Я не мог поверить в это. Отказывался верить, даже глядя прямо на доказательство в зеркале. Моя беременная жена, мать моего будущего ребенка, та самая чистая, светлая Василиса, которую я полюбил с первого взгляда... принимала в свой рот чужой, огромный, темный член. И делала это не из-под палки, не в отчаянии, а с тем самым томным, почти блаженным выражением в глазах, которое мелькало, когда она, тайком, проверяла, смотрю ли я.

Она думала, что я не вижу. Думала, я верю в эту жалкую ширму имитации, которую они с Артёмом так неуклюже натянули. И я бы не увидел, не случись этой роковой случайности с зеркалом. Не встань оно именно под этим углом. Не отрази этот проклятый кусок стекла то, что должно было остаться скрытым. А я увидел. И эта картина, выжгла в мозгу борозду, по которой теперь навсегда потекут мысли о сегодняшнем дне.

Ее глаза в те доли секунды, когда они встречались с моими... в них не было ни ужаса, ни отвращения, ни даже простого исполнения долга модели. В них было чистое, ничем не разбавленное наслаждение. Как у ребенка, который держит во рту самый вкусный в мире леденец и тайком, украдкой, смакует его, боясь, что отнимут. Она смаковала его. Его член. Его вкус, его размер, его твердость у нее во рту. И этот взгляд, этот миг молчаливого, разделенного со мной удовольствия, стал последней каплей.

Со мной произошло нечто невообразимое. То, о чем я читал в пошлых романах или слышал в похабных анекдотах, но никогда не считал возможным для себя. Я кончил. Просто сидя на стуле. Без единого прикосновения. От одного только вида, от осознания, от этой адской смеси унижения, ярости и запретного возбуждения. Это был не полноценный оргазм с судорогами и выбросом, а что-то вроде сухого, болезненного спазма, от которого все внутри сжалось, а потом рассыпалось в пыль. Я содрогнулся, чувствуя, как по ногам пробегает судорога, а в паху происходит тот самый тихий, постыдный взрыв. Я опустил глаза, уставившись в пол, боясь, что кто-то заметит мое состояние. Не знаю, видела ли это Василиса, увлеченная своим занятием, или Артём, поглощенный съемкой. Но Эдик... его властный взгляд, скользнувший на меня в этот миг, казалось, видел все. И в нем читалось презрительное понимание.

— Так... теперь меняем позу. Эдик, садись на кресло.

Голос Артёма прозвучал ровно, деловито, будто они только что закончили снимать натюрморт с фруктами. Кресло, то самое, зеленое, ретро, поставили так, что, когда Эдик, с мокрым от слюней Василисы членом, уселся в него, он смотрел прямо на меня. Его взгляд был открытым вызовом. Он откинулся на спинку, широко расставив ноги, демонстрируя свою наготу и свою власть. Его член, все еще возбужденный, лежал на бедре, темным, внушительным барельефом.

Василиса подошла к нему, за ней, как тень, следовал Артём с той же пушистой подушкой. Он положил ее на пол между ног Эдика и кивком указал Василисе место. Она опустилась на колени, опершись руками на его голени. Я понимал, что его член сейчас прямо перед ее лицом. На расстоянии вытянутого языка.

— Начали, – сказал Артём, но не так громко, как прежде. Его голос был приглушенным, интимным.

— Давай, Василиса. Начинай. Делай вид, как будто ты его ласкаешь языком.

И она начала. Ее голова совершила первое, медленное, поступательное движение вперед. Потом откат назад. Потом снова вперед. Так не двигаются при имитации. Так двигаются, когда делают это по-настоящему. Когда принимают в рот и начинают работать, стараясь доставить удовольствие.

Я начал слышать звуки. Сначала тихие, едва уловимые, потом громче. Мягкие, чавкающие, влажные звуки. Звуки ее рта, обхватывающего его плоть. Звуки слюны. Звуки наслаждения, которое невозможно подделать. И самое главное – взгляд Эдика. Он смотрел не на нее. Он смотрел на меня. Его темные, почти черные глаза были полны властного, откровенно презирающего торжества. Он наслаждался не только физически. Он наслаждался своим положением. Положением альфа-самца, который взял то, что хотел, на глазах у законного владельца. И этот владелец, жалкий, толстый, сидел в трех метрах и не смел пикнуть. Более того, он только что кончил в штаны, глядя на это.

