. Его пальцы, густо смазанные кремом, начали осторожно, но настойчиво втирать его в тугую мышцу, массируя, растягивая, готовя её. Холодок сменился странным, искусственным теплом. Палец слегка проник внутрь, всего на сантиметр, крутясь. Оля издала тихий, похожий на писк звук, её спина выгнулась ещё сильнее. Но это не был звук боли - скорее, шока от этой новой, скользкой, интимной ласки.

Смазав её анус, он нанёс оставшийся крем на свой член, густо обмазав его от основания до головки. Потом он снова приставил головку к её подготовленному, блестящему теперь отверстию. Давление всё ещё было сильным, но уже не таким невозможным. Он упёрся и начал медленно, но неумолимо давить, чувствуя, как смазанная, эластичная мышца поддаётся, растягивается, обволакивая головку. Оля застонала, но это был уже другой стон - в нём было меньше паники, больше ожидания.

Вдруг сопротивление окончательно ослабло. Головка плавно провалилась внутрь с тихим, влажным звуком. Они оба замерли. Боль была, но она была приглушённой, тупой, отодвинутой на второй план скользкой прохладой крема и этим всепоглощающим чувством проникновения. Он был внутри. В том самом, тайном месте. Теперь уже навсегда изменённом.

Максим застонал, его лоб упал ей на спину. Ощущение было сокрушительным — невероятно тугое, но теперь скользкое, обжигающе горячее кольцо, сжимавшее его член. Он не двигался, давая ей привыкнуть, чувствуя, как её внутренности судорожно пульсируют вокруг него в такт её учащённому дыханию.

Оля, уткнувшись лицом в ковёр, кивнула. Боль отступала, растворяясь в странном, давящем, невероятно новом чувстве заполненности. Крем делал движения возможными, превращая боль в интенсивное, почти болезненное трение.

И тогда он начал двигаться. Очень медленно сначала, выходя почти полностью и снова погружаясь в эту невероятную, скользкую тесноту. Каждое движение было теперь плавным, но оттого не менее мощным. Для него - это наслаждение невероятной плотностью и бархатистой глубиной. Для неё - это открытие новых, шокирующих граней собственного тела. Он ускорился. Ритм стал увереннее, глубже. Его руки схватили её за бёдра, пальцы впились в плоть. Теперь он трахал её в задницу с методичной, сокрушительной силой. Звук был другим — не сухим и болезненным, а влажным, глухим, отчётливым шлепком смазанной кожи.

Оля уже не хрипела. Она стонала - низко, протяжно, удивлённо. Её сознание плыло, разрываемое между стыдом и восторгом, между болью и нарастающей, чудовищной волной удовольствия, которая поднималась из самой глубины этого вторжения. Она видела мелькающие тела, и это зрелище лишь подтверждало: она теперь одна из них. Познавшая всё.

Максим чувствовал, как его собственный оргазм начинает неумолимо подниматься. Но он снова заставил себя замедлиться. Он не хотел, чтобы это кончилось. С хриплым стоном он вытащил из неё свой мокрый, блестящий кремом и её соками член, перевернул её на спину и, глядя в её заплаканные, сияющие глаза, снова вошёл в её влагалище - привычное, горячее, принимающее. Это было облегчением и новой пыткой. Он двигался в ней, целуя её в слёзы, в губы, а его рука снова опустилась между их тел, его пальцы, ещё липкие от крема, нашли её разгорячённый клитор. Теперь она получала всё сразу: знакомое вагинальное трение, странную, пульсирующую память в заднем проходе и точную, скользкую стимуляцию самой чувствительной точки.

В последний миг, когда волна её наслаждения ещё сотрясала её, он резким, уверенным движением вытащил свой мокрый от её соков член и, не дав ей опомниться, грубо развернул её на живот. Его руки снова раздвинули её ягодицы, обнажив розовое, уже приоткрытое и блестящее от крема и предыдущего проникновения отверстие. Оля, ещё не выйдя из конвульсий первого оргазма, только слабо застонала, когда он снова приставил к нему головку своего члена.

— Последний раз, - хрипло прошептал он ей в ухо, и в его голосе была и нежность, и что то отчаянное: - Прими всё!

И он вошёл. Уже легче, чем в первый раз, но всё так же туго, так же невероятно. Он вошёл на всю длину, почувствовав, как её прямая кишка, уже знакомая, но всё ещё невероятно тугая, обжимает его. И тогда, не начиная долгого движения, он позволил себе сорваться.