Артём перемещался медленнее, смакуя кадры. Он не торопился. Его устраивал темп, который мы все, каждый по-своему, выбрали. В студии царила тяжелая, насыщенная густыми запахами и звуками атмосфера невозврата.

И вот это произошло. То, чего, казалось бы, не должен был ожидать никто, но, оглядываясь назад, понимаешь – это было неизбежно. Эдик резко запрокинул голову на спинку кресла. Его лицо исказила гримаса предельного напряжения. Мускулы на его мощных ногах заиграли буграми, напряглись до каменной твердости. Грудь начала часто, прерывисто вздыматься. Его рука, лежавшая на подлокотнике, вдруг метнулась вниз и опустилась на затылок Василисы. Не грубо, но твердо. Он не просто положил ее – он надавил. Надавил, направляя, углубляя, контролируя ритм.

Василиса замерла. Ее голова больше не двигалась самостоятельно. Она застыла в той позе, в которую он ее вогнал. В этой леденящей, полной невероятного напряжения паузе Артём весь превратился в один большой восторг. Он присел на корточки прямо перед ними, стараясь поймать в кадр ее профиль, его лицо, эту немую сцену насильственной... или добровольной.. отдачи.

Пауза длилась вечность. Потом Василиса, все еще под давлением его руки, сделала несколько коротких, судорожных движений головой вперед-назад. И резко выпрямилась. Она откинулась назад, сев на пятки, и ее рука инстинктивно потянулась ко рту.

Артём вскочил, как ошпаренный. Он не стал снимать дальше. Он быстро подбежал к стойке, схватил ее халат и почти бросил ей. Но прежде чем накинуть его на плечи, Василиса на мгновение прижала ткань к лицу. Быстро, украдкой. Я понял. Она вытирала лицо. Стирала следы.

Я сделал вид, что не заметил этого жеста. Уставился в пол. Эдик тоже неспешно поднялся, накинул свой халат и, не глядя ни на кого, вышел из круга света. На его лице была написана усталая, но глубокая удовлетворенность.

— Всё, стоп! – объявил Артём, и в его голосе прозвучала несвойственная ему усталость. – На сегодня, думаю, мы сделали достаточно. Вижу, вы уже устали, и лица... лица у вас уже не те. И огня в глазах, как утром, уже нет. Поэтому, если никто не против, продолжим завтра. В это же время.

Василиса, накинув халат и плотно его запахнув, избегала смотреть на меня. Она собирала свои вещи – лифчик, сумочку. Я понимал ее. Злости или ревности во мне не было. Их место заняло странное, ледяное спокойствие и... пустота. Глухая, бездонная пустота, как после тяжелой болезни, когда все чувства выжжены. Наконец-то это закончилось. Кончилось даже больше, чем я мог себе представить или допустить. Такого финала я точно не ожидал.

Но из-за этого иначе относиться к Василисе я... не хотел? Нет, не так. Я уже относился к ней иначе. Только это иначе было не в отрицательную сторону. Это было как открытие нового континента на карте знакомой страны. Шок, потрясение, но и жгучее любопытство. Я понял, что мне... мне все это дико понравилось. Не сам акт унижения, нет. А та буря чувств, что он во мне вызвал. Оказалось, что во мне спало это странное, извращенное чувство. Я даже не подозревал о его существовании. И в Василисе, наверное, тоже. Потому что сегодня она была сверхсексуальна. Несмотря на беременность, несмотря на стеснение, она смогла показать себя той самой дикой, необузданной натурой, которая, возможно, всегда в ней дремала. А ее взгляд... Как только я вспоминал ее глаза, смотрящие на меня в тот миг, когда ее губы были заняты другим, у меня мир уходил из-под ног. Какое это странное, горькое, пьянящее ощущение – чувствовать, как твоей женой пользуется другой. Видеть и знать, что чувствует она. И... радоваться этому? Нет, не радоваться. А принимать. Как часть новой, страшной и манящей реальности. Настоящая любовь? Или ее полная профанация? Я не знал. Мозг предлагал оправдание: «Настоящая любовь – когда ты можешь ради любимой сделать все, чтобы ей было хорошо. Даже... отпустить к другому». Но это была ложь. Я не отпускал. Я наблюдал. И получал от этого свое, черное, грязное удовольствие.

Дорога домой прошла в гробовом молчании. Василиса смотрела в окно, я – на дорогу. Дома было тихо, как после похорон. Я пытался начать разговор, сделать вид, что все нормально. «Как ты? Хочешь чаю? Устала?»

Она отвечала односложно: «Нормально. Нет. Да». Не было зацепки, крючка, за который можно было бы зацепиться, чтобы вытащить наружу то, что произошло. Мы поужинали, почти не разговаривая, и легли спать. В темноте, глядя на потолок, я чувствовал, как она лежит рядом, напряженная, как струна.

— Василиса? – тихо позвал я.

— М-м?

— Ты как? Как будто сама не своя.

Она повернулась ко мне. В свете уличного фонаря, падавшем в окно, я видел ее профиль, большие, широко открытые глаза.

— Я нормально, – сказала она, но голос ее дрогнул. – Просто... мне кажется, Олег, что мы заходим слишком далеко. И я боюсь... боюсь, что наши отношения с тобой станут другими. А я не хочу остаться одна с ребенком.

Теперь все встало на свои места. Она боялась не меня. Не моей ярости или отвращения. Она боялась себя. Боялась того нового, темного, мощного существа, которое проснулось в ней сегодня в студии. Боялась не справиться с этим голодом, с этой жаждой запретного. Боялась, что в следующий раз не остановится на имитации. Что сорвется с Эдиком по-настоящему. А я... я увижу это и брошу ее. Оставлю одну с животиком и разбитым сердцем.

Как же мне стало смешно в тот миг! Горько, истерично смешно. Вид ее, сосущей темный, толстый член, стоял перед моими глазами постоянно. Я не пытался стереть эти воспоминания. Они жгли изнутри, но я не хотел от них избавляться. Они были моими. Нашим общим, постыдным секретом. Но говорить ей об этом прямо я не мог. Это окончательно добило бы меня как мужчину в ее глазах. Как того, кто не только позволил, но и получил кайф от унижения. Получалось, мы оба хотели одного и того же – продолжить эту опасную игру, шагнуть еще дальше в темноту. Но оба боялись признаться в этом друг другу. Боялись разрушить хрупкий мир нашего обычного брака, который уже дал трещину, но все еще держался.

— Я люблю тебя, дорогая, – сказал я, обнимая ее. Голос мой звучал хрипло, но искренне. В этом была правда. Я любил ее. Любил ту, прежнюю, светлую Василису. И начинал любить – или бояться, или желать – эту новую, темную, неукротимую. – И никогда вас не брошу. Что бы ни случилось.

Мы обнялись крепче. Она поцеловала меня в губы. Ее губы были мягкими, знакомыми, родными. И в тот же миг я с невероятной остротой вспомнил, что эти самые губы несколько часов назад были обхвачены вокруг члена другого мужчины. Что они, возможно, все еще хранят его вкус. И от этой мысли меня снова затрясло изнутри, но уже не от оргазма, а от странной, болезненной нежности. Мы уснули быстро, погрузившись в беспамятство, чтобы не думать, не решать.

Но мозг не давал отдыха. Мне снились кошмары. Артём, огромный, как зловещий паук, бегал вокруг меня со своей камерой, беспрестанно щелкая затвором и ослепляя меня вспышками. А за его спиной, в полумраке, Василиса, все в том же белье, на коленях перед Эдиком. Я кричал: «Василиса, не надо! Остановись!» – но мой голос тонул в звуке щелчков. Она медленно поворачивала ко мне голову, и на ее лице был тот самый томный, затуманенный взгляд из студии. Но теперь в нем не было жизни. Он был стеклянным, невидящим, как у куклы. И он оставался неподвижным, пока я бился в паутине вспышек и щелчков.

Я проснулся в семь утра в холодном поту, с криком «Не надо!» на губах. Сердце колотилось, как молот. Василиса, уже сидя на кровати, смотрела на меня испуганными, огромными глазами.

— Олег! Все в порядке? Что тебе снилось?

— Да так... кошмар какой-то. Ничего страшного.