С рычанием, в единственном, мощнейшем толчке, он вогнал себя в неё до самого основания и замер. Его тело выгнулось в дугу, мускулы спины и ягодиц застыли в судороге. Первая горячая, густая струя спермы выстрелила глубоко в её кишечник, обжигая изнутри. Вторая, третья — он кончал долго и обильно, как будто выплёскивал в эту тесную, запретную глубину не просто семя, а всю накопившуюся за эти две недели страсть, ревность, нежность и боль расставания.

Оля чувствовала это заполнение - странное, интимное до боли, шокирующе тёплое. Её собственный, уже начавший стихать оргазм, получил новую, неожиданную подпитку и взметнулся с новой силой, смешивая вагинальные спазмы с ощущением жгучей полноты в заднем проходе. Она плакала, её слёзы капали на ковёр, а тело безвольно трепетало под ним.

Когда он, наконец, опустошённый, выскользнул из неё, из её ануса тут же вытекла густая белая жидкость, смешанная с кремом, растекшись по внутренней стороне её бёдер. Они рухнули на ковёр, сплетённые, он сзади прижимал её к себе, его сперма, вытекающая из неё, пачкала его живот.

А вокруг них оргия, подстёгнутая их финальным, таким откровенным актом, выходила на новый, ещё более неистовый виток. Запах крема для рук, резкий и аптечный, смешался с густыми, тяжёлыми ароматами секса, спермы и бесконечной, прощальной ночи, которая, все знали, уже никогда не повторится.

Сергей трахал Галю в миссионерской позе, её ноги были высоко закинуты на его плечи. Но когда рядом раздался сдавленный, разбитый крик Оли и влажный звук, означающий, что Максим вошёл в неё анально, Сергей замер на мгновение. Его взгляд метнулся в их сторону, и он увидел, как Оля, плача, принимает своего Максима в самое сокровенное место. Эта картина, дикая и невероятно эротичная, ударила ему в кровь с новой силой.

Он резко вытащил свой мокрый от её соков член из влагалища Гали. Она, удивлённая, открыла глаза.

— Что? - хрипло выдохнула она.

— Перевернись, - приказал Сергей, его голос был грубым от желания: - Хочу, как они!

Галя, ничего не спрашивая, послушно перекатилась на живот, приподняв таз. Она поняла всё без слов. Сергей плюнул себе в ладонь, смазал член и грубо, почти без подготовки, приставил его головку к её анальному отверстию. Он надавил. Было туго. Галя вскрикнула и закусила подушку, но не сопротивлялась. Он упёрся и с силой протолкнулся внутрь, заполняя её узкий проход своей толстой, твёрдой плотью.

Она застонала долгим, дрожащим стоном. Сергей начал двигаться - сначала медленно, преодолевая сопротивление, потом всё быстрее и яростнее, вдохновлённый стонами Оли и хриплыми командами Максима. Он трахал Галю в задницу с той же неистовой силой, его бёдра шлёпали по её ягодицам, его руки впились в её бока. Галя, привыкшая ко всему, быстро адаптировалась, её стоны стали не только от боли, но и от нового, острого наслаждения.

Чувствуя, что конец близок, Сергей вытащил член. Галя, уже зная, что он хочет, мгновенно перевернулась на спину и взяла его в рот. Она сосала его яростно, жадно, её язык обвивался вокруг ствола, а рука работала у основания. Через несколько мощных толчков он кончил, заполняя её рот густой, горячей спермой. Она сглотнула, не проронив ни капли, потом облизала губы.

— Доволен? - просипела она, устало улыбаясь.

Он, тяжело дыша, лишь кивнул, падая рядом с ней.

***

В комнате повисла густая, тяжёлая тишина, пропитанная запахом спермы, пота и разлитого алкоголя. Казалось, все силы окончательно исчерпаны. Тела, залитые блеском испарины и белыми подтёками, бессильно раскинулись на ковре и мебели. Но в этом изнеможении тлел последний, отчаянный огонь. Алкоголь, допитый прямо из бутылок, разжёг в жилах тлеющие угли. Ребята, стиснув зубы, отказывались принять, что это конец.

Первым двинулся Женя, сохранивший свой заряд. Его взгляд, мутный от коньяка и нерастраченной ярости, медленно пополз по телу Оли. Она лежала на ковре, спиной к комнате, её поза была неестественной, безвольной. Свет от торшера выхватывал из полумрака линию её позвоночника, дрожащие лопатки, округлость ягодиц, на которых ещё блестели следы крема и спермы Максима. Она казалась хрупкой, сломленной и бесконечно доступной.