Сна уже не было. Осталось только тягостное предчувствие и липкий страх, смешанный с тем же самым, неистребимым возбуждением. Мы встали, и день пошел по накатанной: завтрак, душ, сборы. Но атмосфера была другой. Не тягостное молчание вчерашнего вечера, а нервное, заряженное током ожидание. Мы оба знали, куда едем. И оба, как мне казалось, уже не пытались себя обманывать.

По приезде в студию мы снова увидели черный «Гелендваген», стоявший у входа. И на этот раз за рулем сидел Эдик. Он вышел из машины, увидев нас, с широкой, белоснежной улыбкой. Он был в серых спортивных штанах и черной обтягивающей футболке, подчеркивающей каждый мускул. Выглядел он отдохнувшим, свежим и полным сил.

— Ну что, малыш, готова к сегодняшней съемке? – обратился он к Василисе, обняв ее за плечи с фамильярностью, от которой у меня свело желудок. Его рука сползла ниже и слегка, игриво хлопнула ее по ягодице. Не грубо, но однозначно.

— Готова, – бойко ответила Василиса, и в ее голосе я снова услышал ту новую, дерзкую нотку.

Мы лишь пожали руки. Его рукопожатие было сильным, властным. И его взгляд, мельком брошенный на меня, был тем же самым – презирающим, снисходительным. Он не видел во мне соперника, преграды, мужчины. Я был фоном. Нужным, молчаливым элементом декораций. Куда мне было тягаться с таким? Если я – ВАЗ копейка, ржавая и неказистая, то он – новенький, мощный, блестящий «Гелендваген». Все было очевидно.

Внутри студии снова царила деловая суета. Вместо кресла в центре уже стоял небольшой, но широкий диванчик в том же ретро-стиле, обтянутый темно-бордовым бархатом. И снова было зеркало. Его поставили сбоку от дивана, но как-то нелепо, не для отражения света, а будто специально для того, чтобы ловить отражения под определенным углом. Я подумал, что его, наверное, переставят позже. Но не переставили.

Артём действительно выглядел как заправский профи. Он быстро, четко расставил свет, объяснил Василисе и Эдику концепцию сегодняшней съемки.

— Сегодня будет больше... парности. Больше контакта. История развития отношений. От нежности к страсти.

Он говорил это, глядя на Василису, и в его глазах читался немой вопрос.

И затем он, как бы между делом, снова вернулся к вчерашней теме.

— Василиса, ну пожалуйста. Хотя бы несколько кадров. В стиле ню. Самых откровенных. Эти фото будут только для тебя. Для вашего семейного архива. Шедевр, который больше никто никогда не увидит.

Василиса сегодня была не так категорична. Она колеблясь посмотрела на меня, ища поддержки, разрешения, а может, и запрета. Но я просто отвел взгляд. Я не мог смотреть ей в глаза в этот момент. Не мог брать на себя эту ответственность. Я сдал полномочия. Отдал их ей. Или ему. Или Артёму. Уже было неважно.

— Хорошо, – тихо сказала она. – Но только с разрешения Олега.

Артём повернулся ко мне. Его лицо было серьезным, почти торжественным.

— Олег. Ты не против, если Василиса снимется ню? То есть... полностью обнаженной? Для нескольких кадров. Только самых художественных.

Он знал мой ответ. Он ставил жирную точку в этом вопросе, делая меня последней, формальной инстанцией. Заставляя произнести это вслух. Сделать последний, решающий шаг.

Внутри у меня все похолодело. Стало пусто и страшно. А внизу, в паху, напротив, все затвердело, сжалось в тугой, болезненный комок. Мой член, не унимавшийся с утра, теперь просто рвался наружу, требуя внимания, участия, разрядки. Он уже не понимал, что происходит, он просто реагировал на атмосферу, на запахи, на воспоминания. И на будущее. Я думал, неужели сегодня произойдет ЭТО? Неужели в мою Василису, в мать моего ребенка, войдет кто-то еще? Чужой, темный, огромный...

Невольно в голову полезли обрывки совсем недавних воспоминаний. Мы с Василисой пару недель назад ходили в женскую консультацию. Гинеколог, немолодая, опытная женщина, на вопрос Василисы о сексе во время беременности, можно ли и до какого срока, рассмеялась.

— Да вы что, деточка! – сказала она. – Нужно! Чаще! Это же естественный массаж, стенки влагалища растягиваются, тренируются. Ребеночку потом легче будет появиться на свет.

А потом ее взгляд упал на меня, на мое пузо, и в ее глазах мелькнуло что-то вроде сожаления.

— Только вы, папочка, будьте очень аккуратны. Главное – не раздавить.

Она сказала это шутливо, но укол был точным и болезненным. «Не раздавить». А куда там мне, с моими скромными размерами и этим животом, «растягивать стенки»? Мой член – так, пощекотать, поднять настроение. А вот член Эдика... Вот он – в самый раз. Для такого «массажа». Для такого «растягивания». В этом унизительном сравнении, в этом самобичевании, тоже таилось извращенное наслаждение. Я опускался на самое дно какого-то сексуального омута. Или, может, поднимался на какую-то новую, запретную вершину. Об этом я мог узнать только в конце. Только после сегодняшнего дня.

— Хорошо, – выдавил я наконец. Голос мой прозвучал чужим, далеким. – Только немного. И... осторожно.

Артём кивнул, как врач, получивший согласие на рискованную операцию.

— Конечно. Осторожность – прежде всего.

— Ну что, начали, – сказал он, но в его руках я увидел не только фотоаппарат. В другой руке он держал небольшую, но профессиональную видеокамеру на штативе. Он быстро установил ее на треноге чуть сбоку, нацелив на диван. Красная лампочка замигала, означая начало записи.

Интересно, для чего ему видео. Мысль об этом была мимолетной и тонула в нарастающем водовороте событий.

Василиса, получив окончательное «добро», казалось, сбросила последние оковы. Она стояла перед диваном, и на ее лице не было ни страха, ни смущения. Была решимость. И голод. Она расстегнула пояс халата и сбросила его на пол. Потом, не торопясь, сняла лифчик. Ее грудь, полная, тяжелая от беременности, выпрыгнула наружу. Соски были темными, налитыми. Затем ее пальцы задержались на резинке трусиков. Она медленно, чувственно, стянула их вниз по бедрам, по коленям, и ступила из них, как из лужы. И осталась стоять перед нами совершенно обнаженной. Ее тело было прекрасным. Округлый, упругий живот, полные бедра, соблазнительный изгиб талии. И это тело сейчас принадлежало не только мне. Оно было выставлено на всеобщее обозрение. И готово было к чему-то большему.

Эдик, не дожидаясь команд, тоже сбросил с себя одежду. Его тело, мускулистое и совершенное, контрастировало с ее мягкими, женственными формами. Его член был уже в полной боевой готовности – огромный, темный, напряженный, направленный прямо на нее, как орудие, готовое к выстрелу.

— На диван, – скомандовал Артём, не отрываясь от видоискателя фотоаппарата. Видеокамера молча фиксировала общий план. – Эдик, ложись на спину. Василиса... сверху. Но не садись на него. Ляг на него. Просто контакт тел.

Они послушались. Эдик растянулся на бордовом бархате, и Василиса, после секундного колебания, легла сверху, распластавшись на нем. Их кожа соприкоснулась. Светлая и темная. Мягкая и твердая. Ее живот лег ему на живот, ее груди прижались к его груди. Ее лицо оказалось рядом с его лицом. Он обнял ее за спину, его большие руки легли на ее ягодицы.

— Прекрасно... – шептал Артём, щелкая затвором и поглядывая на экран видеокамеры. – Не двигайтесь... просто дышите... чувствуйте друг друга...

Они лежали так, и я видел, как тело Василисы постепенно расслабляется, как она прижимается к нему все плотнее, как ее бедра совершают едва уловимое, инстинктивное движение, растираясь о его бедра. Я видел, как Эдик поворачивает голову и его губы находят ее шею. Он не целует, а просто прикасается к ней губами, дышит на кожу. Василиса зажмурилась, и из ее горла вырвался тихий, сдавленный стон.

— Теперь... Василиса, приподнимись немного. Сядь на него... но не на него, понимаешь? Сядь рядом. На бедро.

Она медленно приподнялась, перекинула ногу и опустилась, сидя на корточках рядом с его бедром. Его член, огромный и угрожающий, теперь лежал прямо у ее промежности. Она сидела так близко, что он касался ее внутренней поверхности бедра, ее самых сокровенных, теперь обнаженных, мест.