Женя, шатаясь, подошёл к ней на коленях, ковер шуршал под его коленями. Его руки, крупные и шершавые, легли ей на бёдра. Она вздрогнула, но не обернулась, лишь глубже уткнулась лицом в ворс. Женя наклонился, его губы коснулись её плеча, потом языка скользнул по влажной коже. Он не стал искать смазку. Он просто плюнул себе в ладонь, густо смазал свой член, а потом тем же мокрым большим пальцем грубо, без церемоний, втёр слюну в её покрасневшее, слегка приоткрытое от недавнего акта анальное отверстие. Оля ахнула, её тело дёрнулось, но она осталась на месте.

— Лежи! - хрипло прошептал Женя, и это было не лаской, а констатацией факта.

Он приподнял её таз, пригнул её спину, заставляя принять коленно-локтевую позу. Она послушно встала на колени и локти, её голова беспомощно повисла. Он приставил головку своего члена к влажному, тёмному входу. Уперся. Надавил. Сопротивление всё ещё было значительным - её мышца судорожно сжалась, защищаясь. Но Женя, ведомый грубой силой и азартом последнего шанса, упёрся сильнее. Медленно, неумолимо, преодолевая каждое микроскопическое сопротивление, он стал входить. Оля застонала - долгим, дрожащим, почти плачущим звуком. Её пальцы впились в ковёр, суставы побелели. Он вошёл наполовину, замер, давая её телу привыкнуть к чудовищной полноте, а затем вогнал себя до конца, пока его лобок не прижался к её ягодицам. Они оба замерли, тяжело дыша.

Потом он начал двигаться. Медленно, сначала, выходя почти полностью и снова погружаясь в эту обжигающую тесноту. Каждый толчок отзывался в её теле судорогой. Она не стонала больше - она хрипела, её дыхание срывалось на каждом вдохе. Женя ускорился. Его бёдра заходили в чётком, безжалостном ритме, шлёпая по её плоти. Он смотрел поверх её головы на остальных.

Они сидели на диване, слившись в одну усталую, разгорячённую массу тел. Галя полулежала на Сергее, её рука лениво гладила его грудь. Люда прислонилась к его другому боку, её взгляд был прикован к паре на ковре. Они наблюдали. Без стыда, без комментариев. Просто смотрели, как их общая, юная подруга принимает мужчину в своём самом тайном месте. В этом был какой-то странный, извращённый ритуал прощания. Сергей смотрел мрачно, его челюсть была напряжена. Максим же сидел, откинувшись на спинку дивана, и его взгляд был прикован к Оле. Его тело предавало его под полотенцем, наброшенным на бёдра, угадывался твёрдый, неприличный выступ.

Через несколько минут Женя, почувствовав, что его собственное возбуждение нарастает слишком быстро, замедлился и с хриплым стоном вытащил член. Он был блестящим, мокрым. Он посмотрел на Сергея.

— Твоя очередь - бросил он, отползая в сторону, его грудь тяжело вздымалась.

Сергей, не говоря ни слова, встал с дивана. Его подход был ещё более безжалостным. Он даже не смазал себя. Он просто подошёл к Оле, которая всё ещё стояла на коленях, дрожа, и грубо приставил свой огромный член к её уже растянутому, влажному отверстию. Он вошёл с одного резкого, мощного толчка, разрывая остатки сопротивления. Оля вскрикнула - коротко, отчаянно, и затем её голос сорвался в беззвучный хрип. Сергей не церемонился. Он схватил её за бёдра и начал долбить её сзади с такой первобытной силой, что всё её тело ходило ходуном, а по её спине катились градом капли пота. Он трахал её, как вещь, как последний доступный объект наслаждения в этой умирающей ночи. Её стоны стали тише, превратившись в прерывистое, хлюпающее дыхание.

Потом Женя и Сергей переглянулись. Молчаливое понимание прошло между ними. Отработанная схема. Вдвоём. Они мягче, но твёрдо уложили Олю на спину. Женя лёг на ковёр, его член стоял колом. Они приподняли Олю - её тело было гибким, как у тряпичной куклы, и медленно опустили её на него, насадив её мокрое, горячее влагалище на его толщину. Она застонала, её голова беспомощно откинулась назад, глаза закатились. Затем Сергей встал на колени между её ног. Он приподнял её бёдра повыше, раздвинул ягодицы, обнажив её растянутый, покрасневший анус, блестящий от влаги. Он направил свой член и, с сосредоточенным выражением лица, начал входить. Это было труднее. Оля закричала - хрипло, дико, когда он преодолел последний барьер и вошёл в неё, заполнив второе отверстие.