— Эдик... рукой... направь ее. Покажи, как должно быть.

Эдик не заставил себя ждать. Его рука скользнула между ее ног. Большой палец нашел то, что искал, и прижался к самому влажному, самому горячему месту. Василиса вздрогнула всем телом и вскрикнула. Ее рука инстинктивно вцепилась в его плечо.

— Да... вот так... – бормотал Артём, и его голос дрожал от возбуждения. – Теперь... очень медленно, Василиса... начни двигаться. Потихоньку. Трение...

И она начала. Сначала несмело, потом все увереннее. Она двигала бедрами, растираясь о его большой палец, о его ладонь, о основание его члена, который лежал рядом, будто ожидая своей очереди. Ее движения становились все более размашистыми, все менее контролируемыми. Ее голова была запрокинута, рот приоткрыт, из груди вырывались прерывистые, хриплые стоны. Она уже не имитировала. Она получала удовольствие. Публично, на моих глазах, от руки другого мужчины.

Эдик наблюдал за ней снизу, и на его лице была улыбка охотника, который видит, как зверь попадает в капкан. Его другая рука легла ей на грудь, сжала ее, поиграла с соском.

— Идеально... теперь... поменяем позу. Эдик, сзади. Василиса, на четвереньки.

Команды следовали одна за другой. Василиса, опьяненная ощущениями, послушно вставала на четвереньки на диване. Эдик вставал на колени позади нее. Его мощный торс нависал над ее хрупкой спиной. Его руки обхватили ее бедра. И его член, этот темный монолит, оказался вплотную к ее ягодицам, к ее открытой, влажной от возбуждения и его пальцев, щели.

Артём замер. Он смотрел в видоискатель, потом на экран видеокамеры, проверяя ракурс. В студии стояла тишина, нарушаемая только тяжелым, учащенным дыханием троих людей и тихим жужжанием аппаратуры.

— Василиса... – голос Артёма был тише шепота, но слышен каждому. – Сейчас будет самый главный кадр. Самый откровенный. Для истории. Ты готова?

Она, не оборачиваясь, кивнула. Ее спина была напряжена, ягодицы слегка подрагивали.

— Эдик... – Артём перевел взгляд на него. – Очень медленно. Очень аккуратно. Просто... вхождение. Для кадра. На сантиметр. Не больше.

Эдик кивнул. Его лицо было сосредоточенным. Он взял свой член в руку, направил его. Его темная, огромная головка прикоснулась к ее светлым, трепещущим губам. Василиса застонала, глубоко и безнадежно. Ее пальцы впились в бархат дивана.

Я сидел, не дыша.

И Эдик... сделал то, что от него ждали. Он подался бедрами вперед. Очень медленно. Очень аккуратно. Как и просили.

Но на сантиметр не получилось. Его член, скользкий от ее возбуждения и, возможно, от чего-то еще, встретил сопротивление, а затем... вошел. Не на сантиметр. Гораздо глубже. Плавно, неотвратимо, он стал погружаться в нее. Василиса вскрикнула – не от боли, а от шока, от невероятной, заполняющей все внутри полноты. Ее спина выгнулась дугой.

Артём не кричал «стоп». Он просто бешено щелкал затвором. А красная лампочка на видеокамере продолжала мигать, безжалостно фиксируя каждый миллиметр этого проникновения. Фиксируя мое молчание. Мое предательство. Наш общий грех.

Я видел, как ее тело приняло его. Видел, как он начал двигаться. Сначала медленно, потом все увереннее. Это уже не была постановка. Это был секс. Настоящий, грубый, животный секс моей беременной жены с другим мужчиной. И я мог только смотреть. И чувствовать, как в моих штанах происходит что-то липкое и постыдное, и как в груди разрывается на части все, что я когда-либо знал о любви, верности и себе самом.

Ну что мои "извращенцы" стало совсем жарко. А дальше будет ещё жарче. Я выполняю своё обещание и жду от вас ответной реакции, больше оценок, быстрее продолжение. А для тех кто хочет скорее узнать что там дальше я опубликовала 5, 6 и Конец на своей странице https://boosty.to/cuckoldpornstory

Добавляемся в анонимную группу телеграм, список участников скрыт, там рассказы появляются быстрее)))https://t.me/cuckoldpornstory