Она оказалась зажата между ними, пронзённая насквозь. Её тело выгнулось в неестественной, почти болезненной дуге. Казалось, это должно разорвать её. Но через секунду её крик перешёл в нечто иное. В долгий, дрожащий, почти печальный стон наслаждения. Её внутренности, сжатые с двух сторон, задвигались сами по себе. Волна шока и боли переплавилась во что-то невообразимое. Она почувствовала, как её клитор, прижатый к лобку Жени, загорелся новым, ослепляющим огнём. Её глаза, полные слёз, широко открылись, уставившись в никуда. Она была на грани нового оргазма, рождённого из самой глубины этого двойного вторжения.

Максим, наблюдая за этим, не выдержал. Он встал, скинул простыню. Его член стоял багровый и твёрдый, будто вылитый из камня. На его лице была смесь ярости, боли и неконтролируемого возбуждения. Люда и Галя, увидев это, переглянулись. Усталые улыбки тронули их губы. Без слов они соскользнули с дивана на колени перед ним. Они действовали синхронно, как отлаженный механизм. Люда взяла в рот головку его члена, её язык немедленно закружился вокруг уздечки. Галя опустилась ниже, взяла в рот основание и яички, её губы и язык работали у корня. Они создали вокруг его члена влажный, горячий туннель из двух ртов, их языки встречались, щёки терлись друг о друга, их дыхание смешивалось. Максим закинул голову, его руки впились в их волосы, он стонал, его бёдра непроизвольно двигались навстречу.

В центре комнаты Сергей, чувствуя, как Олю начинают сотрясать внутренние спазмы, не смог больше терпеть. Он издал сдавленный, звериный рык, вогнал себя в неё до предела и замер. Его тело затряслось в мощной судороге. Горячие, уже скудные струи спермы выплеснулись глубоко в её прямую кишку, заполняя её пульсирующим жаром. Этот внутренний взрыв стал детонатором для Оли. Её собственный оргазм накрыл её новой, немой волной. Всё её тело затряслось в сильнейших конвульсиях, её вагина судорожно сжала член Жени, её горло издавало только хрипящие звуки, а из глаз текли беззвучные слёзы.

Женя, почувствовав эти спазмы, вытолкнул её с себя. Оля рухнула на бок между ними, её тело билось в мелкой дрожи, совершенно бессильное. Женя встал над ней на колени. Он взял свой липкий член в руку и, глядя на её заплаканное, потерянное лицо, начал быстро дрочить. Через несколько резких движений он кончил. Белые струи спермы брызнули ей на щёки, губы, подбородок, одну каплю даже на ресницы. Она даже не моргнула.

В тот же самый момент Максим, доведённый до предела мастерством подруг, с хриплым, срывающимся криком кончил. Его сперма оказалась во рту Люды, немного попав Гале на губы и язык. Они, смеясь и немного давясь, делили его между собой, облизывались, их подбородки тоже стали липкими.

Наступила полная, абсолютная тишина, нарушаемая только тяжёлым, свистящим дыханием шестерых человек. Оля лежала в луже спермы, пота и собственных слёз, её прекрасное тело было испачкано, использовано и разбито. Но на её заплаканном лице, под белыми каплями, застыла странная, отрешённая улыбка - улыбка познавшей всё до дна.

Максим, опустошённый, стоял, опираясь о стену. Его взгляд нашёл её взгляд через всю комнату. Они смотрели друг на друга сквозь дым сигарет и тяжёлый воздух. В мутных, синих глазах Оли - пустота, полное принятие и что-то вроде горького, бесконечно усталого торжества. Всё было сказано без слов. Всё было сделано до конца. Их крымская идиллия умерла здесь, на этом грязном ковре.

Эпилог

Самолёт оторвался от крымской земли ранним утром. Девушки, едва успевшие на рейс, молчали. Галя и Люда почти сразу уснули в креслах, изнемождённые, но довольные.

Оля не спала. Она смотрела в иллюминатор на уплывающие вниз пляжи и сосны. В голове сами всплывали картины. Первые робкие ласки с подругами на даче. Жгучий стыд и волнение игры в бутылочку. Тёмные глаза Максима. Боль и восторг первой ночи. Песок острова. И наконец - липкий, душный хаос последней ночи в Симферополе, где её тело стало общим достоянием, а границы стёрлись навсегда.

Не было ни сожаления, ни грусти. Была лишь тяжёлая, странная пустота и чёткое понимание: той наивной Оли, что приехала сюда две недели назад, больше нет. Её оставили там, в Крыму, вместе с запахом моря, дешёвым вином и спермой.

Самолёт набирал высоту. Впереди был родной город, скучный и серый. Но Оля смотрела вперёд без страха. Она покорила здесь многое. Покорит и там. Спокойно облизнув губы, будто пробуя на вкус эхо прошлой ночи, она закрыла глаза. Путешествие заканчивалось. Начиналось что-то новое. И она была к этому готова.

Александр Пронин

1985 - 2026